Родители наук

      "Ничего прежнего в Чимине не осталось" - вместе со странной, поистине жуткой радостью пробрались эти слова во все существо Юнги. -"Теперь он готов".       Старший накинулся на Пака голодным волком, сгреб его руками и придавил к холодной земле. Он заглянул Чимину в глаза нагло, не боясь ни спугнуть, ни разозлить уже не того трепетного и верного своего младшего товарища, а изменившегося основательно, и через хрип прошептал:       -Ты уже ничего не боишься?       На это Пак бесстрашно вздернул подбородок и усмехнулся.       -Тогда слушай. Я знаю, что ты уже, верно, позабыл о том, что я обещал тебя поверить нераскрытую доселе ни перед кем мою загадку.       Мин вдруг отскочил в сторону, весь сжался, присев на корточки и обхватив себя руками ради пущей таинственности, закачался и тут по виду сделался таким жалким, что с Чимина слезла вся пафосная патетическая напыщенность. Он неожиданно ощутил себя жутко взволнованным.       Юнги продолжал:       -Боюсь, что мое объяснение обнажит нечто страшное, нечто, что блеснет лезвием над онемевшим козленком. Готов ли ты стать свидетелем? Готов ли?       Пак, как зачарованный, не отвечая ничего, приблизился к старшему и упал перед тем на колени с преданностью и верой во всем существе своем. Как мантру, Юнги беспрестанно шептал: "Спаси меня. Одно твое доверие, согласие избавит меня от этого ужаса, который откроется тебе". Старший смотрел на Чимина отчаянно, но некая сила, симфония безумия и мудрости метала искры из глубины его взгляда. И как умело заставил он собственный голос дрожать.       На все торопливые речи и молитвы Мина танцор отвечал короткими частыми кивками. Наконец он, не глядя на Юнги, одними губами прошептал: "Готов", и последний с улыбкой освобожденного усталого безумца взял лицо младшего в свои руки.       -Есть еще кое-что: я боюсь, ты сбежишь от меня... Могу я привязать тебя к дереву? Не мог бы ты спросить у жильцов веревки или цепи? Да? Хороший мальчик. Ну, беги. Беги, говорю.       Чимин со всей серьезностью кивнул и в лихорадке бросился за необходимым. Он чувствовал, что вот-вот перед ним раскроется тайна полуночных криков и странная жажда его будет утолена, и будет он спать спокойно, и подозрения рухнут! А чувство это снова ушло чуть дальше него, опьянило и надавило на душу. Губы мальчишки задрожали.       Жилец, сунувший ему веревку, смотрел на Чимина с каким-то ужасом и сочувствуем на лице, что еще больше возбудило любопытство танцора, и щеки его заалели.

***

      -Под этим холмом - я никогда не показывал тебе - вырыто небольшое помещение... Внимательно слушай, хорошо? Вырыто помещение, - сбивчиво шептал Мин, обматывая веревку вокруг тела младшего. -Когда все закончится, когда я покину это место, спустись туда. Понял? Спустись. Там есть записи, которые объяснят все, - он выдержал паузу, решаясь на вопрос. - Ведь ты любишь меня?       "Записи. Записи - то, чего я жаждал", - вертелось в голове Чимина. Помутнев рассудком, он едва-едва ответил улыбкой милой сквозь новый, по-майскому теплый страх, сквозь чудное волненье. Тогда Юнги надел на него сплетенный из сухих трав и веточек кустарников венок, как на невесту свою, и волнительно прижался ко рту его пылкими губами, а после - сел рядом.       Указанный венец должен был внушить Паку мысли о полнейшем доверии, вдохновить на мотив посвящения в доселе недоступное, на символичный "переход". Лично для Чимина он также стал бы венцом славы гордой, когда тот вышел бы в свет.       Смеркалось. И ближе к полуночи, временем этак между одиннадцатью и двенадцатью часами, зачем-то стали появляться жильцы. У каждого из них сердце сжималось и замирало, когда видели они связанного своего гостя с горящими любопытством и предвкушением глазами. Как смотрели они на него, как жалко было им! А Пак все замечал, от напряжения все чувства его обострились. Он испугался: "Почему они здесь? И к чему эти взгляды, вперившиеся в меня, как в несчастного ребенка под ножом..?"       Наконец Юнги поднялся на ноги и, встав на самую вершину холма, где вокруг него расселось семейство. В воздухе завибрировала его речь:       -Помни, Чимини, я был тебе сродни отца все это время, помни все, что я дал тебе, и как взрастил тебя, как нежно я тебя ласкал. И не забывай все это, если вдруг страх соблазнит тебя бежать от обещания, от ответственности, что возложит на тебя моя тайна! Но в какой слабости будешь ты уличен, вдруг струсив, какое горе и позор обрушаться на наши головы! А потому нет здесь места колебаниям; поклянись выполнить мою последнюю просьбу!       Пак, как в патетическом старании вырваться от опутавших его веревок, с силой дернулся вперед и прокричал обещания.       -Вот и прекрасно.       После сих слов Юнги, не говоря ничего боле, лег на спину и, сжав кулаки и стиснув зубы, зажмурился. Не успел Чимин ничего сообразить, как над старшим склонились все семнадцать голов жильцов и зубы и ногти их врезались в мягкое тело. Совсем не острые, они в конец растянули белую кожу и, утончившись, она наконец лопнула и на лица людей вокруг одиночным брызгам хлестнула кровь. Где те прежние гостеприимные хозяева, что то и дело приставали к гостю их для забавы? Вот они, с безумием в красных глазах! Ими двигало нечто прошлое, скрытое от глаз Чимина временем. Их умами правил далеко не голод, но что-то личное, соединяющее жильцов и Юнги в одну цепь некогда произошедших событий, и вот сейчас цепь эта гремит и скрипит ржавчиной, ударяя обоими концами по Паку.       Точно собачьими лапами драли они его тело ритмично, лишь бы добраться до всего мягкого внутри. Все разделяющие трапезу были полны откуда-то пришедшей ярости; как оборотни, с приходом ночи они озверели, вкус железа и соли перекрыл им все прочие чувства. Все и в воздухе пропахло железом. Только этого Чимин не чувствовал: его тут же стошнило, когда перепуганные глаза его выловили бордовые цвета среди темноты, и, захлебываясь в рвоте, он не осмелился поднять голову и взглянуть на все действо, однако краем глаза парень видел, как личинкой извивается Юнги под зубами и неистово корчится, отражая на лице весь изворот духа и боли.       -Пощадите, пощадите, - стонал он, и кричал, и хрипел, и задыхался. Кричал точно так, что со смертельным ужасом Пак вспоминал каждую свою бессонную ночь под крышей дома жильцов и отказывался верить, дабы не устрашить себя еще больше, что именно эти крики порождали в его воображении болезни разума, адские образы и сцены, волновали его фантазии, опускали на голову тяжкое каменное давление. Потому что по голосу узнать в этих воплях Мина было невозможно.       А все же любопытство пересилило Чимина, он поднял голову и... всё! Всё предстало перед ним в деталях, в ярких красках: и почерневшие пульсирующие органы, и кровавое озеро, и искаженное лицо. Пака снова вырвало, но глаз ему уже было не отвести. Он дрожал, пораженный, боялся вдыхать, его отвращало, но он смотрел во все глаза и продолжал смотреть даже сквозь страх и мысли: "Закончив с Юнги, точно кинутся на меня. Вдруг и со мной будет то же? "       В этот момент Чимин заметил над дергающимися головами собравшихся некий призрачный образ - видение обвело вокруг рукой, будто обрисовывая свои владения, и протянуло ее Чимину, сверкнув улыбкой. Танцор закашлялся, задохнувшись от страха, ибо стоял перед ним Ким Тэхен. Дух приближался с безумным отвратительным доверием; как с себе подобным, хотел он говорить с Паком, как на приемника смотрел на него.       Ким уже вплотную подошел к парню, положил свою руку ему на голову. Бедняга со страха зажмурился, но вдруг затихло все: пропал Тэхен, Юнги лежал, разорванный, без намека на жизнь, а жильцы, взяв с собой много мяса, глянули на Чимина такими виноватыми глазами! и ушли. Тишина.       Вдруг сам Пак, не избавившись еще от игры воображения, от ужасных образов, мечущихся птицами, прорвал внезапное молчание лесов неслыханной истерикой. Он был подобен молодому путешественнику, узревшему страшные обряды диких племен, он - жук под стеклянным колпаком, он - зритель, которому уготована пытка. И изнутри какая-то напыщенная, возбужденная, еще живая и обглоданная нравственность почему-то твердила ему без устали: "Предательство, предательство, предательство".       Бедный Чимин не знал вовсе, почему кричал он сам, и плакал от этого незнания и ужаса, и смеялся, точно сумасшедший или новоиспеченный солдат под пулями. Так кончилась эта ночь.