17 неправильных решений.

Бессонница ночью. Ты орешь и бубнишь, всё летит к чёртовой матери. А я совсем в другой комнате, в другом подъезде И городе.

***

Кто-нибудь слышит меня? Я не сплю. Не могу. Правда. Каждый раз, когда наступает темнота, как на плёнке крутятся моменты с изнасилованием. Нет, я никуда не пойду. Не хочу. Правда. Каждый раз, когда наступает гробовая тишина — умираю. Говорить с кем-то тоже не хочу. Телефон давно на беззвучном. Все звонят, узнают как я. Но я не в порядке. Низкий поклон каждому. Двое суток сижу на кровати, курю. Могу позволить лишь это. Меня как будто вышвырнуло в море. Все смотрели и не кидали спасательный круг. У меня в душе пустота или отчаяние? Я хочу тишины и немножко пораскинуть мозгами. Жить дальше? Извольте, на пару суток. Я не могу жить с тем, что со мной произошло. Как меня пять мужиков за раз, как моё тело вскрывали ни раз. У меня тело в ссадинах и синяках. На душе разорванная рана. Я не прикасаюсь к себе. Моё тело потеряло срок годности. Я говорю сама с собой из жалости. Хотя, нет. От скуки. Если коснуться моего тела, можно почувствовать страх или боль? Я иногда боюсь, что, правда, можно. Когда-то и я обижала людей, ну, а теперь мы расплатились сполна. Когда в комнате тишина, я слышу стоны. Они давят на виски, днём ком в горле. Это не новая эра, это конец эволюции. Всё идёт в обратную сторону. Иногда, когда я сижу, чувствую кляп во рту. Не могу сказать ни слова, а руки сильно завязаны сзади. Меня прижимают головой к полу, а я не могу ничего поделать. Я очень слаба. Я не ела трое суток. В желудок не поступает вода, как и кислород. Ну, чистый. В доме уже всё прокурено. Один раз пыталась сходить в ванную. Каждые раз выхожу сухая. Не могу снять с себя одежду и прикоснуться к обнажённому телу руками. Мне всё противно и жить не хочется. Ночью у соседей уши в трубочку складываются, когда слышат мою оперу. Я кричу и плачу. Кричу и плачу. На меня смотрят люди, когда хожу по комнате. Перегрызла уже все ногти. В душе ноги вытирают прохожие. Часто записываю в блокнотик, когда думаю о той ночи. Пытаюсь сложить пазл правильно, но получается тяп-ляп. Я извиняюсь за свой поступок, но лучше будет так. Аманда ходила кругами, иногда подходила к столу и писала. Прощальное письмо? Отнюдь, нет. Её не давало покоя, что она слышала под утро (наверное). Стас Рамзи. Рамзи Стас. Кто это такой? Однофамилец? Хочется верить. В городе все связаны, а разбираться в этой грязи — больно надо. Перепутала рассвет с закатом. На начало третьих суток кофе на ужин и кофе на завтрак. Рассел ходила кругами, а иногда смотрела в стену. Голова болит. Дома молчание, иногда слёзы и отвращение к себе. Аманда считала, что она такую судьбу заслужила. Клин клином. Каждый час, когда прикрывала глаза, чувствовала вонь от паха. От этого снова вой, и соседи в своей конуре закрывали уши. Бороться за правду бессмысленно. Нет людей, которые подтвердят. Аманда не любила терзать себя, никогда не любила. Хотела жить у моря, с детворой бегать и в объятиях крепких засыпать. Покрыта сквозными ранами. Эй, пора бы и на улицу выйти? Три дня не видела света. Бедная девочка, сколько пришлось увидеть. Встречай людей матом. Твоя нервная система не будет в порядке. Аманда сидела и трогала свои шершавые руки. Раздались шаги, потом стук в дверь. Чувствуешь запах табака и кофе. Хотя, табак перебивал всё. Тук-тук. Люк стучал быстро и сильно на протяжении двух минут. Наверное, подумал, что её дома нет. Пробубнил что-то под нос, сел на корточки, просунул сквозь щель письмо. Пару секунд ещё был в таком расположении, а потом облокотился на дверь. Пальцами постучал по полу и опрокинул голову. — Мне кажется, что ты внутри, — Люк говорил достаточно громко. Аманда замерла. — Я не слышу твоё дыхание, тем более твоих шагов, но интуиция подсказывает, что ты дома. Аманда сидела на стуле и не двигалась. Руки устало свисали, а её взгляд был направлен на стену. — С тобой случилось что-то плохое, наверное. Я чувствую, что это так. Срабатывает датчик на калек. Ты должна знать, что это моя вина… — молчит. — Хотя, я это всё описал в письме. Возьми его, прочитай. Аманда вздрагивает и смотрит на дверной проём. — И я много что совершил плохого. Никогда не хотел, чтобы ты попала под этот список или пункт… Девушка неотрывно смотрит на письмо. Встаёт на цыпочки и делает пару шагов в сторону его. — Я схожу с ума. Моя шизофрения пробивается, и я не могу ничего поделать. Из-за этого я вспыльчивый и неуверенный в себе. Делаю глупости… Аманда делает шаг в сторону, потому что тень попадает на письмо. — Я не хочу, чтобы ты переживала…что-либо в одиночестве. Я такой идиот, повёлся на покер со Стасом. Замирает. — Он ведь показывал тебя по скайпу, но ведь в этот вечер ты должна была встретиться с мамой. Надеюсь, ты ещё у неё. Аманда кидает свой взгляд в сторону, потом на письмо. Делает нерешительные шаги в сторону исповеди Люка. Садится на корточки и тянет свою руку к письму. — Я дерьмовый человек. Не знаю, что хочу от жизни. Я просто существую и попадаю в неприятности. Глядите-ка… на моём лбу написано «неудачник». Мы сейчас просто дружим, но я тебя люблю. Пытаюсь скрыть, но плохо получается. Закрывает глаза и тянет письмо к себе. — Ты там, я это слышу. Если это не кошка, ты же любительница животных подбирать. Тебе плохо, чертовски плохо. С тобой что-то плохое сделали. Не хочешь разговаривать, потому что кнутом тело пробили…Ты тоже калека. Слёзы текут по щекам. Она прижимается к стене, беззвучно плачет. — Аманда, у тебя что-то щелкает в груди, когда вспоминаешь, что с тобой произошло? Кивает и закрывает рот ладонью. — Мне жаль. Хотя, тебе плевать на мои сожаления. Рамзи там с ума сходит, ходит по кладбищам. Безлюдным дорогам. Дрожит. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты же думаешь, что дома ты не в безопасности? Снова кивает и вцепляется в голову руками. — Я бы сейчас ушёл, но сила гравитации, Ватсон. Люк смеётся. — Меня сейчас иллюзия в виде меня дразнит. Какой-то анекдот. Знаешь, хватит. Открой дверь. Я хочу тебя обнять, прижать к себе. Подсел на тебя, хуже наркотика. От этого мурашки по коже. Сама прикоснуться к себе не может, а чтобы кто-то… Она свихнётся. На часах десять вечера. Девятое марта. — Мне больно от того, что я совершил. Не прощай меня только. Если простишь — будет болезненно. Так если ты не простишь, и я не смогу. А если попробуешь, то меня моя иллюзия с плотью сожрёт. Ты всегда будешь защищена. Не мной, конечно не мной. Блондином. Я покрываюсь мурашками, будто снова осень. Какой я дурак. Аманда плачет и скатывается на пол. Будто уже умерла. — Потому что мы теперь врозь. Ты меня не пускаешь к себе. Я в глазах твоих опустился. Ниже плинтуса, верно? — снова молчит. — Издай звук, что ты здесь. Молчит. Сжимает челюсть или зубы (не уверена). — Ты не здесь, ты далеко… — шепчет и кулаком прикасается к двери. Медленно проводит вниз, как будто она скользкая. — Мне так наболело. В голову лезут мысли, где ты и что ты. Как ты, в конце концов. Закрывает глаза. Прикусывает губу. Нет, глаза не на мокром месте. Душа не на том месте. — Пожалуйста, устрой перемирие. Скажи или напиши, что всё хорошо. Не напишет. Ей нехорошо. — Если с тобой что-то произошло, я их убью… Всех убью… И на этот раз своими руками! — крик души или что-то в этом роде. — Даже бог не простит. В кого сейчас верят? Не знаю. А у неё табличка на груди: «Не подходите. Не трогайте…». И он уходит, момент длится недолго, но для него вечность. Для неё секунда, но всё же. Она не напишет. Не позвонит. Не хочет. Руки дрожат. Они холодные. Держит письмо. Поднимается. Ну, медленно так. Слабость физическая и моральная. Включает свет и разрывает конверт. Знакомый почерк. Корявый такой. «Пиши попонятнее, дорогой». — говорит про себя и обратно сползает на пол. Глубокий вдох, такой же выход. «Влюбился в тебя в шесть лет. Случайно. Громкие речи наши о старости совместной. Пишу, и щёлкает что-то в груди. У меня тут торнадо в королевстве, ведь когда мы расстались, я потерял свою человечность. Пишу привет. Да. Привет, Аманда. Я самый глупый человек, которого ты только встречала. Когда получил наследство, не знал, что с ним делать. Ладно… я придумал план из семнадцати пунктов. Моя жизнь — это решение. Все семнадцать неправильных. Живу прошлым. Кстати, надеюсь, что буду счастлив. Нихрена не получается. Я испортил свою жизнь. Я пытался тебя заменить, да и вообще, хотел быть кому-то нужным. Не был. Это разрывает на части. Ну, (часто пишу ну, извини. Слово — зараза) я тебя и пытался заменить. Это было так отчаянно нужно (не умею писать красиво, получается недо-проза). Думал, что Элиссон поможет с этим справиться… а потом шизофрения взяла верх. Представляешь? Под давлением иллюзии нанял киллера. Глупое решение, знаю. За это себя не прощу, пожалуй, никогда. Потом всё пошло не так. Я вёл себя нелепо. Надевал пиджаки, рубашки. Пытался казаться чем-то значимым, важным. Когда принимал неверные решения. Убил преподавателя, маму чуть в гроб не положил… а Зака ментам сдал. Тебя потерял, снова потерял. Наркотики и алкоголь. Иллюзия, которая сводит меня с ума (даже сейчас диктует, что писать). Потом решил свести счёты с жизнью, потом начать заново. Якобы с трезвой головой продолжить действовать по плану. Ненавижу его в первую очередь. Потом проиграл все деньги Стасу. Поехал продавать дом. Звонок и мама просит помощи. Как тут не помочь? Я помог. Райт предупреждал меня, не отдашь деньги… близким конец. А потом тебя по скайпу показывают. Сердце забилось, впервые почувствовал. Это был так больно и остро. Мне страшно думать, что к тебе хоть пальцами прикасались. Теперь ты не отвечаешь на звонки. А я теперь потерял дар речи. Смелости нет признаться каждому, что натворил. Тебе пишу свою исповедь. Я пойму твою не охоту общаться со мной. Но, пожалуйста, дай знать, что с тобой всё хорошо. Аманда. Честно, люблю тебя. Не знаю, как попросить прощения. Но мне без тебя тяжело. Не разбираюсь, где день, а где ночь. Где луна, где звезда, которая так близко к Земле. Без тебя я не знаю, как жить и как быть. Словно выстрел в спину. Между нами пару километров, а я ненавижу расстояние. Как и три года назад ненавидел. До сих пор мурашками покрываюсь. Так странно, пишу и бьёт что-то в печени. А сердце бьётся. Бьётся. Но я давно не живой. Существую. Мне так неуютно. Тревожит. Представляю, что с тобой и как. Хотя, надежда не гаснет, что ты у матери. А худшее… господи, не могу написать. Обессилился. Закрываю руками лицо. Губы превратились в какую-то линию. Не хочу, чтобы тебе было больно. Не хочу, чтобы ты видела темноту. Принимаю как факт, что не дождусь от тебя письма в конверте. Не дождусь смс-ки: „Привет. Всё хорошо, вернулась домой от матери“. Или звонка: „Привет, хочу с тобой встретиться“. Тебе пришло письмо с моим корявым почерком. Ты читаешь о моих проблемах. Много строчек и не лелей. Не плачь. Это моя исповедь тебе.

Прости».

Умираешь в сотый раз. Так бывает. Аманда в который раз пробегает по последним строчкам. Не может не пролить хоть несколько слезинок. Берёт себя в руки и пишет три письма. Джею, маме и Люку. Через час закончила. Освободила себя от мыслей. Отпустило. Взгляд холодный, на сердце пусто. Собирается в павильон за цветами. Там старая женщина читает Аллена Стила. Щурится и перелистывает страницы. Когда Аманда зашла, она и взглядом её не проводила к цветам. Ей это и не нужно. Девушка прошла к растениям в горшках. Вот он. Борец клобучковый. Взяла абсолютно все и понесла на кассу. Старушка опустила очки и подняла бровь. — Зачем вам аконит? — В медицинских целях. В Оксфорде нас сильно парят, — охрипшим голосом говорила Рассел. — Ох, студенческие годы… — женщина повертела цветы. — С вас триста четыре фунта. — Подождите, забыла про розы… Она хватает семь букетов роз. Красных и белых. — Карта? — Давай, дорогуша, вводи пин-код. Девушка ввела несколько цифр. Старушка улыбнулась и поставила все цветы в два пакета. — Неси аккуратно. — Обязательно. Вновь она в своей квартире. Включает свет. Зашторивает окна. Её не успокоит совесть. Нет ни страха. Ночью она слышит стоны, не выстоит на этой войне. Падёт под первой пулей в небо. Руки трясутся. Пакеты падают. Горшки разбиваются. Разрывается на части, хоть кусай локти. Стоны не прекратятся. Руки не перестанут трогать её тело. Синяки не перестанут болеть, а она не перестанет орать. Уже не плачется. На столе пару писем. Она — роза. Расцвела благодаря любви одного человека. Не завянет. Шипы не поранят. Красота этого цветка необычайна. Пахнут приторно сладко. Она — сад с красными и белыми розами. Девушка берёт пакеты и несёт в ванную. Розы кладёт в ванную. Аконит рядом валяется. Аманда раздевается до чёрного кружевного нижнего белья. — Оно стоит того, — утверждает сама себя. Достает три горшка. Отрывает часть растения. С одного горшка, второго и третьего. Преподносит ко рту. Рот дрожит. Аманда открывает рот и горсть фиолетовых цветков жуёт. Выдавливает весь яд. Запивает водой из-под крана. Снова рвёт цветок на части. Закидывает в рот. Жует. Потом вода. Немного тошнит. Последняя горсть. Самая большая. Отрывает стебель, закидывает в рот и жуёт. Рот дрожит. Хочется выплюнуть. Назад нельзя. Глотает. Подавляет рвотный рефлекс. Тело пробивает дрожь. Желудок получил яд. Давно пора. Аманда Рассел ложится в ванную. Включает холодную воду (лишь бы розы не завяли). Тело гусиной кожей покрывается. Дыхание становится отрывистым. Закрывает глаза. Перед ней дом у моря. Деревянный. Старенький. Рядом сад из роз. Деревьев рядом нет. Солнце должно отдавать лучшие лучи весеннему саду. Аманда Бекер идёт в белом платье к берегу. Ветер ласково трепал её кудрявые каштановые волосы. Шаги уверенные. Все бури прошли. Перед ней замечательная картина. Темноволосый парень с зелёными глазами играет с детьми. Две девочки и три мальчика. Они скачут по волнам, щурятся от солёной воды и смеются. Таким звонким тёплым смехом. Монике было пять лет. Её кудри уже были по локоть. Лицо ангела. Губы аккуратные, среднего размера. Носик маленький, как у зайчика. А глаза… глаза папины. Зелёные. Что тут скрывать. Она девчонка озорная, бегает и брызгает Джереми. А Джереми словно копия шестилетнего Люка. Такой же активный, не отстаёт от Моники. Покрывает её тело песком и смеётся. Волосы короткие, не любит длинные. На отца насмотрелся. У Джереми была привычка прикусывать нижнюю губу. Ничего удивительного. Томас был на руках у Люка. Совсем малыш. Только этой весной впервые искупался в море (на руках отца, конечно же). Ещё было не понятно, на кого именно он похож. Но явно творенье великое. Дилан строил вместе с Джессикой песочный замок. Большой. Детки чудные. Стараются очень. Дилан был с мелкими кудрями. С острым носиком и изогнутыми бровями. Телосложения хиленького мальчика. Не удивительно, ведь ему всего четыре годика. Джессика наоборот унаследовала длинные и прямые волосы. Личико округленное. Глазки большие. Носик, соответственно, маленький. Губки аленькие. Сама девочка хрупкая. Она улыбается и кричит папе, чтобы он оценил их замок. Люк повзрослел. Возмужал ещё больше. Седина начала пробивать его волосы. Морщинки украшали его лицо. Шрама на лице уже не было видно, борода скрыла. Он поворачивается. Глаза наполнены счастьем. Он смотрит на замок, потом на неё и кричит. — Любимая, что ты думаешь о замке Виндивиль? Аманда накручивает локон на палец. Смеётся. Бежит к своим детям и целует Джессику и Дилана в лоб. Шепчет, что любит их и какие они молодцы. — Мам, ну ты чего меня целуешь! — говорит Дилан и продолжает откапывать тоннель. — Лучше посмотри, какую я дырищу сделал для машины своей! — Ты молодец, — через улыбку говорит Аманда. — Мам, а ты научишь меня плавать? — Конечно, — отвечает Джессике. Аманда встаёт и проходит через лёгкие волны к Люку. Берёт на руки Томаса и целует в щеку. Ребёнок гогочет, и миссис Бекер прижимает к груди. Люк обнимает Аманду за талию и шепчет: «Какая же ты, чёрт возьми, красивая». Пара смотрит на бегающих рядом детей и улыбается. Искренне улыбается. Аманда навсегда засыпает крепким сном. — Вот и закат, — сказал экскурсовод и посмотрел на окружающих. — Прекрасный сон.