Родители наук

      То утро липло к телу своей холодной сыростью. Как смели плоские тяжелые облака ползти по серому небу, а трава, окрашенная грязью в темно-коричневый, - ластиться к ногам после всего, что природа видела этой ночью, когда, казалось, весь мир должен трусливо притихнуть и замереть? Скука и некоторая очаровательная тоска, должная принадлежать человеку хмурому и успокаивать, раздражали грудь Чимину, тянули веки его вниз, он готов был верить, что развернувшаяся перед ним сцена, и та была сном, полным символов и намеков, и что неплохо было бы его записать, да рука не поднимется. Он вдруг сделался рабом, смеющимся горько над собственной рабской судьбой. Пак вскинул голову к мокрому небу и, без запинки на размышления, на продумывания рифм и строчек, затянул:

-Лечу,

Волнуясь, море бьет о спину боль.

Я думал, по плечу мне будет эта роль.

Порхая в сумерках, кругом гляжу

И вижу стены. Близок свет.

Наивно смерть здесь нахожу.

Я буду подан на обед

Царицам ночи, Сатане

И парню ловкому, в беде

Который бы помог старухе,

Что раздавила весь мой род,

Крича при том: "Погибель духа".

Творенье бездны, сумасброд

И первой ветхой музы плод -

Что защитил я юным пóтом?!

Я, разрываясь, будто скотом

До этих пор себя являл.

Все потерял.

      Опять же, казалось бы, околодепрессивное его состояние здесь не имеет места быть, ему бы дрожать сейчас и громко сходить с ума, и песня его здесь не причем... Казалось бы.       Пак наконец глянул на Юнги. Что за страшно странный человек был он! Разорванный, облитый той ночью кровью, сейчас он спал на холме в целом теле своем, вытянувшись ровно, и кожа, и одежда, и трава вокруг были совершенно чисты.       Старший наконец продрал глаза и сел в забытьи, как лишенный всяких сил. Но вдруг сквозь ломку в теле вспомнил он о Чимине и на четвереньках подполз к нему, снял с головы промокший венок и глянул в самые глаза.       -Мой милый...       Не зная, что думать и чему верить, младший затравленным щенком вжался в дерево и, чувствуя, как скорый плач ему уже закладывает нос, начал дышать через рот, раскрыв пухлые губы. Мин, думая усмирить беспокойство Чимина, хотел поцеловать их шёлк, но передумал, остановившись в сантиметрах от лица Пака. Юнги было стыдно, что за столько лет ожидания этого момента, когда доверившийся ему человек познает его тайну, он не продумал защиты от того пагубного пустого состояния бездействия, страха и бесплодного угнетения, которые накрыли его друга. Так старший действовал точно вслепую:       -Ты ведь помнишь мои последние слова?       Чимин кивнул.       -И, верно, помнишь свое обещание?       Снова последовал кивок. Однако теперь Юнги, вместо того, чтобы огласить свою гарантированную ранее следующую просьбу, снял с парня веревки и с некой усталостью и досадой приказал:       -Готовься к тому, что поразит тебя вплоть до последней частицы твоего тела, и явись сюда тут же, как будешь готов принять это потрясение. Отдыхай.       И отпустил его,