А вода холодная

Вода холодная. Эдвард каждый день приходит к берегу и пробует ее пальцами. Ледяная, гадкая. Как и его душа. Здесь глубоко, утонуть ничего не стоит. Тихо — наименьшая вероятность свидетелей. Он представляет, как Освальд будет падать, падать вниз, захлебываться, дрыгаться. А может, и вовсе не дрыгаться — посмотрим. Освальд в комнате говорит с Барбарой. Барбара в гневе, Эд не понимает. Пингвин пытается его спасти. Пять минут на пристани, мольбы, крики, всхлипы. — Я любил ее, Освальд. Освальд Кобблпот падает вниз. Не дергается, в глазах — отчаяние. А вода холодная. Эдвард думает об этом, смотрит в нее и молчит. Кровь и река мешаются, пляшут, обволакивают. В голове темнеет, и Эд проваливается. Он слышит голоса, он чувствует дрожь во всем теле и то, как мокрая одежда прилипает к коже. Он не помнит, как оказался мокрым, но в его руках разорванная ткань собственной рубашки, которую он прижимает к ране в чужом животе. Это сделал не он, Освальд кашляет, ошарашенно смотрит снизу вверх. Это сделал тот, другой Эдвард, но сейчас уже ничто неважно. — Ты… что ты… — пытается выдавить Освальд, но сипит и давится. — Т-ш-ш. Тебя нужно переодеть. И зашить. Эд думает о том, как обойти Барбару, Табиту и Бутча. Он думает о том, как вытащить пулю и не позволить Освальду умереть. Это сделал не он, нырнул не он, но он знает: так надо. Эдвард мог бы вызвать скорую, и возникнет слишком много вопросов. Он медик, он справится сам. Перевязывает рану, держит его в полусидячем положении. Кровь — алые пятна, впитавшиеся в рубашку, размытые, смазанные водой. Нужно ее остановить. Освальд дрожит, Эдвард дрожит тоже и чувствует, что они единое целое. Он только что чуть не убил часть себя. Нести раненого нужно осторожно и бережно. В сухое место, с подходящими инструментами. Эдвард переносит Освальда в машину, думает о том, что он тяжелый, что не выкарабкается, что стоит найти обезболивающие, а потом вспоминает, что ненавидит его, — пусть поболит. Тот другой Эдвард спас ему жизнь, но это не значит, что Освальд не заслуживает мучений. Эду потребуется много недель, чтобы выходить человека, которого терпеть не может. И он сделает эти недели худшими в жизни Освальда Кобблпота. По слухам, мэр города пропал, и его все ищут, но бесполезно. По слухам, его убили, а на деле — его собственный убийца готовит ему суп. Эдвард старается сделать его омерзительно-невкусным, но Освальд ест все, что ему предлагают. Каким бы жалким он ни казался, у этого коротышки потрясающее желание жить. На досуге Эдвард выбирается в город и раздражает зелеными знаками вопроса Джима Гордона с его вечно жующим напарником Буллоком. Месяц в дряхлой съемной квартире на окраине города, и Освальд уже начинает возмущаться, что-то требовать, капризничать, как будто он не жертва, не заложник, а босс. И Эд напоминает ему о том, что он не прислуга, хлестким ударом по щеке. Освальд лишь смеется. — Больнее не сделаешь. Эдвард уходит готовить ему очередной кулинарный анти-шедевр. Он ищет в своем поведении скрытый мотив, он ждет пробуждения второго «я» и какой-то логики. Логика не находится, пока однажды Эдвард не понимает, что стоит на кухне вместо спальни. Он не помнит, как сюда пришел и зачем. Банальная растерянность? С ним такого не бывает. Что-то подсказывает Эдварду: шел сюда не он. И, кто знает, что еще не он делал? Ему становится не по себе, он окидывает взглядом маленькую невзрачную кухню, будто впервые ее видит. Он направляется к Освальду, судорожно сжимая кулаки. Его единственный свидетель, его последняя зацепка за реальность. — Что произошло в тот день, когда я тебя толкнул? — Эд замирает в дверях. — Ты что-то помнишь после этого? Освальд сидит на кровати, одетый в помятую пижаму и укрытый одеялом — самая домашняя картина на свете. Клетчатый узор на ткани так напоминает дни, когда Эд вытащил его из леса, когда пытался помочь, поднять на ноги. Теперь Эд и сам не знает, что делает. Освальд хмурится и выдает: — Вода холодная. Это не тот ответ, но Эду самому становится холодно. Зеленые глаза — его любимого цвета — пронизывают его насквозь, как пуля пробивается сквозь кожу. Он проваливается и чувствует губы на своих губах. Такие странные, мягкие. Это не он, это все не он. Его пронзает, как тысячевольтным током. Эдвард отстраняется, он сидит на кровати. Его осеняет, его разбивает на части, и все становится на свои места. Глаза Освальда широко распахнуты, губы слегка приоткрыты, он дышит тяжело и громко. — Да, вода была холодная, — задумчиво отвечает Эд, встает и удаляется из комнаты. — Вода была холодная. Он перемещается на кухню, подходит к окну, смотрит на реку издалека, улыбается. В голове складывается картинка из запомнившихся и позабытых пазлов. Прыжок в воду, куча идиотских моментов, как кормление Пингвина конфетами. Эд старался сделать его питание гадким, а сам того не ведая, баловал его. Поцелуи в лоб перед сном, чтение книги вслух и игра на пианино. Эдвард смотрит в окно и все еще чувствует эти странные ни на что не похожие губы. Позади раздаются шаги, но Освальду нельзя вставать. — Я знаю, ты не любишь меня — любит он. — Он — это я, — отзывается Эдвард. — Мой внутренний голос, — за окном пролетает птица так близко, что кажется, еще немного, и врежется. — Я должен был убить тебя, Освальд. Как ты понял, что нас здесь два? — Ты сбросил меня и вытащил, ударил и извинился, кормил дрянью и деликатесами. Это очевидно. И, по правде сказать, пугает, — в его голосе звучит наигранная усмешка. Эдвард оборачивается и тихо спрашивает: — Зачем ты мне? Освальд молчит. — Зачем?! — повторяет Эдвард, подлетает, хватает его за плечи, трясет. Освальд молчит. Эд прижимает его к себе и чувствует, как к глазам подступают слезы. Освальд больше всего похож на тряпичную куклу, на мертвеца. Он живет здесь и ждет, когда один из них его прикончит. Эд понимает, что уже ни один из них не желает Освальду смерти. — Я больше никогда… — клянется он и не успевает. — Никогда, — соглашается Освальд, сжимая пальцами его футболку. Перед глазами темнеет. Никогда. И Эдвард чувствует как из него что-то ускользает — ледяное и гадкое — душа.