02
19 апреля 2017 г., 22:06
Согрум-сити был таким же, каким его запомнил Хакс в последний раз — деловитым, самодовольным, никогда не спящим и возмутительно роскошным городом. Как человека, который всю жизнь провёл в жёстких рамках военной дисциплины, последняя особенность столицы Первого ордена раздражала Хакса больше всего.
В то время как миллионы кредитов, из которых, по мнению некоторых, состоял Старкиллер, рассеялись звёздной пылью, жители Согрум-сити продолжали швырять деньги направо и налево.
Пока Хакс ехал на заднем сидении представительского спидера, который забрал его из космопорта, он автоматически считал, сколько звеньев истребителей можно было бы построить и сколько легионов штурмовиков можно было бы обучить за стоимость зданий того или иного клуба, театра и торгового центра.
Получались астрономические цифры.
Скорее всего, жители Ядра и Внутреннего кольца, обработанные пропагандой Новой республики и Сопротивления, и не подозревали о таком. Они наверняка думали, что миры, находящиеся под властью Первого ордена, все как один напоминают казармы штурмовиков — утилитарные и аскетичные. Видели бы они, на что походил Согрум с его небоскрёбами, парящими садами, многоуровневыми эстакадами и исключительным, по мнению знатоков, разнообразием ночной жизни.
Беглецы из старого мира привезли все его грехи с собой.
Как говаривал один из сослуживцев Хакса: «Можно вывезти сенаторов из Корусанта, но Корусант из сенаторов — никогда». Это было особенно смешно, учитывая, что говоривший сам в глаза не видел бывшей столицы старой Республики.
Потребовалось больше часа, чтобы добраться от порта в район административной и деловой застройки, где находилась квартира Маратэль Хакс. Вдова бывшего члена Высшего командования и министра просвещения Первого ордена устроилась со всей роскошью, положенного ей по статусу. Пока лифт поднимал Хакса на уровень пентхауса, он успел окинуть скучающим взглядом расстилающийся внизу городской пейзаж, освещённый лучами двух полуденных солнц, и прикинуть, сколько пайков для рядового состава можно было бы купить за стоимость резной мраморной панели, украшающей стену лифта.
Кажется, подобные арифметические упражнения быстро входили у него в привычку.
Тихий звонок возвестил о том, что он поднялся на нужный этаж, и Хакс, развернувшись на каблуках, шагнул из лифта прямиком в просторный холл.
Пахло фруктами, где-то пели птицы, сквозь круглую витражную розетку в потолке лился солнечный свет, раскрашивая цветными бликами белые диваны и высокие растения с голубоватыми листьями, расставленные в больших кашпо по периметру холла. Хаксу потребовалось время, чтобы понять, где в этой импровизированной оранжерее можно найти дверь, ведущую во внутренние покои.
— Здравствуй, Армитаж, — раздался голос справа от него, и Хакс резко повернулся.
Мачеха явно тщательно готовилась к его приходу и сейчас ожидала его, будучи в полной боевой готовности. В юности Маратэль была неотразима, сейчас — величественна. Белокурые волосы, уложенные в обманчиво простую причёску, сдержанные украшения и длинное платье тёмных тонов, которое напоминало о том, что всего полгода назад она потеряла мужа, создавали образ отстранённый и изящный. Будто это не женщина, а ожившая статуя стояла сейчас в глубине холла, в точно рассчитанном месте, где пересекались свет и тени.
— Проходи, — поманила она и отправилась вглубь квартиры.
Хаксу не оставалось ничего, как последовать за ней на чужую территорию.
Пройдя анфиладу из нескольких комнат, они не встретили ни единой живой души — лишь пели невидимые птицы да протокольный дроид стоял у окна в одном из залов. Когда они наконец дошли до кабинета, у Хакса уже слегка кружилась голова от непривычных запахов, звуков и общей атмосферы засасывающей в себя неги. Это был совершенно чуждый ему мир.
Войдя в кабинет, Маратэль тут же направилась к небольшому бару.
— Спасибо, что всё-таки решил прилететь, — сказала она, наливая густое красное вино в два бокала. — Угощайся. На Ксалантосе начали заниматься виноделием. Не сравнить, конечно, со старыми альдераанскими сортами, но всё же получается неплохо.
Хакс едва пригубил угощение и тут же отставил бокал на ближайший столик. Он привык к более крепким напиткам.
— Мадам, давайте не будем разыгрывать тёплую семейную сцену и перейдём сразу к делу.
Маратэль бросила на него задумчивый взгляд и присела на обитую бархатом кушетку.
— Что ж, давай.
Она указала на контейнер, стоящий на консоли у стены:
— Вот там дневники Брендола. Его записи, которые на днях доставили мне, потому что в банковской ячейке истёк срок хранения.
Хакс подошёл и открыл контейнер. В нём лежал десяток небольших голопроекторов, рассчитанных на несколько часов записи.
— Откуда вам известно, что на них?
— К посылке было приложено сообщение от Брендола, в котором он объяснял, что делал эти записи на протяжении последних семи лет. С тех пор как…
— Как врачи поставили ему диагноз.
Хакс не обернулся, но слышал, как Маратэль одним глотком допила вино и отставила бокал в сторону.
Семь лет назад Брендолу Хаксу, тогда ещё члену Верховного командования, врачи вынесли приговор — сенильная деменция. В диагностический кабинет Брендола привело высокое давление и хроническая усталость, но глубокое обследование показало, что в его мозгу уже на протяжении нескольких лет происходили органические изменения, которые спохватившиеся медики уже не могли повернуть вспять. Пока дело касалось только расстройства кратковременной памяти, Брендолу удавалось держаться за кресло в Совете. Но как только симптомы усугубились — продолжала ухудшаться память, нарушилось восприятие и речь — его исключили из Высшего командования и с почётом препроводили на должность министра просвещения.
Время шло, но ни передовое лечение, ни экспериментальные препараты не приносили ощутимых результатов, и человеку, который когда-то стоял у истоков Первого ордена, становилось всё хуже. И скрывать это от общественности становилось всё сложнее. Когда однажды во время речи в лётной академии он забыл слова и несколько минут не мог понять, где находится, ему пришлось распрощаться и с этой должностью.
Хакс помнил большой сюжет в голоновостях, приуроченный к смерти Брендола Хакса, которая полгода назад наконец избавила его от мучений постепенного разложения личности. В том сюжете рассказывалось о многочисленных достижениях одного из отцов-основателей Первого ордена и о том, что новые руководители, безусловно, пойдут по стопам выдающегося патриота и воспользуются его богатым опытом… Хакс тогда даже не досмотрел сюжет, грязно выругался и тем же вечером ввязался с магистром Рен в ожесточённый спор, который довёл их сначала до тренировочного зала, а затем до медпункта.
У Хакса не было хороших семейных отношений с отцом.
Правдой было бы сказать, что у него вообще не было никаких семейных отношений с Брендолом Хаксом. Тот забрал его, пятилетнего, с Арканиса и увёз в Неизведанные регионы, где просто бросил на воспитателей. А сам принялся основывать Первый орден и карабкаться вверх по властной лестнице. Хотя, надо признать, это желание — стоять во главе и стараться забраться ещё выше — он своему отпрыску передал. Пусть Хакс и был незаконнорожденным сыном, но кое-какие уроки он впитал если не с молоком матери, то на примере отца.
Но сейчас, находясь в квартире своей мачехи и держа в руках коробку с посланиями от умершего человека, он испытывал одно желание — поставить контейнер и, не прощаясь с Маратэль, покинуть эту роскошную безлюдную квартиру, превращённую в душистый склеп светской львицы, и больше никогда сюда не возвращаться.
— И ради этого, мадам, ради нескольких пыльных голопроекторов вы вынудили меня покинуть передовую и прилететь сюда?
Хакс осторожно поставил контейнер обратно на консоль и опёрся ладонями на столешницу.
— Это последняя воля твоего отца, Армитаж. Об этом он написал в своём сообщении.
Обычно уверенный голос Маратэль сейчас звучал надтреснуто. Будто эта беседа тоже причиняла ей одни неудобства.
— Мне плевать на его последнюю волю, мадам! — наконец не выдержал Хакс. — Слышите, абсолютно плевать на желания человека, который всю жизнь плевал на меня!
Хакс в ярости развернулся к мачехе, но та уже стояла перед ним, и в следующее мгновение его щёку обожгло хлёстким ударом.
— Замолчи!
Хакс опешил.
Он в жизни не видел, чтобы безупречно владеющая собой аристократка родом из старой Республики позволила себе проявлять столь низменные чувства, как злость. Но сейчас лицо Маратэль дышало неподдельным гневом, безжалостно обнажавшим её истинный возраст.
— Замолчи, эгоистичный ты ублюдок!
Хакс почувствовал, как его губы растянулись в глумливой ухмылке.
— Кому как не вам об этом знать? Ведь трудно не заметить, когда муж тащит за собой в эвакуацию ребёнка любовницы, не так ли?
— Молчать! — Маратэль наградила его ещё одной сильнейшей пощёчиной.
Её причёска растрепалась, лицо покраснело, но в этот момент она выглядела по-настоящему грозной и по-настоящему живой. Реальной женщиной, а не идеальным образом из модного издания.
— Ты ничего не знаешь, но смеешь обвинять Брендола во всех грехах!
— Мадам…
— Закрой свой неблагодарный рот! — палец с остро отточенным ногтем упёрся Хаксу в грудь. — Ты не был с ним рядом эти семь лет, ты не видел, как он угасал!
— Можно подумать, вы лично выносили за ним судно — его обслуживали сиделки и дроиды.
Маратэль отшатнулась, и Хаксу на очень краткий миг стало её жаль.
— Ты даже не понимаешь, что он тебе дал, — бросила она.
— А что он мне дал? — спросил Хакс, чувствуя, как горят щёки. — Фамилию? Воспитание? Рекомендации по службе?
Хакс ощутил, что крепкий узел, в который он всегда стягивал неподобающие эмоции, вдруг начал распускаться.
— Да криффа с два! Он дал мне лишь взгляды в спину и всеобщую зависть! Как же, сынок того-самого-Хакса, ему просто так всё достаётся, ведь папочка расстара-а-ался, — издевательски протянул он и тут же снова ощетинился. — Он дал мне бессонные ночи, в которые я зубрил, и зубрил, и зубрил, чтобы не опозорить его имя и хоть как-то искупить своё происхождение! Он дал мне недостижимую планку, вечное недовольство собой, невроз, желание прыгнуть выше головы, стремление показать, что я хоть чего-то стою. Желание хоть раз получить одобрение отца и не получить его ни-ког-да!
Звон бокала, подпрыгивающего на месте от ударов кулака, которыми он подчеркнул последнее слово, кажется, немного отрезвил их обоих.
Маратэль отступила на шаг, вновь беря себя в руки.
— Как бы то ни было, он любил тебя. Тебя, неблагодарного, высокомерного и жестокого мальчишку, который даже сейчас не может повзрослеть и отказаться от детских обид.
Хакс прошёл к бару и, найдя бутылку бренди, налил и залпом выпил полстакана.
— Я вырос на этих обидах, мадам. Я построен на них, — с горечью выдавил он из себя.
— Мне ли об этом не знать.
Где-то под потолком по-прежнему пели птицы, в солнечных лучах, падающих из окна, танцевала цветочная пыльца, а запах сладких фруктов был настолько навязчивым, будто маскировал запах тлена.
Хакс стискивал в руке пустой стакан, жалея о каждой секунде, проведённой здесь. Он не хотел вспоминать прошлое — детство не было убежищем для его сознания. Он всегда стремился вперёд, в следующий день, в котором что-то обязательно изменится и обновится. Ему не нужно прошлое. Ни в виде своих, ни тем более в виде чужих воспоминаний.
— Брендол любил тебя, а я любила Брендола. И раз уж за все годы я так и не смогла подарить ему своего ребёнка, мне пришлось научиться любить чужого. Заставила себя это сделать. Ради него.
Хакс напрягся.
— Ты заберёшь эти записи. Будешь их смотреть или нет — твоё решение. Но записи ты заберёшь, потому что я выполню последнее желание человека, с которым прожила всю жизнь.
Хакс обернулся и увидел, что Маратэль уже полностью пришла в себя. Она знала его слабые места и была готова давить на них до тех пор, пока не получит желаемое. В конце концов, все они были из одной семьи, пусть и не родными по крови, и знали, как вынудить противника поступить по-своему. Поэтому Хакс поставил стакан, молча взял контейнер и, не прощаясь, направился к выходу.
— Ты получишь деньги на свои игрушки, Армитаж, — догнали его на пороге слова мачехи. — Играй. И да помогут тебе звёзды выиграть хоть немного покоя.
Хакс расправил плечи и шагнул за дверь.
