your hand in mine (pt. ii)

Ты была с ней нежной? Я знаю тебя. Конечно же была. Ты открыла перед ней дверь, и улыбнулась своей очаровательной улыбкой, и твои поцелуи были мягкими. Ты была с ней такой же нежной, как со мной? Видела ли она любовь на твоем лице? В твоих глазах? Когда ты закончила, поцеловала ли ты ее в висок, прижимала ли ее к себе, позволила ли ей остаться на ночь? Одна из этих интриг – одна из них обязана стать чем-то большим. Однажды я окончательно тебя потеряю, и это страшно. Боже, Лекса, я в ужасе жду этого дня. Я даже не знаю, зачем я пишу это письмо. Я не собираюсь его отправлять. Даже если бы я отправила его тебе, ты бы все равно никогда его не прочла. Возможно, Анья права. Возможно, моя любовь правда больше ничего не стоит, ни для нее, ни для тебя. Возможно, ты тоже мне веришь. Возможно. Сегодня я хотела напиться. Я не могла прогнать из головы образы тебя с кем-то еще, и это ранило, и я хотела забыть. Но я не смогла. Я открыла бутылку вина, наполнила бокал и смотрела на него. И рыдала. Забавно – я думала, во мне больше не осталось слез. Скорее всего, однажды так и произойдет. Я вылила его в раковину. Я думаю, мне нужна эта боль. Я более чем заслуживаю ее, но еще она напоминает мне, зачем мне нужно двигаться дальше. Держаться за тебя. Или, возможно, мне стоит действительно тебя отпустить. Я так запуталась, Лекса, и тебя нет рядом, чтобы помочь мне разобраться. Я не могу поверить, что мы провели вместе всего лишь два месяца. Иногда мне кажется, что ты всегда была рядом. Помогала мне. Понимала меня. Любила меня. Не думаю, что я могу это закончить Кларк делает дрожащий, протяжный глубокий вдох. Уже почти час ночи. У нее осталось пять часов на сон, и после этого начнется новый день. Это должно было помочь. Но сейчас она лишь ощущает себя опустошенной, и она знает, что не сможет закончить. Поэтому она встает, сминает лист бумаги с написанными дрожащим почерком словами и оставляет его на кофейном столике. Она забирается в кровать и не знает, надеется ли она или боится не увидеть этой ночью Лексу в своих снах. // Каждую проведенную в одиночестве ночь она думает о Лексе в руках другой. Но она не– это не всегда ее основная мысль, если можно так выразиться. Ей нужно вести свою жизнь. Друзья, родители, преподаватели, занятия и смены в больнице, снова и снова. Снова и снова – но она никогда не останавливалась. Она продолжала двигаться дальше. Что бы ни случалось, она продолжала двигаться дальше, и именно это она делает сейчас; ее разум делает точно так же. Поэтому в те ночи, когда Лекса не появляется, она готовит ужин. Ест этот ужин. Переписывается с друзьями под притупляющий разум звук телевизора на фоне. Думает о том, что ей нужно прочитать, и о предстоящих вечеринках, которые она попытается пропустить, и о визитах отца к врачу. Ее мысли витают от одной темы к другой, и все словно в порядке и стабильно. Лекса не всегда в центре всего. Но она всегда здесь. Постоянный гул под ее повседневными заботами и впечатлениями. Она в ее голове со всеми остальными обыденными мыслями. Занятия и Лекса. Отец и Лекса. Что ей стоит приготовить на ужин и Лекса. Эти мысли не поочередны – они синхронны. Она может быть не единственной, о чем думает Кларк. Но она – единственная, кто никогда не уходит из ее головы, и она не хочет, чтобы она уходила, несмотря на то, как это больно. А это – это больно. Боль – еще одна из ее новых постоянных. В те ночи, что Лекса не с ней, это руки Лексы на чьей-то талии и резкая боль в сердце Кларк. Губы Лексы на губах другой женщины и рваная рана в груди Кларк. Какая-то другая девушка, греющаяся в улыбке, в объятиях и в мягких, легких поцелуях Лексы на остывающей коже; и горький ком в горле Кларк, отдающий слезами. Это больно, и она не хочет, чтобы это останавливалось, и возможно ей нужна помощь, но ее она тоже не хочет. В те ночи, что Лекса с ней, она с трудом удерживает себя от вопросов, задавать которые она не имеет никакого права. Ты помнишь их имена? Они знают обо мне? Встречаешься ли ты с ними еще раз? Хочешь ли ты встретиться с ними еще раз? Она сохраняет их для своих писем, сжечь которые у нее не поднимается рука. Иногда она оступается. Прямо как сейчас. – Уже уходишь? – Теперь ты собираешься к ней? К какой именно «ней»? Иногда ей хочется отключить свою голову. Лишь на секунду. Пальцы Лексы замедляются на верхней пуговице рубашки, и она осторожна, когда поднимает галстук с пола. – Надо кое-где быть, – отвечает она, настолько же резко и почти-язвительно, насколько прозвучал вопрос Кларк. Она не – она не хотела прозвучать требовательно. И она не произносила слова с такой интонацией, не совсем: они были мягко прошептаны в комнату, пока она с кровати наблюдала за Лексой, прижимая к груди тонкую простыню. Но их смысл не мягок, не предназначен для едва произнесенной фразы. Это то, о чем она не может просить. И она знает это, но иногда – иногда она оступается. Прямо как сейчас. – Просто – я приготовила ужин. Она не уверена, что Лекса восприняла эту информацию, но спустя небольшую паузу она отвечает. – Я знаю. Эм, запах – пахло приятно. В коридоре. – Лекса не смотрит на нее, когда произносит это, слишком погружаясь в поиск запонок. По крайней мере, именно на это похожи ее действия. Но они не ощущаются таковыми, и сейчас вновь все иначе; иначе от их обычных ночей, и поэтому Кларк решает попробовать. В прошлый раз она ничего не добилась. Но – что, если сегодня… – Это запеканка энчилада, которую т–, – ы так любишь, чуть не произносит она, но такой оговорки она не может себе позволить. – С, эм, курицей. – Она чувствует себя нелепо. Запинается на слове посреди предложения и описывает блюдо той, с кем она только что занималась сексом. Все еще голая под этой простыней. Это абсурд. Лексе, должно быть, тоже так кажется, потому что уголки ее губ дергаются, перезапуская сердце Кларк. – Это действительно отличная запеканка. Я помню, как однажды ее сожгла. Кларк тоже это помнит, и она не сдерживает улыбки, какой бы нервной она не была на ее губах. – Честно, – говорит она чуть окрепшим голосом, – я все еще не жалуюсь. В тот вечер им едва удалось избежать разрушительного пожара на кухне. В защиту Лексы, это была не ее вина. Они были так заняты, целуясь на диване, что не услышали таймер. Она все еще помнит виноватое щенячье выражение лица Лексы и ее поцелуи, скромные и смущенные, когда Кларк принялась ее нежно успокаивать. Еще она помнит, каким божественным был кисло-сладкий соус на ее губах, когда они выкинули блюдо и заказали китайскую еду. Ты можешь сжигать каждый наш ужин, если это вернет мне тебя. Она понимает, что пялится, лишь тогда, когда Лекса отводит взгляд, выглядывая в окно и тяжело вздыхая. Это самое большое количество эмоций, что Лекса проявляла перед ней с той самой вечеринки в больнице. Но она скорее предпочтет негодование и раздражение, чем ничего. – Я знаю, что ты делаешь. – Голос Лексы тихий, но она все равно пугается, услышав его после продолжительной паузы; но самое пугающее в нем – это эмоции. Неприкрытые и отчаянные. Полные боли. Это все, что они чувствовали, почти равнодушно думает Кларк. Это все, что они делали. – Что ж. Нас таких двое. – Откровенность приятна. Усмешка Лексы почти моментальна. Рассерженность. Рассерженность – тоже хорошо. Это ведь эмоция? А каждая эмоция лучше, чем ничего. – Да. Потому что это так правдоподобно. – Нет, Лекса, – она поднимается с кровати, избавляясь от простыни, потому что, ей богу, там нет ничего, что не видела Лекса. – Скажи мне, что я делаю? Иногда она оступается. А иногда она срывается. На лице Лексы заметно удивление, но его быстро заменяет едва сдержанная злость. Для того, кто не знает Лексу, неожиданно думает она, это бы не было заметно. Но она знает ее. Лекса раскололась и открылась перед ней, добровольно и бескорыстно. И затем Кларк вонзила в нее нож. – Вопрос, – слова дрожат на губах Лексы, когда она говорит, – вопрос не в том, что ты делаешь, а почему. – Она легко замечает, что Лекса пытается не сказать то, что следом произносит, но в итоге что-то в ней, что-то, о чем Кларк молилась и просила, чтобы оно в ней осталось, побеждает. – Почему – что ты хочешь? Что ты пытаешься из этого получить? – и, похоже, ни Кларк, ни Лекса не ожидают того, что происходит следом. – Твой отец жив и в порядке. Тебе ничего не грозит от меня и моих людей. Мы не планируем мстить твоей семье. Ты свободна дальше жить своей жизнью. Почему – почему ты это делаешь, Кларк? Лекса звучит разбито. Выглядит она тоже разбито; это в ее опущенных плечах и усталом лице. Но – Кларк вновь видит знакомый ей оттенок яркого зеленого, и ее сердце сжимается. – Что насчет тебя? – ее голос тихий и сильный. – Почему ты это делаешь? Почему ты приходишь ко мне? Почему мне все еще дозволено работать в больнице? Почему мне ничего не грозит от твоих людей? – с каждым вопросом она подходит чуть ближе к Лексе, продвигаясь плавными и медленными движениями. Лекса наблюдает за ней, как ястреб; но, с удовлетворением отмечает Кларк, она не отходит назад. – Ты знаешь почему, – продолжает она, не отводя взгляда от глаз Лексы. – И я тоже знаю. И я– ты спросила меня почему, и я поступаю так по той же самой причине. По единственной причине. – Она сглатывает, пытаясь успокоить свое сердце. Потому что – они наконец-то об этом говорят. И Лекса так близка, так досягаема, все еще закрытая, все еще раненая, но впервые за несколько месяцев настолько ее. – Ты права. Жизни моего отца больше ничего не грозит, как и мне самой. Мне больше нечего из этого получать. – Все стремятся что-то получить, будучи со мной. Будучи со мной. Она сказала – так это значит, что она думает обо мне с ней, действительно с ней– Вздох Кларк так резко застревает в ее горле, что она давится воздухом, кашляя. Это, должно быть, выглядит нелепо: она, голая, застыла посреди шага, кашляет, прочищая горло, но ей плевать. Слова Лексы пульсируют в ее ушах, спускаются к груди и взрываются, растекаясь теплом. Будучи со мной. Ей приходится тряхнуть головой, чтобы сфокусироваться на первой половине предложения Лексы. Если сегодня они честны друг с другом, то она собирается идти до конца. – Я знаю… Я знаю, что сейчас я – последний человек, которому ты станешь доверять. – Верно, – слова Лексы холодны, но ее глаза дикие. Почти испуганные, мечась между Кларк и дверью позади нее, словно она готова рвануть в любой момент. Скорее всего, так и есть. Что означает, что у Кларк заканчивается время. – Поэтому я это делаю, – спешно говорит она, делая два быстрых шага вперед. Лекса продолжает стоять на месте, но Кларк видит, каких это требует для нее усилий. – Я не – я не врала тебе до этого. Я правда не имею понятия, что я делаю. Все, что я знаю… Это то, что я хочу вернуть твое доверие, – Лекса дергается после ее слов, и Кларк приходится удерживать себя от последнего шага к ней, чтобы обнять ее – она уверена, что это не оценят. Не сейчас. – Я хочу вернуть твое доверие, потому что я–, – это сложно. Наконец произносить эти слова. Но она выдавливает их наружу, потому что Лекса выглядит такой бледной, а ее глаза больше на двери, чем на ней. – Я – потому что я хочу тебя вернуть. И я хочу тебя вернуть потому что я лю- – Кларк. – Она никогда не думала, что ее имя способно отразить столько вещей сразу. Отчаяние, и мольба остановиться, и злость, и боль и это ноющее желание, отдающееся в них обеих. Желание, которое Лекса в итоге отбрасывает в сторону. – Не надо. – Ее взгляд острый, прорезает Кларк до самых костей. – Я не хочу этого слышать. Я не хочу, ладно? – горькая, холодная улыбка играет на ее губах, когда она наспех заканчивает завязывать галстук и поправляет воротник. – Просто – не надо. Если ты хочешь продолжить, то мы продолжим, но дальше это никуда не уйдет. – Губы Лексы дергаются, и Кларк чувствует на языке соль, ощущая, как опадает выражение ее лица. – Если тебя это не устраивает, тогда я – тогда это конец. Она гордится, что ее голос почти не дрожит во время ее следующих слов, останавливающих Лексу в дверях спальни. – Твои запонки, – тихо говорит она. – Ты все еще не нашла запонки. Лекса не поворачивается, когда отвечает. Кларк полагает, что так проще прозвучать холодно. – Если ты их найдешь, то выкинь их. Или – поступай как хочешь. Это твое дело. – Затем она замолкает, и Кларк, которая забралась в кровать и теперь таращится на свои колени, наблюдая за медленным появлением маленьких мокрых пятен на простыне, уже почти уверена, что Лекса растворилась в воздухе, когда та вновь начинает говорить. Все еще холодно, но мягче. Снег заменяет лед. – У тебя есть мой номер. Когда ты примешь решение – дай мне знать. До этого момента я перестану здесь появляться. – Она слышит тихое шуршание. Едва заметный вздох. – До свидания, Кларк. Шаги становятся все более отдаленными, и когда дверь наконец захлопывается с тихим щелчком, она наконец плачет. // Она не пишет ей неделю. Лекса ясно дала понять, что она не готова к извинениям и признаниям Кларк. Не готова, мысленно хмыкает Кларк. Она не хочет их. Не ври себе. И, поскольку именно это и выходит из-под кончиков ее пальцев каждый раз, когда она открывает чат с Лексой, она ей не пишет. Лекса не хочет слышать ничего, что выходит за рамки случайного секса, и Кларк, как оказалось, не готова полностью поддаться и стать для нее лишь этим. Раньше у нее была дикая, глупая надежда, что со временем Лекса ее простит, но – теперь, когда она об этом думает, почему Лекса должна так поступить? Она не сделала для нее ничего, что доказало бы ее верность. Разводить перед ней ноги – не самый лучший способ вернуть доверие, горько говорит она самой себе. Это все, что она делала. И сейчас у нее нет ни малейшего понятия, как она должна поступить. Поэтому нет. Она все еще ей не написала. И, будучи верной своему слову, с тех пор Лекса к ней не приходила. У нее ни одной гребанной идеи, что ей сейчас делать. Как она вернет ее назад, если Лекса того не хочет? Она не возвращает ее. Она отпускает. Позволяет ей самой залечить свои раны. Позволяет ей найти для этого кого-то еще. И она больше никогда ее не увидит. Вот, что она должна сделать. Вот, что ее мать скажет ей сделать, и вот, что тоже поддержит ее отец, если бы она рассказала им обо всем. Но она молчала. Единственные люди, которые знают о Лексе и ней – это Лекса и она. (Она получает какое-то ненормальное удовольствие от того, что это только между ними двумя. Никто не может к этому прикоснуться. Анья, Рэйвен, мама, папа, бесконечный поток девушек в спальню Лексы и обратно – никто из них не может к этому прикоснуться. В каком-то тронутом плане эта часть Лексы ее, и только ее.) Вот только она не написала ей и чувствует, как Лекса ускользает сквозь ее пальцы. Возможно, ей наконец стоит кому-то об этом рассказать. Возможно, ей действительно нужна помощь разобраться во всем этом бардаке, потому что Бог свидетель – она не способна справиться с этим в одиночку. Больше не способна. Но кому она расскажет? У Рэйвен есть свои проблемы. Октавия не поймет. Она скорее всего скажет что-то про Лексу, и они поссорятся. Маму она не рассматривает по той же причине. Папа? Ему нельзя испытывать слишком большой стресс. Она не хочет, чтобы он волновался. Ему нужно отдыхать, а восстановление займет еще много времени. Кроме того, сегодня они впервые за несколько месяцев идут ужинать в ресторан. Если бы она хотела поделиться с ним своей проблемой, то точно не сегодня. Поэтому она натягивает улыбку, заезжает за родителями и везет их к какому-то ресторану, в который давно хотел сходить отец. – Это сюрприз, – говорит он, когда они, в особенности Кларк, требуют сказать, куда он их ведет. – Это кое-что новое, но, думаю, вам понравится. Поверни вот здесь. Она поворачивает. И еще раз, и еще раз, и когда они всего в квартале от того загадочного места, ужасающая догадка проносится в ее голове. Но этого не может быть. С чего бы ее отцу интересоваться русской кухней? Однако, по какой-то причине… – Это ресторан русской кухни! – объявляет Джейк, когда она останавливается перед заведением. Она уже знает его. Потому что она здесь была. У Судьбы больное чувство юмора. – Оу, – заинтригованно говорит ее мама с заднего сидения,– я понятия не имею, что она из себя представляет. – Я тоже, – кивает отец Кларк, открывая дверь и медленно выходя из машины. – И поэтому я хотел ее попробовать. Я хочу, чтобы мы каждую неделю делали что-то новое. – Он потягивается и делает глубокий вдох, улыбаясь и открывая дверь для ее матери, и Кларк не сдерживает улыбки, пока ее мысли суматошно носятся в голове. Ну и что, что она привела тебя сюда на второе свидание, пытается успокоиться она. Ерунда. Это не значит, что сейчас она здесь. Тебе просто придется просидеть весь ужин со своим отцом в том месте, где ты обманывала свою единственную истинную любовь ради его спасения. Пустяки. – Каждую неделю? – усмехается мама, и Кларк наблюдает, как она лучезарно улыбается Джейку, когда тот закидывает руку ей на плечи. – Амбициозно. Даже для тебя. – Сначала я хотел сказать «каждый день», но затем вспомнил, какой ты бываешь ворчливой, – парирует он, и его смех громок и полон, когда его жена легко хлопает его по груди. – Ты идешь, тыковка? – обращается он к Кларк, которая все еще сидит в машине, кусая губы. Его голос вырывает ее из размышлений, и она морщится. – Тыковка? Серьезно? – Я все еще пытаюсь найти для тебя подходящее прозвище, дочь моя. Она закатывает глаза и наконец выходит из машины, запирая ее. – Меня вполне устроит и Кларк, пап. – Уверена? Звучит как-то уныло. Она разевает на него рот под смех Эбби. – Ты сам меня так назвал! – И? – на ее надутые губы он улыбается и легко ее обнимает. – Эй, ну же, пуделек, ты же знаешь, что я шутил. – Боже, я не могу решить, что милее: быть овощем или собакой, – выпаливает она, освобождаясь от его объятий. – Мне показалось, что пуделек звучит довольно мило, – со смехом комментирует мама, пока они идут к ресторану. – Это из того фильма – как его, что-то про чирлидеров? – «Неисправимые», отличный фильм, – кивает Джейк. – А ты что думаешь, Кларк? Я думаю о том, стоит ли мне симулировать сердечный приступ или нет. – Эм, да, хороший фильм, – отвлеченно говорит она, осматриваясь, когда они входят внутрь. Заведение почти не изменилось с прошлого раза, когда она здесь была. Почти год назад. И она не пробыла здесь долго, потому что ей не понравилась еда, но естественно у Лексы был запасной план. И они ели и говорили и смеялись, и губы Лексы впервые коснулись ее щеки тем вечером, пока она провожала ее до дома– – Кларк? Ты в порядке? Она моргает на отца. – Да. Да, я в порядке. Немного устала. Каковы шансы, что Лекса будет здесь, в одном из ее любимых ресторанов, принадлежащий ее знакомому, в пятничный вечер? Кларк надеется, что они малы. Но надежды Кларк в последнее время почти никогда не находят солидарности со Вселенной. – Кларк. – Голос отца тихий и осторожный, когда он смотрит за ее плечо. Они уже сели за столом, который он заранее забронировал. – Что? – она поднимает на него глаза, опуская меню на стол. – Что такое? – Милая, – следом говорит мама в, как ей кажется, успокаивающем тоне. Для Кларк это звучит тревожно и напряженно. – Лекса здесь, прямо за тобой, – она поджимает губы, когда Кларк застывает. – Ты хочешь уйти? – Слишком поздно, – спокойным тоном говорит Джейк. – Она нас увидела. И затем обе женщины Гриффин с ужасом наблюдают, как он улыбается и машет Лексе. И он не просто ей машет ради приветствия. Он машет ей, чтобы она подошла к их столу. Кларк все еще не повернулась. Она не уверена, что может. – Джейк! – с широко распахнутыми глазами шипит на него Эбби. – Что ты делаешь? – Чиню сердце нашей дочери. Ни Кларк, ни ее мать не успевают среагировать, потому что спустя секунду Лекса уже стоит у их стола. Выглядит и пахнет она настолько же приятно, насколько помнит Кларк. Черт возьми. – Мистер Гриффин, – Лекса звучит слегка удивленно. Для Кларк. Она более чем уверена, что ее родители этого не заметят. – Рада с вами увидеться. С вами тоже, миссис Гриффин. – Затем зеленые глаза встречаются с голубыми, и она наблюдает, как Лекса едва заметно сглатывает. – И – Кларк. Здравствуй. Она облизывает внезапно пересохшие губы – Хей. Привет. – Ну же, Лекса, ты же знаешь, что для тебя я просто Джейк, – с улыбкой говорит ее отец после того, как Эбби бормочет собственное приветствие. – Оу, мы не – мы ведь ничего не прерываем? Кларк смыкает челюсть, с трудом отрывает взгляд от Лексы и роняет его на меню перед собой, ожидая, когда она объявит, что она здесь с кем-то. На свидании. Может, она всех девушек приводит сюда на первое свидание. Кто знает. – О, нет, все в порядке. Мой друг владеет этим заведением, и я зашла его проведать. Кларк выпускает тихий, расслабленный вздох. – Ах, понятно. Я слышал очень много положительных отзывов об этом месте. Ты часто тут бываешь? Эй – почему бы тебе не присесть с нами? – он встает, дружелюбно опуская ладонь на плечо Лексы и мягко, но уверенно направляя ее к стулу. Прямо рядом с Кларк. Сейчас она откровенно готова к тому, чтобы ее кто-нибудь пристрелил. – Конечно, если ты не занята – но сейчас вечер пятницы. Это преступление – быть занятой в вечер пятницы. Точнее говоря, быть занятой работой, – он подмигивает Лексе, и Кларк чуть не давится. Лексе, кажется, настолько же уютно, насколько и ей самой, что по шкале от десяти до нуля составляет приблизительно минус бесконечность. Она явно не ожидала, что отец Кларк будет таким быстрым и напористым. – Да, – говорит она и прокашливается, садясь. – Верно. – Джейк, – ее мать пытается спасти ситуацию, и Кларк мысленно ежится, потому что она знает, что сейчас она сделает все только хуже. Ее натянутая болезненная улыбка – достаточный показатель. – Джейк, я думаю у мисс Вудс есть свои дела, и с нашей стороны очень грубо ее задерживать. Ее отец открывает рот для ответа, но Лекса его опережает. – Можно просто Лекса, – говорит она ее матери. – И все в порядке. – Видишь? – триумфально заявляет Джейк. – Все в порядке. Лекса, как твои дела? Кларк чувствует каждое движение Лексы рядом с ней, и ее щеки горят. Они начинают пылать лишь сильнее, когда Лекса ерзает, локтем касаясь ее руки. – Хорошо. Пришлось сделать несколько поездок, – Кларк бросает на нее быстрый взгляд. Она не сдерживает небольшой трепетной улыбки, когда замечает, как Лекса моргает и играет с салфеткой, не зная, чем занять руки. – Стоит сказать, что я очень рада видеть тебя, Джейк. – Она одаривает его небольшой, искренней улыбкой. – И я надеюсь больше никогда не увидеть тебя в своей больнице. Джейк смеется. – В этом я с тобой согласен. Думаю, как и все остальные. Да, Кларк? Она выругивается себе под нос. И – она любит отца. Больше, чем почти кого угодно в этом мире. Но сейчас – сейчас она не против вылить на его голову стакан воды. Ладно, хорошо. Возможно, она не против еще и крепко сжать его за это в объятиях. У нее очень противоречивые чувства. – Конечно, – медленно говорит она, вновь встречаясь с Лексой взглядами и позволяя миру вокруг померкнуть. Она не видела ее целую неделю. Долгую, мучительную, ужасную долбанную неделю, и все потому, что она цеплялась за глупую надежду, и ей было больнее, чем она ожидала, когда эта надежда разбилась. Но – разбилась ли? Глаза Лексы прожигают ее, и впервые за несколько месяцев делают это не холодно. Возможно, им нужна была эта неделя порознь. – Я думала, ты ненавидишь русскую еду, – неожиданно произносит Лекса. Ее голос тихий, но Кларк отлично ее слышит, в этом их персональном мире. Достаточно большом только для них двоих. Она замечает небольшие мешки под глазами Лексы, нескрываемые макияжем, который Лекса в первую очередь почти не использует. Она плохо спит. Это из-за того, что она проводит ночи не в одиночестве? – Ты пробовала русскую еду? – и на этих словах их небольшой пузырь лопается. Отец Кларк звучит больше заинтересованным, чем расстроенным. – И ты нам не сказала? – Я – я была здесь раньше. Однажды. После этого несложно прийти к определенному выводу, что и делает ее отец. – Оу. Неожиданно, это оказывается слишком. – Прошу прощения, – бормочет она, вставая из-за стола. – Скоро вернусь. – Уборная встречает ее легким лимонным запахом и холодной водой. Она умывает ею щеки. Ровно вдыхает и выдыхает, или по крайней мере пытается, глядя на себя в зеркало и сжимая приятную холодную столешницу. Это более чем слегка сюрреалистично. Лекса, с ее родителями, разговаривают, словно ничего не произошло. Словно это очередная вылазка с семьей. Семья. Она представляла, что знакомит Лексу с родителями, конечно – фактически это уже произошло, еще в палате ее отца, когда он очнулся. И она представляла, как они вместе ходят на ужины, конечно же представляла, но она не ожидала, что это будет так неловко. После последнего визита Лексы она не ожидала, что это вообще произойдет. – Ты в порядке? Она резко поворачивает голову, и ее взгляд встречается со взглядом Лексы, стоящей от нее в нескольких шагах с руками за спиной. – Да. Я – спасибо. Что спросила. – Странная вещь, за которую стоит благодарить. Только не тогда, когда дело касается тебя. – Извини за тот бардак, – она слабо жестикулирует рукой, выключая воду и вставая прямо. Ее юбка чуть выше, чем была до этого, и она замечает это только когда взгляд Лексы спускается вниз и не сразу возвращается к лицу. Она быстро поправляет одежду, ощущая, как щеки вновь начинают гореть. – Мой папа– он очень активный. Улыбка Лексы настолько же искренняя, насколько неожиданная. – Я заметила, – беззлобно говорит она. – Это не я привела их сюда, – быстро говорит Кларк, резко ужасаясь, что Лекса подумает о самом худшем. – Я не слежу за тобой. Это была идея папы, и я не– – Я знаю, Кларк, он сказал мне, – говорит Лекса. Ее улыбка меркнет, но все еще не сходит с лица. – А ты делаешь определенно обратное от разговоров. Верно. Она ей не написала. – Я – извини. Лекса пожимает плечами. – Не извиняйся за то, что сделала выбор. Это было твое право. – Это бесит – насколько отстраненно она звучит. И ранит. Боже, так, так чертовски ранит. – Я не делала выбора. – Она следит, как Лекса делает к ней шаг. Зеленые глаза едва темнеют. – Нет? – Нет. Лекса мычит. Бегло ее оглядывает – Кларк кажется, что она не хотела позволять своему взгляду забредать куда не надо, и верность ее догадки быстро доказывается, когда она замечает проблеск раздражения на саму себя в ее глазах. – А если бы я сказала тебе сделать это сейчас? – она другая. Опять. Кларк думает, что это хорошая «другая». Она не может дать этому описание, но что-то в ней – что-то в ее взгляде и ее выражении лица, всей ее осанке – кажется настоящим. Кажется, словно это вновь Лекса, ее Лекса. Она не сдерживает себя, когда их губы встречаются, и Лекса не мешкает, моментально отвечая. Сильные руки спускаются к ее ягодицам, сжимают перед тем, как поднять ее, и следующее, что она осознает – это ее ноги вокруг ее талии, она прижата к холодной плитке стены уборной и тяжело дышит в губы Лексы, глядя в ее глаза, широкие и дикие. – Лекса… – полушепота, полустона ее имени оказывается достаточно для Лексы, чтобы вновь смять ее губы в поцелуе. Это не очень похоже на их обычные встречи. По-настоящему, думает Кларк с колотящимся сердцем, почти пугаясь, потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это ощущается по-настоящему. Она слышит цепочку стонов, прежде чем осознать, что они исходят из нее, и зарывается пальцами в гриве Лексы, путаясь в ее волосах. Когда Лекса отстраняется, она следует за ее губами, ловя их в очередном глубоком поцелуе, который она разрывает только когда начинает не хватать воздуха. Они провели недели вместе, Лекса изучала ее тело раз за разом в самой интимной манере, и только здесь, в уборной ресторана, с родителями в считанных метрах от них это, кажется, наконец к чему-то ведет. Она не знает, что изменилось, но ее сердце, ее глупое сердце, говорит ей что-то, что она не хочет игнорировать. Возможно, лишь возможно, Лекса скучала по мне так же сильно, как я скучала по ней. Но она, конечно же, недостаточно наивна, чтобы сказать ей подобное. Дыхание Лексы обжигает ее губы. Она опускает свой лоб на ее. Медленно, словно это требует немыслимых усилий. Кларк думает, что так и есть. Она думает, что они раскачиваются на этих качелях; назад и вперед. Назад, к обидам, боли и предательствам; вперед, к надежде, будущему, прощению. Возможно ли вообще в их ситуации «вперед»? Будет ли у нее шанс на прощение после ее предательства? Она опускает дрожащие пальцы вниз, к щекам Лексы. Медленно, потому что она не хочет ее спугнуть. И потому что она боится, что вот-вот проснется или что ее пальцы пройдут насквозь, потому что это не Лекса, а иллюзия, созданная ее снами. Но Лекса все еще здесь. Лекса закрывает глаза, сильнее жмется к ней лбом и рвано выдыхает, когда ее ладони скользят по коже, а большие пальцы поглаживают скулы. Она все еще здесь. И она наклоняется, вновь, все еще медленно, и в результате ее нос слегка касается носа Кларк, прежде чем она мягко прижимается к ней губами. И сердце Кларк чуть не выпрыгивает из груди от того, насколько быстро оно колотится. Она опускает ладонь на шею Лексы. Прижимается ближе к ней, ближе, ближе, пока между ними не останется ни дюйма. Эта одежда кажется такой неуместной. Она хочет почувствовать Лексу, всю ее, всем своим телом. Хочет почувствовать ее касания и коснуться ее в ответ. Сегодня, пульсирует мысль в ее голове. Возможно, сегодня… Лекса чуть не роняет ее от звука смываемого туалета. И снова у них грубо отбирают их собственный небольшой мирок. Кларк быстро оказывается на полу до того, как из кабинки выходит женщина. Она не смотрит им в глаза, и они не смотрят в ее. Она молча и быстро моет руки и спешно уходит, бросая на них полузаинтересованный, полусмущенный взгляд. И вновь все неловко. Лекса не смотрит на нее. Кларк не может перестать смотреть на Лексу. – Я – извини, – хрипит она, надеясь, что Лекса поднимет на нее глаза. – Я не хотела, чтобы все вот так вышло из-под контроля. В ответ она получает вскинутую бровь. – Конечно. Кларк лишь качает головой и включает кран, вновь умывая лицо холодной водой. – Спасибо, – бормочет она Лексе, подающей ей бумажное полотенце. Их пальцы касаются, и Лекса снова роняет взгляд на пол. – Я рада, что твой отец в порядке, – неожиданно говорит она, встречаясь с глазами Кларк в зеркале. – Несмотря на то, что произошло между нами, я рада, что он поправляется. Я хотела, чтобы ты это знала. Что я его не виню. Она подавляет желание снова поцеловать Лексу. Крепко ее обнять. – Я знаю, – легко говорит она. – Это то, кем ты являешься. Уголки губ Лексы дергаются. – Слабой? – Хорошей, – говорит Кларк. – Невероятной. С огромным потрясающим сердцем, которое заслуживает, чтобы им дорожили. Лекса сглатывает. – Поэтично, – отмечает она, стараясь прозвучать отстраненно. Но Кларк научилась читать ее знаки, и сейчас она взволнована и смущена. – Ты говоришь, как настоящий художник. Кларк интересно, что скажет Лекса о ее скетчбуках, заполненных ее лицом. – Мне не нужно быть художником, чтобы говорить правду. Лицо Лексы твердеет, и Кларк слишком поздно осознает свою ошибку. – Очевидно, – сухо комментирует она. – Тебе не нужно быть художником, чтобы еще и врать. Полагаю, это просто счастливая случайность. Качели, думает Кларк. Назад и вперед. Назад. Вперед. Назад. – Лекса– – Ты бы могла меня попросить. – Тихо и рвано прерывает Лекса. Она снова на нее не смотрит. – Знаешь? Ты могла бы обратиться ко мне. Ты работаешь в моей больнице. Твоя мать работает в моей больнице. Твой парень был одним из моих подчиненных. Меня не так сложно найти, и, к сожалению, я не бессердечная сука. – Ее голос дрожит сильнее и сильнее с каждым последующим словом. – Ты могла бы – ты могла бы попросить меня помочь. И я бы помогла. Без… Без того, чтобы я тебя использовала и врала и разбивала твое большое, прекрасное сердце. Ее глаза знакомо щиплет, и она принимает это. – Я знаю, – говорит она. Следом выходит всхлип, но она больше не может это контролировать. – Я знаю это, и я никогда не перестану об этом думать. Я всегда об этом думаю. Лекса кивает. – Верно. Что ж, – она пробегает рукой по растрепанным волосам и берет еще одно бумажное полотенце, стирая красную помаду Кларк со своих губ. – Думаю, мне тоже нужно сделать свой выбор. Она молча выходит из уборной, оставляя Кларк наедине с ее красноглазым отражением.