Так просто

– Ладно, – сказала она парой дней позже, выглядя так, словно приняла трудное и масштабное решение. – Поднимайся и пошли. Такасуги, с трудом пытавшийся продрать глаза, ответил на неё энтузиазм нечленораздельным хмыком. – Вставай, говорю, – её противный голос ввинчивался в мозг, вызывая головную боль. Её ступня пихнула его в лодыжку. Потом, сменив тактику, прижалась к ней и нарочито медленно поползла вверх, к внутренней стороне бедра. Такасуги, резко проснувшись, перехватил её в опасной близости от паха. – Да что тебе нужно от меня, женщина? – спросил он устало, садясь на постели. Ночи с каждым разом всё больше превращались в кошмар. На слишком коротком матрасе и почти отсутствующей подушке можно было только вырубаться, а не засыпать, но настолько, чтобы вырубаться, он с того самого первого дня больше не уставал. А может, причина была в том, что ему было неуютно засыпать одному в этом странном, непонятном ему месте, поэтому ворочался до тех пор, пока Гинко не приходила обратно ближе к утру. А может, дело было в самой Гинко. Ему слишком не хотелось обо всём этом думать и докапываться до причин. Она действительно совсем ему не нравилась – это единственное, в чём он был уверен, единственное, что он твёрдо знал. А то, как крепко на неё вставало, всё ещё было ересью, каким-то сбоем в программе. Виной тому был скандал и побег, одиночество, эта непривычная чуждая ему жизнь, неопределённость собственного будущего – что угодно, одно из этого или всё по очереди. Гинко, услышав его вопрос, широко и неприятно улыбнулась. – Я, – медленно, по буквам сообщила она, наклоняясь – Такасуги успел порадоваться, что сейчас на ней была не блузка с низким вырезом, а очередная выцветшая, потерявшая форму футболка, – собираюсь увести тебя далеко-далеко. На целых четыре этажа ниже. – На кой чёрт? – Понимаешь, дружок, – вкрадчиво начала она, кладя ладонь ему на плечо. – Бывает такое состояние, когда любому – что мужчине, что женщине – нужно просветление и... Такасуги вдохнул и выдохнул, потом неспешно досчитал до пяти. – Не хочешь сказать, чем ты уже успела закинуться? – поинтересовался он доброжелательно, по одному отцепляя себя её пальцы. Гинко хмыкнула. – ...и очищение. Несёт от тебя, придурок, пошли, я покажу где душ. Такасуги почувствовал, как дёргается у него щека, а следом за нею и веко. – А раньше, – прошипел он, – ты мне его показать не могла. Гинко обезоруживающе улыбнулась. – Это было бы не так интересно. Там же, кстати, наша самодельная прачечная. Поэтому, – она отвернулась, зарывшись в завалы в своём углу. – О, вот, нашла. Поэтому бери шмотки – с размером я, надеюсь, угадала – и пошли. – Гинко, ты… – Такасуги застыл, чувствую досаду и какую-то странную безнадёжность. Гинко по-свойски хлопнула его по спине. – Не волнуйся, они чистые, почти новые и не стоили мне ни йены. А вот полотенце я тебе найти забыла, возьмёшь моё. Такасуги машинально схватил тряпку, в которой угадывался далёкий, кое-как переживший сотни стирок лиловый цвет, и закинул её на плечо. Душевая представляла собой узкое помещение с надписью “только для персонала” на обшарпанной двери, хранившей на себе отпечатки чьих-то ботинок. Некогда светлый кафель пожелтел, между ровными квадратами расползалась ржавчина. Вдоль обеих стен шли кабины без шторок с хлипкими перегородками, на полах рабочих лежали потемневшие от воды деревянные поддоны. По центру комнаты стояла длинная скамейка с перекладиной и крючками для одежды, явно притащенная из раздевалки какого-то школьного клуба. Мимо Такасуги просеменила женщина в яркой шапочке, едва прикрывавшей бигуди, рядом, вяло почёсываясь, одевался какой-то грузный мужчина. – Никакой приватности? – заметил он. В своих словах он различал иронию, отчётливую и острую, как складной нож, оставшийся в куртке наверху, но быстро о ней пожалел. Гинко же, не обратив на него внимания, бросила на скамейку пакет с собственными вещами и безо всякого стеснения начала стаскивать одежду. Судя по всему, перспектива забраться под горячую воду приводила её в благодушное настроение – она немелодично напевала что-то себе под нос, раздевалась, стоя к нему не лицом, а боком, и даже не отпускала никаких шуточек по поводу того, что он всё ещё не хотел на неё смотреть. Такасуги дождался того, чтобы шорох рядом сменился шлёпаньем резиновых тапочек по полу, звуком открываемого крана и громкой руганью в адрес температуры воды, и лишь потом сам быстро избавился от шмоток, опостылевших ему за несколько дней непрерывной носки. В пакете, выданном Гинко, оказалось всё, что нужно: кусок мыла, пробник мужского шампуня с неразличимым названием, чёрные шлёпанцы – что удивительно, без котят или внезапных цветочков – даже одноразовая бритва и крохотный дезодорант. От её предусмотрительности становилось одновременно неловко и хорошо – Такасуги раздумывал над этой дилеммой не дольше, чем пару секунд, а потом тоже сбежал от навязчивых мыслей под слабые тёплые струи. Напор был неровным, и иногда скорее стекал по стене, чем бил в спину или в затылок, но стоять вот так, под водой, наслаждаясь почти забытым чувством уединения, было лучшим, что он когда-либо испытывал. Душный жар и сладкое ощущение чистоты разморили его; возвращаясь к скамейке, он чувствовал себя лёгким и невесомым. От лилового полотенца Гинко пахло лавандой – а может, ему только казалось так из-за цвета – и он позволял себе вжиматься в то лицом, пока руки почти без его участия высушивали волосы. Впереди него раздался восхищённый свист. – Ух ты, а у тебя большой, – заметила Гинко довольно. Такасуги нехотя стащил полотенце с лица, пытаясь понять о чём она; не сразу вспомнил, что полотенце у него было только одно, и то торчало на голове, а не на бёдрах. Он уже дёрнулся было прикрыться, но здравый смысл, до этого тормозивший от тепла и давнего недосыпа, вовремя посоветовал не глупить. Такасуги заставил себя распрямить плечи, продолжить движение, делая вид, что всё идёт так, как надо. Гинко рассматривала его внимательно и бесстыже, в её глазах мерцал смех. Она стояла, упираясь в скамейку бедром, одной рукой натягивала джинсы на голое тело. Такасуги успел заметить короткие волосы, белые и оттого почти неразличимые, скользнул взглядом выше к ничем неприкрытой груди. В ложбинке застыли не стёртые капли, соски затвердели – будто от холода, но кожа была гладкой и совсем не гусиной. Промелькнула глупая мысль, что лучше ему было всё же прикрыться, и тут же угасла – здесь и сейчас, с ней, это не было важно – его реакции, как и её, не скрыл бы ни один кусок ткани. Гораздо важнее было то, какого чёрта всё это значило, но ответа не было ни воздухе, ни на покрытых испариной стенах. Такасуги повесил на крючок полотенце, вытащил из пакета бельё и брюки. Гинко спокойно наблюдала за тем, как он одевается, потом наклонилась над своими вещами, выуживая из них знакомый тюбик. – Встань ровно, – сказала она бесцветно. Её выдавало лишь то, каким низким был голос. До рёбер дотронулись покрытые холодной вязкой субстанцией пальцы; футболку Гинко так и не надела и стояла так близко, что Такасуги чувствовал тепло её кожи. – Руки. – Эти почти прошли, – заметил он наконец, имея в виду синяки чуть выше ладоней. Его выдавало то же, что и её, это не вызвало удивления. – Пусть лучше так. Гинко отступила, закончив, он на автомате шагнул ближе, не позволяя разорвать расстояние. Дыхание смешалось, касаясь лица, в нос ударила клубничная отдушка её шампуня. Такасуги поднял руку, стирая капли в ложбинке, не дававшие ему покоя, сглотнул так, что стало больно горлу. – О, – произнесла Гинко, помолчав. – Я их не заметила. Они постояли так ещё немного – пауза затягивалась, переходя все границы, – а потом отвернулись друг от друга так синхронно, как если бы давно репетировали. Дни перебирались в дни, сложно отделимые и почти одинаковые. Синяки заживали, ноги привыкали поджиматься во сне, сам Такасуги привыкал ко всему этому: к вялому темпу их жизни, к тому, чтобы подолгу лежать, дожидаясь, пока на лестнице не зазвучат знакомые шаги. К тому, чтобы не провожать Гинко взглядом, когда она, одёрнув юбку и поправив грудь, уходила в ночную прохладу, чтобы развязно смеяться, оставлять следы помады на чужих резинках и членах, пригибать голову, чтобы не биться макушкой в потолок очередного авто. Он не разу не видел её за работой, но знал, как это бывает. Как это должно быть – тогда, в прошлой жизни, он пересмотрел достаточно порно. Как это должно быть – всего лишь грязнее, чем низкопробных постановочных роликах. Вечерами, не занятый ничем, кроме наблюдения за луной, проскальзывавшей мимо грязных окон, и нервным светом свечей, он позволял себе трепаться с жившими рядом людьми. Иногда трепаться значило слушать, позволяя выговориться, иногда говорить самому – о ерунде и реальности, о реальности, которая на самом деле была ерундой. А иногда трепаться значило просто молчать, сидя даже не рядом, а разделёнными метрами пыльного пола. Парень парой этажей ниже любил рассказывать про фантомную боль в ампутированной когда-то руке и зуд в самых подушечках пальцев, мужик с его этажа без умолку говорил о детях, лиц которых он даже не помнил. Ещё один смеялся, рассказывая, как потерялся в незнакомой стране и так и не смог отыскать путь домой. Женщина со слишком красивым, но измождённым лицом сидела у стены и странно, почти безумно смеялась, бросая под ноги проходящим мимо мелкие камни и непрерывно шепча “чёт или нечет”. В тот день Такасуги не сиделось на месте – полукруглые стены давили – и его не влекли ни разговоры, ни вечерние игры. Снаружи давно уже сгустились сумерки, звёзд было не видно, всё закрывали чёрные низкие тучи; ступеньки сами бросались под ноги. Его грызли не то скука, не то голод, не то желание никотина – желание же разбираться в причинах растаяло, даже не успев появиться. Фонари делали всё вокруг жёлтым, как топлёное масло, в воздухе висел запах дождя. Такасуги вдохнул его, сколько смог, вытащил из кармана смявшуюся пачку – он не притрагивался к ней с того момента, как вселился в эти гостеприимные стены, но картон всё равно успел истрепаться по краям. Ощущение тепла в горле было приятным, под него легко было идти, обходя те самые выбоины в асфальте, которые когда-то доставили ему столько проблем. То время, тот вечер, мысли, бродившие тогда в его голове казались ему далёкими, может даже не существовавшими в этой реальности. Когда он уехал из дома, вместо багажа у него были пяток просмотренных фильмов, пара путеводителей, кастет в правом кармане, пачка в левом и вера в то, что теперь он свободен и выгрызет себе новую жизнь. Как казалось теперь – в момент, когда он вошел в эти двери, позволяя Гинко вести себя за руку, он оставил снаружи всё, и не особенно об этом жалел. Парень в костюме утки раздавал на углу листовки местной забегаловки; Такасуги сошёл с дорожки, пытаясь решить, голоден он или нет. Асфальт выравнивался, давая возможность идти по нему, не рискуя что-то сломать, порывы ветра прогоняли прочь тучи. Такасуги на ходу складывал из листовки кривобокого журавля, сигарета, зажатая в зубах, догорала, посыпая пеплом и его, и одежду. У уха раздался шорох крылышек, Такасуги поднял голову, глядя на мотылька, чернеющего в густом фонарном свете. Ночь со всех сторон обступала их обоих. Он заметил Гинко внезапно, как будто их разделяла невидимая вспышка – вот до, в котором он не слышал горячечного многословного шёпота, и вот после, в котором он не только мог слышать, но ещё и прозрел. У мужика, с которым она стояла – почти лежала на капоте его безвкусной тёмной машины – были седые волосы и такая же светлая как у Гинко кожа. Вместе они казались двумя негативами одной и той же засвеченной плёнки, и один взгляд на них резал глаза. Гинко рассмеялась, сказав ему что-то. Такасуги, не различив слов, угадал по звучанию – таким тоном она обычно говорила похабщину, провоцировала, вытягивая наружу всё, что было в нём настоящего. Мужик не засмеялся и даже не улыбнулся; с лица Гинко пропало всякое выражение, она склонила голову к плечу, не слишком приятно улыбаясь. – Не хочешь трахаться, так вали, – сказала она; ветер донёс её голос и запах духов, смешанный с чужим – мужским, холодным и пряным. Её ладони легли на плечи, отталкивая, но он не двинулся с места. Потом его рука словно нехотя поползла вверх по бедру, задрала юбку, открывая вид на чулки и самый край белья, задвигалась грубо и резко. Заскрипела застёжка, послышался характерный шелест; лица Гинко было не разглядеть из-за седого затылка. Такасуги сделал шаг назад, отходя всё дальше и дальше к знакомой стене и столбам. Углы смятого в кулаке журавлика кололи ладонь, он разжал пальцы, роняя его на асфальт. Вздрогнул, наступив на пустую пивную банку, со злостью пнул её в сторону. Казалось, он смотрел на повторе один и тот же момент – недавно ему так же не хотелось быть с ней в привычном ей мире, видеть её в ситуациях, которые она, судя по всему, для себя считала обыденными. Такасуги отвернулся и уставился на фонарь, пытаясь различить мотылька, потерянного из виду. Он искал, но яркий свет жёг глаза, звуки же, шорохи, становились громче, обступая со всех сторон. Такасуги пошёл прочь, но ноги, словно отказавшись слушаться, понесли его всё быстрее и быстрее, пока наконец он не перешёл на бег.