Звезда Эрцгаммы

2001 г. Июнь. Стою перед зеркалом, расчесывая свои патлы. Никогда не любил длинные волосы, но уже не один человек сказал мне, что так я буду более неузнаваемым. Ну как… Волосы я не стриг, потому что более не мог терпеть чужих прикосновений к себе, особенно — к голове, да ещё довольно долго не выходил из дома. Как-то сами собой и отросли, сделав меня похожим на стог сена. А потом, когда я наконец переборол свой панический страх перед чужими людьми (причём чужими мой мозг считал всех, кроме матери, отчима и сестры) и толпами, я получил огромную дозу жалости и уговоров не состригать эту копну. Мол, если хочешь измениться — начни с прически. Ну, я и начал. Они так быстро отросли… Или просто год пролетел незаметно? И правда, целый год. Ну и слава богу. Теперь я точно буду в безопасности. Бросаю быстрый взгляд на чемодан, который видно в комнате из ванной. Округлый коричневый кожаный бок обычно всегда был для меня символом приключений и путешествий, будь то поездка за город или в летний лагерь; теперь, я надеялся, этот чемодан везу с собой в последний раз. Выброшу его к чёрту, как только приеду, всё равно старый. В конце концов, изменения не должны заключаться в одной стрижке, ведь так? Новая жизнь и всё такое… Я отложил на полку надоевший гребень и угрюмо посмотрел на себя в зеркало. Ну, что сказать, я и правда не похож на того парня, которым был ну вот хотя бы год назад. — Здравствуйте. Меня зовут Рихард. Рихард Круспе. — тихо, почти шепотом произношу, глядя себе в глаза, стараясь слегка улыбнуться. Получилось немного шокирующе, и я снова бросил эти попытки. Люди сразу видят неискренность, сказала психолог, значит, тебе надо научиться улыбаться по-настоящему. А как улыбаться? Я помнил, что для этого нужно задействовать губы, щеки и нижние веки, но как именно это делать — забыл и всё. Как отбило. И от созерцания собственных жалких попыток лучше не становилось. Я вернул лицу уже привычное выражение угрюмости (а ведь когда-то я был главным заводилой и душой компании), и вернулся в комнату. На столе лежат билет на поезд и паспорт. В один конец, до маленького тихого городка в почти шестистах километрах от Берлина, в котором я проведу следующие лет пять — учеба в институте плюс проживание у бабушки. Не то чтобы я рвался именно туда… Скорее отсюда. Мама вчера всю ночь проплакала — я слышал это. Не хочет отпускать меня чёрт знает куда, особенно после случившегося. Она бы и не отпустила — но психолог убедила её, что смена обстановки будет для меня лучшим лечением. Так-то у меня почти нет психологической травмы — я уверен в этом. Но всё-таки что-то зацепило, и в этом городе я не был намерен больше оставаться, так что рвался прочь изо всех сил. Спасибо психологу, что поддержала меня. Я снова взглянул в зеркало, подсознательно пытаясь выискать в каких-то чужих чертах хоть что-то своё, старое, родное. После произошедшего в прошлом году в моей внешности изменилась далеко не только причёска: лицо сильно похудело, хоть я и раньше не был боровом, под глазами залегли лиловые тени, напоминающие синяки, губы, от привычки нервно облизывать которые я никак не мог избавиться, обветрились и стали сухими. Как будто стал другим человеком. Ну, впрочем… Я бросил взгляд на паспорт, рука сама потянулась открыть его. Впрочем, я и стал другим. На фотографии у меня какое-то удивленное выражение лица, и глаза косят ещё сильнее, чем в жизни; мой взгляд скользнул на имя и фамилию — «Рихард Круспе». Да… К этому привыкнуть куда сложнее. Четыре месяца назад я ещё был Свеном Шульцем, а не Рихардом Круспе. Ри-хард. Два громких твёрдых слога. Странное имя. Совершенно не вяжется со мной. Да ещё Круспе — в сочетании звучит вообще как псевдоним. — Меня зовут Рихард. — как можно более быстро и расслабленно произношу я, снова запоздало улыбаясь в пространство. Наверное, опять получилось не очень. Может, говорить всем новым знакомым, что я пережил инсульт и теперь восстанавливаюсь? Ри-хард. Рихард Круспе. Наверное, хорошее имя для какой-нибудь поп-звезды, для крутого гитариста, но не для меня — забитого ненормального интроверта с шапкой соломенных волос. Рихардами надо называть людей, которые родились харизматичными и очаровательными, а не нескладными смущенными хиляками. Когда я привыкну к этому вообще? Я быстро поправил ворот свитера, зябко поежившись, глядя в окно: ветер не утихал уже дня два, из-за него я не спал. Надеюсь, в поезде удастся подремать. Окидываю взглядом комнату, свою старую любимую комнатушку, своё единственное убежище. Я понимал, что в чужом доме вряд ли сумею даже за пять лет сделать хотя бы подобие этого уюта, так что старался запомнить как можно больше деталей. Наверное, родители, как только я уеду, начнут сдавать дом — у них есть маленькая квартира в другом районе Берлина, а здесь они оставались только потому, что я не мог переселиться, ибо был не в состоянии даже просто выйти на улицу. Что же, и на том им спасибо. Я поднял чемодан и понес его прочь из комнаты. Вещей было немного — психолог настаивала на полной смене обстановки, так что я собирался купить новую одежду и так далее. Типа… Новая жизнь, что ли? Даже не новая глава, а целый том? Я уже успел придумать себе целую жизнь. Если я стал другим, нельзя оглядываться назад. Рихард Круспе уже никогда не будет увлекаться тем, что любил Свен Шульц — да и следует бросить прогулки по пустынным ночным улицам, курение (баловство, скорее), игру на гитаре… Казалось бы, глупость, но именно с этими тремя своими старыми хобби я решил распрощаться в первую очередь. Наверное, потому, что именно они привели меня в ту ужасную ситуацию в августе прошлого года. Жаркий август 2000-го года… Стаскивая чемодан вниз по лестнице, я привычно помотал головой, прогоняя ненужные мысли (помогает, кстати). Отец уже ждал в прихожей. Мама, услышав мои шаги, вышла мне навстречу из кухни. Вид у неё и правда был заплаканный, но она держалась — обняла меня, уткнувшись в плечо, сунула в руки пакет с домашней едой. Говорила очень тихо, и всё равно я слышал болезненную хрипотцу в её голосе. Да, наверное, я бы тоже не смог отпустить своего сына так далеко, особенно после того, что случилось. — Мам, я же у бабушки буду, не в другую страну еду. — успокаивал я её. — Шестьсот километров! — всхлипнула она. — Да ещё чужой город! — Мам… — Свен, поехали, опоздаем. — позвал меня отец. — Герда, не развози сопли, говорил же. Сама знаешь, что там ему лучше будет. Любой, кто не знает моего отца лично, сказал бы, что он человек черствый и даже жестокий. Наверное, я бы тоже так сказал, но моё общение с этим человеком было сведено к нулю почти все мои восемнадцать лет жизни. Я до сих пор не знаю, какой он — вечно пропадающий в командировках и в своём кабинете, куда никому хода не было. По крайней мере, он казался справедливым, но большего я сказать не мог. Напоследок обняв уже не сдерживающую слёз мать, я поднял чемодан и зашагал на улицу, перед этим внутренне съёжившись, как всякий раз, когда приходилось покидать такой безопасный дом. Так как был вечер, людей на улице оставалось немного, и мне не было нужды здороваться с соседями, так что я быстро прошмыгнул в открытую дверь нашего семейного автомобиля и надежно спрятался за тонированными окнами. Пока отец садился за руль и заводил машину, я всё раздумывал, смогу ли вообще общаться с людьми, или же окончательно стал отшельником-социопатом? Может, такова судьба Рихарда Круспе — быть одиноким и странным? Свен вряд ли смирился бы с подобной участью, но что говорить о его новой ипостаси, с которой он до сих пор близко не знаком… Смотреть на живой город под защитой стен и крыши машины гораздо проще, чем самому участвовать в этой жизни. Это как для того, чтобы посмотреть на львов, выбирать между зоопарком и саванной. Я перестал бояться людей не так давно, но тем не менее чувствую себя неуютно в компаниях и даже просто в очереди за хлебом. Надеюсь, в Штернберге, куда я еду менять свою жизнь, ситуация изменится и у меня появятся хотя бы знакомые, которые не будут меня презирать или шарахаться. Память прочно заблокировала мои воспоминания годичной давности, хотя ещё даже следование не доведено толком до конца. Понятия не имею, почему меня вообще выпустили из города. Насколько я знаю (а это дело я изучил досконально, хотя психолог этого не одобряла), виноватого так и не нашли, а за недостатком каких-то там улик и свидетелей следствие даже начало делать недвусмысленные намеки, что мой рассказ о произошедшем в августе — выдумка. Что ж, увы, сейчас я не могу отрицать даже это. Я просто забыл и всё. Не, ну не прям забыл… Скажем так, самые убийственно жуткие и болезненные моменты действительно стёрлись из моей памяти, оставив только основное, как бездушные тезисы, лишенные способа вызвать у меня какие-либо эмоции по отношению к ним. Это только потом мне показали несколько записей с камер видеонаблюдения, какие-то малопонятные показания свидетелей, и картинка более-менее сложилась. Или нет. Не знаю. Главное — этого человека так и не нашли. Гуляет себе где-то на улице… Может, даже прямо сейчас смотрит на нашу машину, остановившуюся на светофоре, стоит и смотрит, тоже замаскированный, как я, неузнаваемый. Даже я бы его не узнал, ручаюсь. Помню разве что широкоскулое лицо с плохой кожей, крупные поры, щетину, волосы чёрные, массивный торс и сильные руки… «Глаза?» — снова слышу свой тихий затравленный голос в полицейском участке, где я сидел за столом перед скучающим следователем и где зрение и разум убивал отвратительный белый электрический свет. — «Нет, цвет глаз не помню». Да даже будь у следствия его фотография, я вряд ли бы его узнал. Ну вот как отшибло! Совсем как со способностью улыбаться. Я немного сполз вниз по сидению, не поворачивая голову в сторону стекла. Не то чтобы я действительно боялся встретить этого человека — умом я понимал, что он уже наверняка очень далеко отсюда. Просто какой-то осадок остался… Ох, ну нельзя же всю жизнь бояться взрослых мужчин! Машина дрогнула и покатила вперёд. Снова за окнами поплыли здания и чрезмерно яркие магазины. Я, ковыряя пуговицу на рубашке, мысленно считал время, которое проведу в пути. Получал результат и снова пересчитывал. А потом ещё раз, чтобы точно не ошибиться. И перепроверка. Повторяющиеся действия — тоже какой-то диагноз? Или побочное действие? В любом случае, в Штернберге я стану другим человеком. Тихим, скромным, спокойным, надежным. С парой-тройкой близких друзей. Хороший домашний мальчик, Не-Привлекающий-Внимания Рихард Круспе. Бабушка будет в восторге. Остается только надеяться, что она не успела разболтать всему городу, какая оказия случилась с её внуком, иначе вся маскировка будет ни к чему. Начнутся бесконечные расспросы, «ой, а это ты тот мальчик, которого по телеку показывали?», и безмерно много жалости. О, как я устал от жалости. Даже друзей потерял, когда они начали замолкать и переставать смеяться, едва я подходил ближе к их компаниям, и когда я начал везде натыкаться на сочувствующие взгляды. В школу я пошёл только через полгода после августа, и весной убедился, что никто этот скандал ещё не забыл. Еле доучившись и сдав экзамены, я просто разорвал все связи с этими людьми, которые вели себя так, словно я должен умереть с минуты на минуту и они заранее оплакивают меня, говоря со мной этим трагическим шёпотом. Если кто-то узнает о моём прошлом в новом городе, жалости точно не избежать. А Рихард, как и Свен, терпеть её или, не дай бог, наслаждаться ею не намерен. Эх, надо было на всякий случай предупредить бабушку, чтобы не распространялась на эту тему… Итак, моя легенда, которую разрабатывали мои родственники последние четыре месяца, состоит в том, что я, Рихард Круспе, — внебрачный сын (читай: ублюдок) дочери Анны Шмидт, то есть моей бабушки. Внук-выблядок, прости господи. Свен Шульц же, пострадавший прошлым летом, лечится в психиатрической клинике в Мюнхене. Ничто его не связывает со Штернбергом. Свен Шульц в безопасности. Я в безопасности. Никакой жалости не должно быть. Зато будет презрение к тому, что дочь уважаемой Анны Шмидт — гулящая (а ведь я был против этого хода, но мама настояла). На вокзале, прежде чем выбраться из салона, я натянул тонкую ветровку, у которой был один неоспоримый плюс: она была с капюшоном, который я тут же и накинул. В начале лета в таком виде ходить довольно глупо, но что ни сделаешь ради того, чтобы успокоить свой мозг. Отец, взглянув на мой прикид, ничего не сказал. Прощались мы как-то скомканно, неловко, будто турист и таксист, который любезно помог ему найти аэропорт и не ободрал как липку. Наверное, причина в том, что мы никогда не были близки; пока остальных ребят отцы учили драться, собирали с ними паззлы на пять тысяч деталей и помогали с математикой, мой отец был занят работой и делал всё то, что необходимо для семьи, но совершенно неважно для ребёнка. Да, он проводил воспитательные беседы на тему моих подглядываний у дверей в женскую раздевалку, когда меня ловил учитель; да, он подарил мне на день рождения именно тот велосипед, который я хотел; да, он старался быть папой. Но чего-то ему не хватало, и в итоге наше прощание, как оказалось, не стоило восемнадцати лет его честных попыток. В поезде было жарковато, но я всё равно не стал снимать капюшон, сел у окна, спрятав руки в карманы, и отвернулся от прохода. Ещё полтора часа и я выйду из поезда другим человеком. Было бы в тему сейчас произнести торжественную речь, но я просто смотрел на пути и считал минуты до отправления. До конечной станции «Штернберг», до конечной станции «Рихард Круспе». Вагон гудел голосами, кто-то смеялся, кто-то кашлял, кто-то гремел посудой. Шум не отвлекал, не пугал; я привыкал к нему. Когда поезд дрогнул и платформа медленно поехала в сторону, я стиснул кулаки в карманах, обещая себе, что больше не буду пытаться вспомнить то, что случилось прошлым летом. Это случилось не со мной. Значит, и не мне из-за этого переживать, а мальчику по имени Свен Шульц, которого я оставил на уплывающей за окном платформе. Меня зовут Рихард. Рихард Круспе.