А вода холодная

Освальд не знает, кому принадлежит эта квартира. Возможно, никому. Возможно, ее хозяин мертв. Возможно, у Эда есть хорошие знакомые. Стены здесь слишком светлые и напоминают о палатах государственных больниц. Здесь так же пахнет лекарствами и жалостью. Его собственной жалостью, ничтожностью — так «благоухают» только раненые и преданные. И как это смешно, быть гостем и заложником своего же предателя. Освальд не читает газет — их здесь нет — и не знает, что происходит в городе. Его ищут? Его забыли? Он остался серой дымкой, призраком, именем из прошлого? Освальд закрывает глаза и вспоминает вспышки фотокамер. Тогда он думал, что творит историю, он — история. Но никому до него нет дела, иначе его бы нашли. Джим бы нашел. Джим уже как-то раз доказал, что способен победить Эдварда Нигму. Каждый день Освальд чувствует себя героем приключенческого романа, который то и дело проваливается из одного мира в другой. Освальд сравнил бы это с американскими горками, если это сравнение не было бы столь банально. Резкие перепады в его жизни, в Эдварде, стали чем-то настолько неотъемлемым и естественным, что Освальд уже даже не вздрагивает, не хлопает ресницами в удивлении или в страхе. Эдвард Нигма — самый настоящий психопат. Освальд не винит его в этом. Он сам обладает некоторыми… отклонениями, но когда тебя бьют по лицу, а затем искренне улыбаются, заботливо угощают самым вкусным чаем и добавляют в финале унизительное оскорбление… это некрасиво. Вульгарно, Эдвард, вульгарно. И Освальду хочется рассмеяться ему в лицо, но нет никаких сил. Один из его похитителей желает его смерти. И Освальд боится засыпать, зная, что проснется с вероятностью пятьдесят процентов. Второй из похитителей удивительно добр, но это никак не утешает. Освальд ищет в нем подвох. Освальд знает, что этот Эдвард искренен, он спас ему жизнь, но все равно где-то здесь, глубоко, запрятана ловушка. Там, где ее не видно не то что невооруженным взглядом, а даже самым мудрым, пытливым и опытным. Освальд уже знает свою судьбу. Он знал ее еще с тех пор, как в него выстрелил мужчина, считавшийся его единственным верным соратником. Освальд Кобблпот умрет в объятиях лучшего друга от его же рук. Так суждено, так должно было быть. Сейчас, завтра или через десять лет. Эдвард Нигма станет его погибелью. Эдвард Нигма станет его утешением. Эдвард Нигма будет тем, кто одновременно олицетворит для него и жизнь, и смерть. Недели унижений и нежности, заботы на грани дружбы с романтикой, вспышек на грани убийства или хотя бы драки. Освальд чувствует как рассыпается. Его тянут в разные стороны две разные личности и рвут, без сострадания, без сожаления. Рвут на куски. Освальд знает, что ему нужно бежать от псевдо-больничных стен, от грубого низкого голоса, который, казалось, потерял всякую человечность, от черных, как пропасти, глаз, от издевательски растянутых губ, от рук, аккуратно перевязывающих бинты на его теле. Освальд знает, далеко ему не уйти, он слаб, но постепенно здоровье восстанавливается. Ему лучше с каждым днем. Не душевно — физически. Но пока его тело крепнет, он старается сдержать эмоции. Его жжет неприкрытая ненависть. Его бьет ударами тока жажда отмщения. Ему сворачивает шею, душит любовь. Освальд знает, что это любовь. Точнее то, что от нее осталось. Глупое навязчивое влечение. Эдвард читает ему книги перед сном, будто Освальд маленький ребенок. Эдвард желает ему спокойной ночи, и так происходит почти каждый вечер. Каждый вечер Освальд засыпает с мечтательной улыбкой на губах, с образом Эда в голове, с его голосом где-то над ухом. Каждую ночь Освальд просыпается от кошмара, где Эдвард Нигма в него стреляет и безжалостным тоном произносит: «Я любил ее, Освальд, а ты убил ее». И Освальд осознает, что по справедливости (если Готэм вообще знаком с такими словом, как справедливость) он должен был быть мертв. И правосудие должно было свершиться руками Эдварда. Беспокойный сон заглушается дозой таблеток. Небольшой, Эд не дает ему много — заботится. Освальд кривится, выдавливает неестественную улыбку, требует еще. Никаких «еще» Эдвард не поощряет. Светлые стены въедаются в мозг, голос Эда становится невыносимо-привычным. Он постоянно где-то рядом, и Освальд не понимает, почему он так ответственно за ним следит, почему почти не уходит, не выбирается в город. Мэр города пропал, Эд его советник — время властвовать. Видимо, лавры собирает Барбара, пока Эд играет в главврача воображаемой больницы. Эта больница не так хороша, как думает ее персонал, состоящий из двух человек, заключенных в одном и том же теле. Это больница просто ад. Ее единственный пациент серьезно ранен и страдает затяжной депрессией. Ему становится хуже, страшнее. Таблетки плохо помогают. Однажды Эдвард появляется в его дверях так внезапно, но Освальд остается невозмутимым. Это единственное, что он научился здесь делать хорошо. Черные глаза устремлены в него и сверлят из-под линз очков в толстой оправе. Он спрашивает про день на причале, а Освальд отвечает какую-то чушь про воду. Его воспоминания путаются. Так бывает, когда ты повисел на волоске между жизнью и смертью. Мозг отторгает любые образы в попытке защититься. — Я знаю, ты хочешь сбежать. Эдвард садится на край кровати и придвигается. — Ты почти здоров. Ты можешь идти. Освальд немного расслабляется, понимая, кто перед ним, но другой может выскочить в любую секунду. — Ты не позволишь, — с горечью отзывается Освальд. Ему настолько хочется свободы, что слова о ней обжигают горло. — Я выпил снотворное. Много снотворного, — Освальд резко вздергивает голову и смотрит ему в глаза. — Не смертельную дозу, но сбивающую с ног. Отключусь минут через десять, ключи от двери в комоде. Я не успею их перепрятать, я перекладываю их всего пару раз в день. Стены слишком светлые и слишком пахнет больницей. Уловка или шанс? Надежда или отчаяние? Освальд хочет спросить, зачем Эд все делает, но вместо этого чувствует мягкое прикосновение к своим губам. Эдвард целует его так нежно, что Освальд боится ему ответить. Его парализует, он не может дышать и в следующую секунду видит растерянный взгляд. Эдвард «Я любил Изабеллу» Нигма в замешательстве. Эдвард «Я мечтаю о смерти Освальда» Нигма напуган, но, видимо, не осознает этого. — Да, вода была холодная. «А стены здесь белые», — хочется добавить Освальду, но он молчит. Он наблюдает за тем, как Эд сбегает. Он идет за ним следом спустя лишь несколько секунд. И спустя несколько секунд Эдвард уже теряет сознание в его руках, которыми Освальд его так умело подхватывает. Эд выпил лошадиную дозу снотворного. Он медик, он рассчитал все правильно, чтобы не навредить себе, но мог ли он ошибиться? Освальд укладывает его на диван в гостиной и думает: «А не стоит вызвать скорую?» Если вызовет, их найдут. И что-то подсказывает Освальду, Эд не стал бы так много сидеть взаперти, если бы его не искала полиция. Пробежавшись напоследок пальцами по земельно-черным волосам Эда, Освальд направляется к шкафу. Среди кучи зеленых (почему все зеленое?!) костюмов, Освальд находит один, самый маленький. Он все равно ему будет велик. Эдвард Нигма ростом со столб, и костюмы у него такие же, но других вариантов не будет. Освальд переодевается, отыскивает в комоде ключи, вдыхает запах больницы и последним взглядом прощается со светлыми стенами. С Эдом он так и не попрощался, на Эда он даже не смог посмотреть. Когда дверь захлопывается, когда свежий воздух обволакивает легкие, Освальд думает, что сейчас у него начнется приступ экстаза. Как у наркомана, только Освальд ловит кайф со свободы. Он не знает, куда идти: домой нельзя, старенькая квартирка мамы, возможно, тоже под наблюдением. Освальд может пойти в полицию и попросить защиты, но решает обойтись без Джима. Если бы Джим искал, он бы его нашел. И Освальд еще не простил ему старую обиду, а теперь на нее накладывается новая. Заголовки газет в ближайшем киоске пестрят объявлениями о том, что Освальд Кобблпот исчез — возможно, мертв. И в его убийстве (Убийство! Как ловко предположение перетекло в уверенный факт!) обвиняется Эдвард прямо на соседнем заголовке. Освальд не понимает, как на Эда могли выйти. Неужели Барбара его сдала? Она могла, но кто поверит истеричной барышне с деньгами вместо мозгов? Первая полоса третьей газеты отвечает на все вопросы — на ней их портрет. Портрет запачкан (Оз уверен, зеленой) краской, и его передергивает. Вопросительный знак перечеркивает все их прошлое. Вопросительный знак бьет его по голове, будто знаки препинания могут быть материальны. Освальд чувствует тошноту, и совсем не из-за слабого здоровья. Ему противно. Над ним словно бы надругались, над его прежней жизнью. И надругался тот, кто был частью нее. Денег нет ни на дорогу, ни на транспорт куда бы то ни было. Где-то там стоит его замок, где-то там пестрит огнями его собственный клуб, а он ковыляет по улице, и ему не на что даже опереться: нет ни зонта, ни трости. Освальд знает Готэм, как свои пять пальцев, и нашел бы дорогу пешком откуда угодно, но у него нет сил. Освальд может поймать кого-нибудь автостопом, но ему никуда не нужно. Кажется, самый верный вариант — бежать из города, но Готэм — его дом. Как бы плохо Освальду ни было, он ни за что не покинет родное место. — Эй, парень, — Освальд обращается к случайному мальчишке, стоящему к нему спиной. Темные волосы уложены так излишне тщательно, свитер аккуратной мелкой вязки говорит о том, что это не просто уличный пацан. Мальчик оборачивается, и Освальд закатывает глаза. Нельзя быть настолько неудачником, чтобы встретить на окраине маленького мультимиллиардера. Брюс Уэйн сводит брови, отчего кажется крошечной копией Джима Гордона — излишне серьезен всегда и везде. Освальд всего лишь хотел спросить который час, чтобы понять, сколько времени осталось до открытия клуба. Это место, вероятно, больше не принадлежит ему: судя по датам газет, прошло больше месяца с его пропажи. Прошло больше месяца, а о нем все еще пишут — приятно. — Мэр Кобблпот? — Брюс поджимает губы, будто пытается отменить только что воспроизведенный звук. Он не уверен, словно впервые видит ожившего мертвеца. Да и мертвецом Освальд точно не был. — Мистер Уэйн, — Освальд выдавливает из себя вежливую улыбку. — Мы не знакомы лично, но я о вас наслышан. — Это взаимно. На лице Брюса не отображается ничего, кроме замешательства. Он то ли не умеет испытывать эмоции, то ли отлично их скрывает. В любом случае, это неплохие качества для человека, которому суждено руководить Уэйн Энтерпрайзес. Если, конечно, его не устранят до этого. В Готэме случается все. — По правде сказать, я просто хотел выяснить, который час. И…— Освальд нервно моргает, представляя, как кто-то занимает его место, — уточнить, кто на данный момент мэр Готэма? Он так и не слышит ответа, потому что за спиной раздается до раздражения знакомый голос: — Освальд? Тело цепенеет, он уже не видит перед собой мальчишки — тот потерял значение, — выдавливает из себя улыбку и оборачивается. — Здравствуй, старый друг. Перед ним стоит чересчур важный и суровый, но немного ошарашенный Джим Гордон. И Освальд уже жалеет о том, что сбежал. Из лап одного друга в лапы второго — в этом явно нет ничего хорошего. Учитывая, что у Освальда проблемы с людьми, с дружбой и с целым чертовым миром, который вечно пытается его утопить. Не всегда в реке Готэма и не всегда буквально, но каждый раз Освальд задыхается, захлебывается, замерзает, потому что вода, даже метафорическая, холодная. И с каждым разом выплывать все сложнее и сложнее. Джим Гордон уже выступал в роли предателя, но он по-прежнему остается самым честным человеком Готэма. Честнее просто в этом городе нет. Освальд набирает в грудь воздуха, и это даже немножко больно в районе живота, но незначительно. С этой фразой он отдает свое последнее доверие: — Никто не должен знать, что я жив.