Он - Дракон

      Сознательно или нет, мы всегда стоим перед выбором. Выбираем от спутника жизни до пачки сигарет. Сложный или простой — этот процесс происходит перманентно. Яркие этикетки, глянцевые обложки, красивые фразы, роскошный фасад. Что за всем этим? Не узнаешь, пока не развернёшь, не попробуешь, не пройдёшь бок о бок через радость и горе. Возможно, тебе повезёт, и очередной выбор придётся по сердцу. А если нет? Новый виток жизненной спирали — не привыкать. К тому же всегда хочется нового, вкусного, модного… незнакомого.       В голове так и зудит мыслишка: вдруг там, за поворотом, есть что-то интереснее и ярче? То, что происходит сейчас — уже одной ногой в прошлом, а тебе кажется, что настоящая жизнь впереди. Долгожданное и чарующее светлое, безоблачное будущее. Вот как раз его, «светлое и безоблачное», ты выбираешь, и оно обязательно наступит…       Потом.       Мы уже знаем, что «потом» — утешительное от «никогда», но продолжаем выбирать, списывая свою кипучую деятельность на некую призрачную эволюцию.       А ещё мы всегда что-то сравниваем, словно впитали это дело с молоком матери. Кажется, вместе с лейкоцитами, эритроцитами и всякой другой очень нужной дребеденью в нашей крови течёт жажда к сравнению. Пожалуй, самые замусоленные, первые приходящие в голову сравнения: лед и пламя, черное и белое, ночь и день.       Мы находим сотни аргументов, чтобы возвысить одно и утопить в дерьме другое. Одно дело — в споре с самим собой, но совсем другое, когда ведёшь диалог с собеседником. Бывало, охрипнешь, доказывая правоту, а по сути — кому она нужна? Мы слышим только себя и доказываем, по большому счету, свою точку зрения — только себе. Бывают вещи несравнимые. Совершенно разные по значению, некоторые явления настолько прекрасны, что мы теряем дар речи, понимая: все наши самые красноречивые слова — бессмыслица. Как, к примеру, самому себе доказать, что же все-таки краше: рассвет или закат?       Всё зависит от исходной точки.       Или ты встречаешь долгожданный, значимый в твоей судьбе день или провожаешь его прочь, чтобы погрузиться в вожделенную ночь.       Относительность — великая штука!       Жаль, что мы это частенько забываем и продолжаем равнять по линейке топовые цвета, минуя оттенки.       Библия рассказывает нам, как Создатель создавал сушу и воду, мужчину и женщину. И даже, чтобы Каину не было совсем скучно, он дал ему Авеля. Первая библейская братская любовь не получилась, и зло победило добро. На мой взгляд, ужасная трагедия, задавшая отсчет всем бесчисленным убийствам.       Что причина тому?       Выбор…       Господь сделал свой выбор, и овечки, жертвоприношение Авеля, пришлись ему по сердцу больше, чем огурцы, поднесённые Каином. Вот и вся история: «кузнец» убил «дыхание»* и стал вечным скитальцем по земле Нод**, а мы тысячелетиями стоим перед выбором и боимся ошибиться. Вдруг на нашу голову тоже есть свой Каин? Хотя, возможно, мы сами те скитальцы по земле Забвения? Бродим неясными тенями к востоку от Эдема и не можем разглядеть в тумане его благословенных очертаний.       Братская любовь       Всё относительно…       Братья Холмс разительно отличались друг от друга. Старший, Майкрофт, воплощал собой спокойствие и несокрушимую выдержку. Иногда казалось, начнёт гореть синим пламенем в десятке шагов от него Букингемский дворец, он достанет носовой платок, брезгливо прикроет им нос, чтобы не дышать гарью, и будет долго, методично общаться с оператором «Службы спасения». При этом он обязательно язвительно пошутит и припомнит пожар многовековой давности, что слизал и сожрал огромную часть средневекового Лондона.       Кстати, последствия того бедствия могли бы быть куда менее трагичными, если бы говнюк лорд-мэр Томас Бладворт сделал правильный выбор. А, может, бес попутал? Случилась та история как раз в 1666 году.       Но вернёмся к Майкрофту: да, безусловно, его мозг закипит от миллионов идей и планов по спасению, но он будет безоговорочно следовать инструкции, вызубренной наизусть за годы службы Короне.       Так и хочется снова вспомнить того, почившего в Бозе, лорда-мэра.***       Ко всему вышесказанному можно добавить лишь одно: каждый, кто хоть немного был знаком с Майкрофтом, убеждён — в «его смену» никакого пожара априори не может случиться! Майкрофт — и есть и правительство, и, соответственно, он сам — Букингемский дворец, а сгореть на работе в его планы не входит.       У Майкрофта Холмса была ядовитая, полная иронии улыбка — только краешки губ немного поджимались и едва заметно приподнимались. Никакого удовольствия собеседникам она не доставляла. В его странной, уничтожающей улыбке заключался весь мир, доверху забитый властью, деньгами и глобальными возможностями. Взгляд Майкрофта никогда не менял своего выражения: серый, ледяной и надменный. На холёном, породистом лице практически отсутствовала мимика. Вкупе с плавными, немного замедленными движениями, он походил на неспешного, сытого питона. Казалось, окружающие не вызывали в нём никакого интереса, а более того — они раздражали, унижали его достоинство своей чрезмерной глупостью и наивностью. Но, на самом деле, липкий взгляд серых глаз тщательно сканировал и прощупывал до самых костей. Майкрофт на высочайшем энергетическом уровне проглатывал тебя заживо, высасывал нужное и полезное, а потом осторожно сцеживал сквозь зубы ненужную, безвкусную оболочку.       Хочется добавить, что старший из братьев Холмс был воплощением аристократизма и эталоном классического викторианского англичанина. Немногословен, с острым, злобным юмором, франт, следующий всем модным течениям и имеющий привилегии во всех самых элитных модных Домах. Он обожал роскошь, шик и брендовые безделицы. Разбирался во всех областях: от политики до размеров нижнего белья оперной примадонны в Covent Garden****.       Всё это — было его работой.       Его работой было знать всё.       В паутине камер, подслушивающих устройств и шпионов всех мастей задыхался огромный многоголосый Лондон. Информация тщательно фильтровалась, и на письменный стол роскошного кабинета попадала папка с самыми жирными, сочащимися свежей, ещё не остывшей кровью, новостями.       Иногда Майкрофт дёргал за невидимые ниточки, и город отзывался: пугливо вздрагивал, прял ушами башен и небоскребов, косил стеклом окон и суетливо спешил исполнить приказ хозяина, как старый, преданный до последнего вздоха слуга. Но в большей части, Майкрофту Холмсу было достаточно пнуть это неповоротливое создание, подкормить нужной, вкусной жрачкой, чтобы понаблюдать со стороны за всеми его естественными процессами. Сытый, вальяжный питон имел умненького и весьма хитрожопого питомца, которого приходилось дрессировать и держать на коротком поводке в строгом ошейнике со стальными шипами.       Так для Майкрофта Холмса представлялся его Лондон.       Кстати сказать, и вся Британия.       Единственным раздражающим фактором в напряжённой, расписанной по минутам жизни был его собственный младший брат. Так повелось еще с детства, и сейчас, когда они стали взрослыми, проблема не разрешилась сама собой за давностью лет. Наоборот, она приобрела форму вечной чёрной тучи, которая нависла и грозилась затопить всё живое ледяным дождем с примесью отборного дерьма.       Шерлок был другой.       Он был другой не только относительно Майкрофта.       Он был другой по сравнению со всеми.       Его гиперактивность переходила все возможные и допустимые границы не только в приличном обществе. Даже бездомные попрошайки заплатили бы последние гроши, чтобы только не попасть в поле зрения этого вездесущего торнадо.       Шерлок был апофеозом многих вещей: сарказма, несдержанности, бестактности, громкости, наконец. Его истеричные всплески выматывали. Его приступы агрессивной злобы на фоне скуки и безделья доводили до исступления. Он был невыносим. Но при всех его совершенно гадостных чертах было в нём нечто такое, что заставляло окружающих впитывать каждое слово, брошенное им походя, как бросает дерьмо на твою голову жирный городской голубь. Можно было бесконечно проклинать себя, чувствовать себя унылым ничтожеством, но, как завороженные мартышки пред взглядом питона Каа, безропотно внимать его острым, режущим, как мачете, правдивым речам.       Шерлок был высокий, тощий и стремительный. Казалось, ему невозможно замереть на месте, он должен постоянно двигаться, давая энергию мыслительному процессу. Непонятные, лихорадочно блестящие глаза, меняющие цвет от зеленоватого до голубого, всегда возбужденно сияли из-под вьющихся прядей волос, спадавших на лоб. Его мимика была уникальна и выражала всё: от негодования до восторженного ликования. Но, при всём её богатстве, закатывание глаз в потолок и долгий шумный выдох со стоном были излюбленным способом выразить свое отношение к окружающему людскому планктону.       Резкий, непредсказуемый, не признающий авторитетов и правил. Шерлок казался танцующим на жарких углях по жизненному пути. Порой фаза возбуждения доходила до предельной точки, и Шерлок замирал, погружаясь в чертоги своего разума. Он с детства создавал незримые лабиринты в своей голове, складывая и методично заполняя самым ценным только ему известные хранилища. Информация, что неслась к нему со всех сторон, тщательно анализировалась и слой за слоем убиралась до нужного времени. Бывало, что он не покидал своих тайников по нескольку дней, лежа на спине с закрытыми глазами и едва заметно шевеля губами. Тогда Майкрофту казалось, что его брат снова маленький мальчик, спящий и видящий свои детские, волшебные сны о свободных драконах. Хотелось лечь рядом, обнять его и слушать мерное дыхание младшего брата.       Увы, это было невозможно.       Слишком велика была пропасть между ними, а опустить связующий мост мог только Шерлок. Так повелось много лет назад в морозную мартовскую ночь: Шерлок — ведущий, Майкрофт — ведомый. Единственным человеком на свете, способным заставить Майкрофта Холмса склонить голову и преклонить колени одним своим взглядом, был его младший брат.       Эту тайну не знал никто.       Если Майкрофта можно было сравнить с сытым питоном, то Шерлок походил на мгновенную вертлявую мамбу. Шерлок впивался в окружающих, как новообращенный, жадный до крови упырь. Высасывал информацию, выворачивал наизнанку и, мимоходом, скидывал в пропасть забвения. Ни одной самой ничтожной детали не могло ускользнуть от его цепкого, слизывающего все мелочи, взгляда. Его интуиция была развита на запредельном уровне. С его появлением сам воздух начинал вибрировать и сгущать потоки информации ему навстречу.       Лондон был и его город. Нервный от бессонницы, смердящий старыми ранами старый пёс. Но Шерлок знал, как его приструнить и наказать в случае ослушания.       И ещё одно отличие было у братьев, пожалуй, самое важное.       Лондон для Майкрофта являлся работой. Старший Холмс был умелым дрессировщиком, входящим в клетку. Он вскидывал хлыст, и зверюга—мегаполис послушно делал стойку на задних лапах, повинуясь своему укротителю. Главное, не показать слабости и не повернуться спиной к его горящим злобой и ненавистью глазам. Лондон — дикий и покорный, пока в твоих руках хлыст и оружие.       Шерлок любил этот город.       Он обожал его старые улицы, крыши и нелепые, новомодные стекло и бетон. Он выбрал Лондон домом много лет назад и прикипел всем сердцем, считая этот город своей крепостью. Он знал, что ни за что не предаст его красные кирпичи, его постоянные туманы с дождями, его грязную и чёрную Темзу. Он не откажется от этого города, как не плюнет себе в лицо. Он будет беречь свой Лондон — преданного, подслеповатого кобеля, и лечить его порой очень опасные раны. Он считал себя его хранителем, его Драконом, накрывающим крепостные стены невидимыми крыльями.       Бывало, он поднимался на крышу одного из старинных особняков на Whitehall и любовался своим миром, жадно втягивая трепещущими от возбуждения ноздрями горько-сладкий запах старины и дорожной пыли. Сердце начинало ныть от непонятной, разливающейся по телу тоски. Он был свободен от всех условностей общества, мира и социума. Он прекрасно знал, что вызывает недоумение и страх у дешёвых, никчемных людишек, что перебирают своими крохотными ножками там, внизу. Он сторонился и боялся этих странных, навязчивых, непонятных существ, опасаясь, что они заразят его посредственностью и глупостью.       Шерлок был вооружен самым сильным антидотом: одиночеством. Только оно могло спасти, сохранить и дать силы свободному, несокрушимому Дракону.       Динамика и статика — новая пара понятий для сравнения.       Машина, находящаяся в состоянии покоя и гудящая, выдавая всю свою мощь на износ.       Как ни крути, братья были одним целым. Невероятным созданием, в котором заключены две яркие, самобытные и такие неистовые сущности. Их слияние было похоже на Храм Святого Семейства, творение Гауди в центре Барселоны. Непонятное сочетание архитектурных стилей, огромное, поражающее воображение количество мелких, но с такой любовью и трепетом созданных деталей. Библейские сюжеты, волнуя переходами, разрывают сердце маленького человечка, что застывает у подножия громадины. Кажется, над тобой нависает и давит своим превосходством дешёвый, неясный китч — уж слишком мудрёно воплотил испанский гений свою мечту. Выплеснул на обозрение толпы свои самые жуткие и непередаваемые кошмары. Но, приглядевшись и утонув в этой пропасти слоистых переливов модерна, классики, востока, барокко, а потом забыв, как дышать, запрокинув голову к величественной, устремившейся в небесную синь, готике, осознаешь, как прекрасно и целостно это создание великого архитектора!       Так и братья Холмс, которые усложняли друг другу жизнь и выглядели для всех надменными чужаками, на самом деле были связаны прочными канатами. Неразрывными и неотделимыми.       Кстати, и законы физики нам в помощь: одинаковое всегда отталкивается.       После блестящего окончания Университета, Шерлок долго искал себя. Майкрофт в своих мечтах видел его на службе Короне, рядом с собой: ему представлялось, как они с братом, бок о бок, будут решать знаковые для страны проблемы. Но Шерлок лишь иногда, бок о бок, просыпался с ним в одной постели и снова молча исчезал в тумане городских улиц.       Тибет, Индия, Китай: Шерлок много путешествовал, впитывал новые знания, традиции, религии. Не веря ни в Бога, ни чёрта, он выставлял себя яростным агностиком, но тянулся ко всему духовному. Не для преклонения, нет. От скуки и желания докопаться до сути во всех проявлениях человеческих привязанностей.       Когда Шерлок возвращался в Лондон, то снимал квартиру и писал научные труды по химии и биологии. Статьи охотно покупались и публиковались в ведущих научных изданиях. Вроде бы всё налаживалось, но через пару месяцев хозяева жилья убедительно просили его съехать: слишком много хлопот доставляли владельцам его опасные, почти круглосуточные, эксперименты. Да и какой здравомыслящий домовладелец, абориген центра Лондона, а Шерлок арендовал жилье в приличных районах и старинных викторианских домах, потерпит в своем холодильнике отрезанные конечности, банки с органами и любовно взращиваемую плесень? Ко всему прочему, Шерлок не слишком беспокоился о технике безопасности, проводя свои химические опыты. Бывало, что среди ночи по дому начинало расплываться облако удушливого зловонного газа, или, ещё страшнее, крыло кухонного стола облизывало открытое пламя.       После того, как его в очередной раз в ультимативном порядке попросили съехать, он снова вернулся в дом Майкрофта.