Родители наук

      Сбежав в ту самую соседнюю деревню, в дом к сердобольной бабке, Чимин, однако же, не мог позволить себе большего и бежать дальше. Его терзал некий долг перед Юнги: младший оборачивал изнемогающий взгляд на тетради свои, коими впредь дорожил, как детьми, и думал: "Не было бы им жизни, если б не этот человек". Танцор неволен: потерянным детенышем целыми днями он расхаживал туда и сюда и звал Мина и по имени, и как своего отца.       Один, один! Какой ему новый мир, какая ему дальнейшая жизнь, если все сознание его осталось около кричащего холма? Эти крепкие нити не отпустят Чимина ни за что до тех пор, пока перед ним, обманутым и соблазненным еще большей загадкой, не сорвет свои завораживающие одежды целая картина, вся полная правда. Но как же странно возвращаться!       Наконец здесь ноги Пака давали ему покой, голова должна была быть тиха и он мог бы принять отдых, но спал ли он хотя бы? Нет. И в тишине сквозь дрему парень как и прежде видел тайные образы, сподвигающие его (или же соблазняющие) примчаться к Юнги и, выставив грудь вперед, прокричать о готовности своей, а после разобраться со всеми мучающими вопросами абсолютно.       В конечном счете терпение его лопнуло - бледный, с больной головой и сухими глазами, Чимин едва вышел из деревни, будто из-за символического порога, и встретился с решением: нечего уже боятся и нечему дивиться после всего ранее виденного. Бедняга совершенно отрицал ту вероятность, что происходящее на холме могло быть реальностью. Но и сном он это не мог назвать. Просто... болезнь, от которой он излечится, только в полной мере познав тайну Юнги.

***

      Как преобразилось лицо старшего, стоило ему заметить Чимина, как просияло! Однако же было совсем не ясно, притворяется ли он или со всей искренностью, со всеми песчинками души своей он счастлив видеть Пака. Мин сам не знал наверняка. Он подлетел к младшему, стиснул в крепких объятьях и вдохнул его запах.       -Пахнет освобождением, - прошептал Юнги.       -Надеюсь, освобождением не слишком дорогим.       -В самом деле, - Мин прищурился и вздохнул. - Я уверен, мои слова беспрестанно громом гремят в твоей голове и уже они, должно быть, въелись. И все-таки я снова буду просить тебя вспомнить. И не что-нибудь да как-нибудь, а вспомнить многое. Ну-ка скажи, что я говорил, привязывая тебя к дереву?       -О комнате под холмом, о страхе. И ты требовал от меня до сих пор неозвученную просьбу. Я помню все - мое состояние есть результат этой памяти. Посмотри только на меня.       -И не страшно тебе?       В кои-то веки младшему опротивели разговоры: ему лишь бы быстрее уже все разрешить и избавиться от давящего на мозг гнилого груза, пробить скорлупу остывающего "яйца":       -Просто огласи уже свою просьбу!       С просветленным лицом , полным надежды и мольбы, благой решительности, быть может, Юнги вытянул из-за пазухи и вложил в руку Паку старый ржавый, с гниющей деревянной ручкой тупой нож.       -Убей меня.       Тут в Чимине почти вскричал ошпаренный разум и почти проснулась вся набожная нравственность, от которой он уже долгое время воротил нос. В нем чуть ли не заговорила природа - как же это, убить себе подобного?       -Да как это?       Но недолго танцор мучился в растерянности, пораженный отданным приказом. Нет, все волненье в нем подавило нечто идущее в глубь него, ранее Чимину чуждое, однако теперь природнившееся настолько, что уже подчинило себе весь его ум. И что делалось с мыслями Чимина от взгляда Юнги! Теплые, искрящиеся счастьем глаза старшего и улыбка, перебирающая струны самого нутра, отравляли все попытки мыслить связно. Все больше убеждался Пак, что вокруг него плясала забавная болезнь. А потому он с криком замахнулся и с чувством вонзил нож в грудь, куда указывал ему Мин. В мгновение ока все завертелось, потемнело; преисполненный радости Юнги огладил голову младшего и тут же тело его рассыпалось, провалившись песком в темную пучину.       Чимин стал оживляться: с брезгливостью и вновь пробуждающимся ужасом он стряхнул оставшиеся песчинки со светлых своих волос и глянул вниз. Там со страшными воплями и громом неслись красные демонические реки, забитые людьми, с которых содрали кожу. Они протягивали бурые руки свои и, как спасителю, ласкали ноги Паку. Тот стал отпихивать их, будто наползающих пауков, и они взбесились: в ярости затянули парня в свою кипящую тесную реку и телами своими задушили его.