Родители наук

      В дороге Паку виделась некая связь между образом той девочки с ножом, Ким Тэхеном и собой. Абсурдные сопоставления эти довели мысли до того, что он начал сравнивать Юнги и того мертвого человека, которого зарезала девчонка. В самом деле... Парня уже окутал страх: не нависнет ли Мин над ним глыбой, что должна будет подавить Чимина, и не должен ли будет танцор, дабы защитить себя, проткнуть ему грудь или вдавить старшего в землю? Тем не менее мысли Пака так и не думали доходить до той мудреной, так сказать, абстрактной бестолковой параллели, которую подкидывало ему подсознание.       Заблудившись в глухих вопросах, как заблуждается порой в теориях литератор, жертва шизофрении, Чимин снова вынул записи свои, перечитал все с содроганьем и бросил тетрадь на землю. Такими вдруг дохлыми и ложными показались ему его мысли! И правильно поступил он, втоптав их тут же в грязь - ибо были они "одноноги", были рождены желанием отвечать из принципа.       Но на сей псевдо-философской почве могли родиться вещи гораздо хуже, и Пак, вдохновленный накатом злости, проклял свою молодость, а щеки его запылали от стыда перед самим собой.       Между тем в деревне он не нашел ни одного подростка, который мог бы голосить ночами - все они там были какие-то убитые и еле двигались. Где ж им было собираться в километрах от деревни и рвать горло подобно резаному скоту!       -Наверняка, дети эти были под твоим носом, да только ты упустил их. В этом и состоит трагикомедия жизни, - Юнги опять пустился в странные размышления, и Чимин хотел было уже закатить глаза. Мин продолжал:       -Да, трагикомедия... Вы можете не заметить очевидных вещей и лишь от этого оказаться в минусе, - при этих словах Юнги подмигнул.       "Что несет этот..? Слова его должны стать поучением всякому человеку, да только сейчас они не при чем", - пронеслось в голове Чимина (его уж не так смущала собственная агрессия по отношению к Мину), и, чтобы избавить себя от гадкого привкуса дурацких слов, Пак прилил еще больше клоунских размышлений, не знающих себе здесь места. Забавный малый.       -Даже если эти дети и обманули меня, в том нет ничего ужасного. Самый большой интерес в жизни - или же твоя трагикомедия - заключается во взаимодействии противоречий, в игре слабых и сильных, умных и глупцов. В полной мере способны вкусить все веселье этой игры отнюдь не опытные, а те пустые головы, которых обманывают и даже водят за нос, пусть те и не сознают своего счастья. Опытный или умный же видит обман и не дает себя обвести вокруг пальца - и потому он будет скучать от предсказуемости прочих. Но именно это и отмечает его как мудрого, сильного, способного выжить, - Чимин выдержал паузу. - И тут перед нами открывается закон естественного отбора, - здесь Пак, задрав нос и состроив предовольную гримасу, начал аплодировать сам себе и продолжил, чтобы уж наверняка показать себя мудрецом:       -Лгуны, подлецы, лицемеры, злодеи, те люди, которых до сих пор любили гнать и от которых так желает избавиться добрый "порядочный" человек, суть есть самый сок жизни в обществе. Избавьтесь от них, создайте ваш мнимый рай - и получите скучный ад.       Теперь мне думается, что совсем даже неплохо позволять этим двоим нести околесицу, которая пока что звучит совсем неуместно. Но запомните слова Пака, Читатель, ведь со всем дальнейшим в совокупности они сообразят большую комедию и при осознании обстоятельств ожидаемо сделается смешно.       Услышав все сказанное, старший прижал ладони к своему солнечному сплетению, другой рукой притянул Чимина и сердечно поцеловал в лоб.       -Смотри, чтобы эти самые лгуны тебя не погубили.       Танцору вдруг стало невыносимо жарко, он был смущен и очарован, но, сглотнув, сквозь дрожь в голосе выдавил из себя:       -Тогда это покажет, насколько я глуп. Между тем я чувствую, что вы (именно "Вы"!) меня уже обманули.

***

      -Получается, та девчонка стала убийцей? - Чимин опустился на землю и подобрал ноги под себя.       -А как иначе? Даже если бы она и защищала кого-то или оборонялась, какой в том смысл? Она теперь убийца и все тут - неизвестно откуда снизошел неписанный закон совести. Ничего ты с ним не поделаешь. В итоге совесть и страх так ее загнобили, что она... Угадай, что случилось?       -Продолжила убивать?       Предположение, уходящее от логики! Но на него Юнги с серьезными глазами кивнул Чимину.       -Великолепный, однако ж, анекдот, - подытожил младший.       Мин вздохнул, задумавшись и закусив губу:       -Многие люди говорят, что сгубили ее, бедную, вовсе не страх и совесть, а некие нравственность и идеология.       Пак, уступая новым незнакомым порывам в себе принципиально из усталости, взвился на это заявление:       -Что за ересь?!       -Кто-то однажды мне сказал, что она была одержима идеей пробудить "новое человечество" и дать начало "новому веку". Знаешь эти самые обновления, к которым приводят холодные войны? Вот о них и говорю. Но! Девчонка разбивалась об упрямцев, которые всегда затыкали ей рот. И тогда, доведенная и ментально слабая...       -Подожди, хен. Все это звучит для меня как предсмертный бред! Разъясни.       Мин покорно нагрузил младшего задачей приобрести в городе всяческую литературу: Ницше, Гессе, Достоевского и, быть может, историю человечества, войн и становлений. Он продолжил:       -Она не справилась с взрослением. И взялась за оружие. Ничего не стану разъяснять. Ты должен понять все сам, иначе мои толки отравят твои собственные мысли.       "Именно отравлением меня ты и занимался с самого начала, хен", - подумал Пак и попрощался вопросом:       -Той девочке никого не удалось "отравить", получается?       Молчание ему в ответ подтверждало мысль.

***

      За пару недель Чимин проглатывает все книги, которые смог найти и которые хоть как-то объяснили ему суть того самого "становления" и "войны ради обновления". По ходу чтения он абстрагировал и старался разжевывать всякую вычитанную мысль. А с тем все более четким становился для танцора образ Тэхена, все ярче сверкали его глаза и улыбка, полная безумия, откуда-то из темноты комнаты, из-за угла. Бывало и такое, что Чимину действительно начинало мерещиться: то тень мелькнет, то по стенам пробегут отпечатки ладоней, то ночью что-то коснется голого плеча, высунувшегося из-под одеяла. И этот крик... Каждую ночь один и тот же крик, будто тысячи демонов взвыли о жажде жертвы, будто кричали и стонали сами горы, а сухая земля рыдала от страха. Или, точно как что-то голодное и скользкое, пробиралась вибрация этого воя в самую грудь, в сердце, пробиралась и приобретала жуткие глаза, налитые упоением от ужаса, которые изучали всего Пака изнутри. Когда парень вставал по ночам от бессонницы, нечто черное, несомненно, ковыляло за ним.       И Чимин бы уже сделался шизофреником, если б не держал все время при себе эти книги, не одаривал бы свой страх трезвостью после чтения. И потом он забавлялся этой мистикой. С другой стороны, не было вещи более навязчивой, которая бы так долго занимала его ум. И временное помешательство следовало за ним, как за долгим здоровьем следует болезнь.       Со всем этим появилось и вдохновение.       Чимин медленно, но верно отучал себя противоречить принципиально или же заглушать ужасный привкус дурацких слов. Он также учился анализировать, "вскрывать" независимо от всего. Да если бы было это так просто!       Вся эта отвлеченность вернула Паку горячие чувства к Юнги, пылкую страсть к мукам ласковыми и необычными речами. И вот он уже звал старшего отцом, не от модных нынче пошлых подразумений, а оттого, что чувствовал, будто обязан тому своим "рождением". Говоря иначе, становлением.       Теперь мысли, идеи неустанно шагали по пятам Чимина и даже шли вперед него так, что он мог видеть только их нечеткие следы, слышать шаги, но не осознавать полностью их очертаний, лихорадочно гнаться за ними, сходить с ума в попытках догнать и обращать сию "болезнь" в путь к здоровью - так глубоки были его думы.       Как порядочный думщик, младший снова завел себе тетрадь. Еще одну. И еще. Они содержали всю его "наготу", набирающую силу изо дня в день, вместившую в себя грубую "правду" и элегантную философию. Рос и его слог - с вольной, полной силы руки Пак звучал подобно критичному джентльмену. Даже "отец", Мин, переносящий новое прохладное веяние от Чимина, не видел его тетрадей, не думал и надеяться на них, ибо и без того чувствовал, о чем с них писалось. Юнги верил, что это именно он вдохновил Чимина на мыслительное закипание, что плоды эти взошли именно на его земле.       -Я только знаю, что и после моей смерти родится кто-то, кто станет другом для моих мыслей, другом свободным, кто всяческий раз мог бы поспорить со мной, - сказал однажды Пак. И Юнги печально улыбался ему на это:       -Смотри, не обмани этого друга и не "отрави" его.       Тогда Чимин впервые попробовал себя в писательстве. Не имея совсем никакого литературного опыта, он, однако же, в запале расхаживал из стороны в сторону, гордо хмурился и размахивал руками, пробуждая вдохновение, а потом садился и записывал все, что в голову приходило. Нет смысла приводить его труды здесь - сплошная лабуда. Но лабуда эта обжигала сильным духом, "дыханьем основ жизни", как описывал ее сам танцор. Пак, вкладывая себя в строки, не иссякал, а подпитывался от них же. Завидно!       И вот как-то, исписавшись, воспряв и приблизившись к пику терпения своего, сам парень довел себя до того, что с горящими щеками и некой революционной песней в голове, под которую нервно подрыгивали его ноги, Чимин примчался к Юнги и с жаром заявил, что собирается выйти в люди, ибо чувствовал, что там его место; там, в живом городе Европы, его семя упадет на благодатную и благородную почву.       -Не только танцы, папа! Письменные труды также возведут меня к вершинам. Я наконец чувствую, что значит жажда "переродить человечество". Я уже слышу, как признают меня и ликуют люди.       Он уже и забыл про ту вещь, что удерживала его. Он не помнил о тайне Мина совсем.