Фрагменты

Ханна, сильная и стойкая Ханна, которая четвёртый год изучает итальянский только в своё удовольствие, лучше всех играет в теннис, умеет стрелять из ружья и вязать носки, почти всемогущая, по мнению Кэти, Ханна, разломанной статуэткой валяется на кровати. Она не ноет, не воет и не рвёт всё подряд в клочья, а ведь так было бы гораздо понятнее и спокойнее для Кэти. Вместо этого Ханна неподвижно лежит и молчит. Временами скатывается в клубок и снова вытягивается в натянутую струну. Вчера Кэти заменила эфемерные летние занавески на тяжёлые шторы, которые должны бы защищать их от холодов. Но почему-то они совсем не помогают, скорее уж наоборот – охраняют окружающий мир от ледяной атмосферы этой комнаты. Уже почти на излёте весна, на улице плюсовая температура, а Кэти пришлось перевешивать эти грешные шторы по просьбе Ханны! Чёрт, она бы самолично её пристукнула, но уверена, что лучше от этого точно не станет. Кэти приносит для Ханны еду, чай, сладости, сигареты, ноутбук, всё что угодно приносит, прямо в постель, старается расшевелить, как-то привести в чувство, поставить на ноги. Что угодно, лишь бы Ханна снова стала прежней собой. Когда она в очередной раз игнорирует подношения Кэти без малейшей гримасы, девушка грязно матерится, швыряет стакан в стену и уносится в городские дебри, прочь из этой квартиры. Различные бары приветливо мигают перед глазами, сменяют друг друга, пока Кэти мечется по городу, заглядывает в чужие окна, представляет, как живут эти люди. В какой-то момент она хочет быть на месте кого-нибудь из них, но вовремя вспоминает, что у каждого в жизни своя боль, а у неё имеется в карманах ещё и много счастья. Окончательно решив не загадывать скороспелых желаний, пьяная в хлам Кэти засыпает в трамвае. Когда она просыпается, уже не день, но ещё и не ночь, лица людей кажутся совсем призрачными. Так и не сумев понять, сколько она проспала, Кэти выскакивает из неуютного трамвая на первой же остановке и понимает, что пора домой. Какими бы болезнями не пропахло гнездо, возвращаться всегда стоит. Кэти ловит такси, с удивлением обнаруживает в сумке какие-то деньги и благополучно расплачивается с водителем. Он похож на птицу, когда опасливо на неё косится и даже не пытается завести разговор. Такой странный водитель. Дверь подъезда никак не хочет открываться, всё этот дурацкий магнитный ключ, Кэти никогда его не любила. Приходится звонить в квартиру соседей и просить впустить, потом долго раскланиваться с ними на лестничной площадке, объяснять про неисправность ключа и обещать помочь, если вдруг что. Кэти подташнивает от всего этого, она резко обрывает бессмысленный разговор, открывает дверь и вваливается домой. Она почти запинается о порог, но вовремя выравнивается, торопливо снимает обувь и мчится в их с Ханной комнату. Ханна по-прежнему свёрнута в какой-то дикий, невозможно крошечный комок у стены. Конечно, так и должно было быть, но Кэти едва сдерживает обречённый скулёж и бежит в гостиную, поскальзываясь в носках на отполированном ламинате, валится на диван и рыдает, пока не начинает болеть голова. С подвываниями, от души, Кэти выплёвывает из себя всю накопившуюся безысходность с остатками влаги и соплей. И лежит там ещё долго, пока дыхание не выравнивается. Потихоньку она берёт себя в руки, умывается, кладёт грязную одежду в стиралку и заваривает мятный чай. Сама Кэти предпочитает кофе, но Ханна всегда говорила, что мята – лекарство от всех болезней. Кэти решает, что пора перестать чего-то требовать от Ханны. Наверное, стоит просто верить. Она проглатывает все обиды, напяливает любимую домашнюю футболку Ханны, ставит чай под кровать и тихонько ложится на край. Ханна кажется такой маленькой на их широкой кровати, что Кэти чувствует себя гигантом по сравнению с ней. И в то же время долговязая сутулая Кэти совсем не ощущает себя ни большой, ни взрослой. Больше всего на свете ей хочется, чтобы Ханна больше не истончалась и наконец была где-то ещё, кроме этой тёмной комнаты. Кэти хочется больше не чувствовать себя одинокой рядом с близким живым человеком. Она долго пялится в потолок и, в конце концов, засыпает. Кэти снится, как она вместе с Ханной забирается на странную отвесную гору. Они одеты в яркие костюмы альпинистов, и Ханна постоянно шутит, что любой уважающий себя грифон сразу их заметит и захочет подкрепиться. Кэти смеётся в ответ, в этом сне так хорошо, так легко и спокойно. Может, сон вовсе не это, а затянувшаяся депрессия Ханны? Это бы всё объяснило. Кэти хочет спросить Ханну, но они уже почти добрались до вершины, почти долезли, ещё вот-вот… Кэти слышит шуршание мелких камешков под ботинками, треск рвущейся верёвки, оборачивается и успевает заметить Ханну ещё совсем рядом с собой, а потом видит только яркий-яркий силуэт, тихо падающий в никуда. Ханна молчит весь бесконечный полёт, Кэти молчит тоже, наверное, так и надо. Ведь она снова упустила Ханну, потеряла её, позволила ей исчезнуть, не имеет совершенно никакого права на сочувствие к себе. В одиночестве Кэти добирается до когда-то вожделенной вершины, скидывает на землю рюкзак и оглядывается. Туман, везде туман. Кэти ничего не видит, да и не хочет, она ложится на землю и смотрит на сюрреалистично чистое небо, смотрит на небо, небо. Потолок вот-вот начнёт смотреть на неё в ответ, Кэти понимает, что уже долгое время просто лежит, не спит. Она потягивается, поднимается и подходит к окну. Уже утро, и на улице теплынь, а в комнате непривычно светло. Кэти замечает, что окно теперь свободно. Нет ни штор, ни занавесок, ничего. Пуста кружка, которую Кэти вчера оставила на полу, пустует и кровать. Девушка вдыхает полной грудью и тоже ощущает странную лёгкость и пустоту. Кэти выходит из комнаты.