Rancor

Ему давно было плевать. Когда Лорд вызывал его, когда давал задания, когда он убивал скорее по привычке, нежели из удовольствия. Когда его пытали круциатусом, а он до скрежета сжимал зубы, не позволяя себе кричать. Он и Драко так учил. Но тот по-прежнему оставался слабым мальчишкой, недостойным носить метку пожирателя. Его сын слишком подвластен эмоциям. Люциус убивал в нём это на протяжении многих лет обид и боли. Но, кажется, впервые в жизни ошибся. Драко всё ещё чувствовал. И… чёрт. Очевидно, Люциус должен презирать в нём это. Те объятия. Порывистые, неуклюжие и… первые. Он никогда не обнимал сына. Даже тогда, когда они были одни. Но тогда… Значил ли тот случай, что Драко… Чушь. За что его любить? За хлесткие слова? Обиды? Круциатусы? За то, что пытался вырастить его собственной копией? За что? Малфой сжимает в руке бокал. Что это, Люциус? Неужто, сожаление? Ты, должно быть, совсем рехнулся, если тебя интересуют чьи-то чувства. Пусть даже собственного ребёнка. И ещё. Эта странная тревога, когда он думает о метке, чернеющей на предплечье сына. Одна мысль на задворках сознания. Не мысль даже, чувство. Собственной безнадёжной испорченности. Он не хочет такого для Драко. Эта судьба не для него. Какие-то десять месяцев Азкабана кардинально изменили Люциуса. Не сломали, нет. Изменили. Он всё ещё в своем уме. Всё ещё аристократ. Всё ещё Малфой. Только теперь всё как-то не так. На первый взгляд, в его жизни ничего не поменялось. Он занимается тем же, чем и много лет назад. И понимает, зачем это нужно ему. Лорду. Обществу. Но он просто смертельно устал. Может, это старость? Ничего больше не нужно. Только странная тревога мешает. Он должен Драко. И он виноват… Проклятье, нет, это уже слишком. Люциус Малфой не может испытывать чувства вины. Это против его природы. Это против всего, что ему вдалбливали в голову с самого детства. Он с отвращением смотрит на бокал в своей руке. Всё, хватит. Он не должен быть пьяным, когда Драко приедет. Прошлый раз и так… Недопитый дорогой огневиски остается на подоконнике. Малфой думает, что по цвету, он должен быть похож на опавшие листья. Но взгляд в окно, и он с отвращением понимает, что из-за бесконечных дождей вся листва превратилась в отвратительное месиво под ногами, которое мешает ходить и портит фирменную обувь. Мерзкая осень. Мерзкая… — Отец, — он медленно оборачивается и смотрит на сына. Идеально выглаженная мантия. Уложенные волосы. Ухоженные руки. Он именно такой, каким должен быть Малфой. Жаль, что только внешне. — Сядь, — Драко какое-то время вглядывается в его усталое, но красивое лицо, а потом переводит взгляд на бокал, что стоит на подоконнике. Ничего не говорит, только поджимает губы. Ещё бы посмел. — Ты говорил, что был у Лорда, — Люциус кивает, садясь напротив, — что он сказал? Люциус не отвечает. Он представляет, как Драко, усердно скрывая волнение, впивается ногтями в ладони. Чтобы не выдать дрожь. Сын всегда так делает. Люциус замечал это за ним. И это зрелище доставляло ему удовольствие. Чужой страх привлекал. Раньше. Не теперь. Сегодня всё это кажется жутко глупым и бессмысленным. — Он подозревает, что ты мог привлечь к себе внимание. Лорд недоволен, хотя и заметил, что главное задание выполнено. По крайней мере, основная его часть. — Отец, я всё ещё не понимаю, какая связь между ожерельем и… — он сглатывает, — убийством Дамблдора. Люциус задумчиво смотрит в окно. — Никакой, — едва слышно, — есть цель куда важнее. Не уверен, что ты должен знать. — Лорд мне не доверяет? — вырывается прежде, чем Драко осознаёт, что и кому он говорит. И каким тоном. Люциус оставляет наглость без внимания. Он бы на его месте тоже хотел понять. Взгляд скользит по раскачивающимся от ветра голым деревьям и кустам, а потом спускается ниже, на подоконник, где сиротливо стоит бокал огневиски. Он медленно встаёт и подходит к окну. — Отец, — Люциус медленно оборачивается и приподнимает одну бровь, — может… Ну же, давай, не мямли. Скажи это и получи как минимум круциатус в лоб за хамство. Или трусишь? — Как ты себя чувствуешь? — на выдохе. Не посмел. — Приемлемо. А почему ты спрашиваешь? — он демонстративно отпивает из бокала. Это уже привычка. Брать сына на слабо. Даже в таких вещах. — Я не знал, что у Лорда есть ещё люди в Хогвартсе. — С чего ты взял? — Если я выполнил только часть, то… — Да, но метка только у тебя. И ты должен гордиться. Люциус опускает пустой бокал. Почему-то последняя фраза дается с трудом. Это заставляет его резко повернуться спиной к сыну, показывая, что разговор окончен, и тот может удалиться к себе. — Отец, — кажется, намек не понят, — я могу остаться на выходные? Что? — К чему это? — Я… мне нужна книга, которой нет в хогвартской библиотеке. Мне бы хотелось… Врёт. — Какая, Драко? — чуть приподняв уголок губ. — Высшие зелья. Третий том. — И её нет в Хогвартсе. Мотает головой. Хочешь следить за мной, верно? — Хорошо, оставайся. Мать хотела поговорить с тобой. Драко удивленно приподнимает брови. Они оба прекрасно знают, что Нарциссе было запрещено общаться с сыном. Но теперь… Люциус как будто смотрит со стороны на себя прежнего. И не может вспомнить, в чём именно была мотивация этого запрета. Кажется, что-то вроде… Нет, не важно. Ведь ребёнку в любом возрасте нужна мать.

***

Картинки крутятся в его голове. Мягкие волосы. Большие глаза. Сердцебиение под горячей ладонью. Они снова лицом к лицу. И это туман, морок. Это просто не может быть настоящим. Внутри — гнев. И ещё что-то, что заставляет его сжимать худые плечи и вжиматься в горячее тело с такой силой, что в паху начинает тянуть. Ему хочется… чего-то, что нельзя. Никак нельзя. Секунда. Картинка меняется. Это они у озера. На старом пне. И это — другое. Не гнев. Не ярость. Даже не желание. Понимание? Чёрт, нет, не может быть. Но Поттер отчетливо помнит, что в те минуты в серых глазах не было ненависти. Несколько мгновений, вырванных из жизни. Прежде, чем всё вернулось. Тогда, на трансфигурации. И стало легче. Они забыли. Должны были забыть. Но тогда… почему он думает об этом сейчас. В пустом коридоре, возле башни гриффиндора? Почему его собственное сердце стучит сильнее обычного, почему участилось дыхание и так хочется… помнить? Чёрт, нет. Это не то. Глупость, просто глупость. Они допустили это. Дали ему вырваться наружу, стать материальным. На несколько мгновений. Потом, на уроке, когда Макгонагалл уже рассказывала тему, Гарри снова смотрел на Драко. Тот его не замечал. Делал вид, что не замечал. Потому что тогда, когда Гарри отчитывали за невнимательность на уроке, Малфой поднял голову и криво улыбнулся. Коронной улыбкой. Одними губами. Так, что в глазах тот же холод. И насмешка. Конечно, насмешка. Та самая, которую Гарри ненавидит с самого первого дня. А потом на его парту прилетела записка. Маленькая, аккуратно сложенная. А внутри ровным почерком: «Стыдно?» Дав понять, что во всём, что было, виноват только Гарри. Это были его желания. Это была его инициатива. И, конечно, Малфой не имеет к этому никакого отношения. Безусловно, только Гарри этого хотел, и, что бы он там себе не придумывал, Драко никогда бы не… Но это не правда. Он же видел. Видел всё в его глазах. И коротким: «а тебе?» — он хотел сказать Малфою именно это. Но его не поняли. Вздёрнутая изящная бровь и вопрос в глазах. А в следующее мгновение — звонок с урока. И взгляд на прощание. «Ещё поговорим об этом». Но нет, они не поговорили, потому что на выходные Малфой уехал. Гарри узнал об этом случайно. Услышал, как Забини спрашивал у Паркинсон. И в этом момент в голове Поттера вновь появилось подозрение. Он представлял себе, как в тёмном просторном зале Малфой-мэнора за длинным столом собираются Пожиратели Смерти, одетые в чёрные мантии. И Драко среди них. Ведь невозможно, что за столько времени Тёмный Лорд до сих пор не дал ему задание. К тому же, та попытка проклясть… кого-то. Кого, Гарри? К своему удивлению, Поттер понимает, что до сих пор даже не задумывался об этом. А ведь Малфой хотел убить. Прямо в стенах школы. Или же нет. Он преследовал какую-то другую цель, а то, что вышло — совершенная случайность. Почему-то Гарри хочется верить, что так оно и было. Ведь если… Странно, почему-то ему важно, что происходит с Драко. Он отчаянно надеется, что метка — прихоть родителей слизеринца. Ни в коем случае не желание самого Малфоя. Потому что, если всё не так… Гарри не знает, почему это так важно для него. И не хочет знать. Он садится на ступеньку и кладёт голову на колени. Он устал. Так невероятно устал от всего этого. От шума гриффиндорской гостиной, весёлого Рона, заботливой Гермионы. Ему хочется тишины. Или хотя бы… — Не помешаю? — …человека, с которым можно ничего не скрывать. Незнакомая темноволосая девушка в форме Когтеврана садится рядом с Гарри. — Нет, а мы… — Не знакомы, — она улыбается, убирая за ухо длинную чёрную прядь, — но можем познакомиться. Если ты не против, — добавляет, смущаясь. — Конечно, меня зовут Гарри. Ты знаешь, я думаю. — Знаю. Моё имя Диана. Я вот что хотела, — произносит она, чуть запинаясь, — ты не обижайся на Грэхэма. Он просто… неплохой человек, понимаешь? Мы давно знакомы. Наши родители дружат, но в последнее время он, знаешь… — она закусывает губу. — Начал больше общаться со слизеринцами, — сухо заканчивает за неё Гарри. Его лицо резко меняется. Диана кивает. — Я не знаю, что было там, на трансфигурации, но, судя по тому, что рассказывают, ты должен быть очень зол. — Нет, он просто идиот. Таких много. — Не в этом дело, просто… — она снова закусывает губу, — это, наверное, не моя тайна, но… Ему нравится девушка. Пэнси. В общем, поэтому он и ведет себя так. Хочет ей понравится. — Паркинсон? Боюсь, тут у него нет шансов. — Я говорила. Он только обиделся. Это, знаешь, тяжело сказать другу, что он не может встречаться с девушкой, которая влюблена в Малфоя, да ещё и так, чтоб он не подумал, что ты считаешь его… — Я понимаю, — Гарри кивает, — но почему ты рассказываешь это мне? — он внимательно смотрит на девушку. У неё большие тёмные глаза, чуть подведённые чёрным, и такие же тёмные волосы. Она чем-то похожа на Пэнси. Только лицо более вытянутое и смуглое. — Мне, — она опускает глаза, — показалось, что ты можешь начать относиться к нему… как к Малфою. — И как же? — Гарри вопросительно приподнимает бровь. Общаться с этой стеснительной девушкой оказывается довольно интересно. — Ну, — кажется, вопрос застал её врасплох, — все знают, что вы враждуете, — она слегка улыбается, отворачиваясь, — но у Грэхэма нет личной охраны и богатого отца за спиной. — Хорошо, я обещаю не реагировать на то, что было, Диана, — он выдавливает улыбку. Они молчат несколько секунд. В сущности, он по-прежнему не знает эту девушку. Говорить им больше не о чем, но Диана продолжает сидеть рядом. Гарри сначала показалось, что Грэхэм — просто повод, чтобы познакомиться, но, как оказалось, когтевранка действительно переживает за друга. Друга ли? Возможно, есть что-то ещё, учитывая то, с каким стеснением говорит Диана о Паркинсон. Но представить, что такой девушке может нравится в Грэхэме, Гарри не мог, сколько не старался. — Знаешь, Малфой тоже неплохой человек, — задумчиво, — он просто запутался. Внутри что-то ёкает. Гарри издаёт саркастичный смешок. — Малфой? Этот самовлюбленный придурок, который не видит ничего дальше своего носа? — выплёвывает с каким-то особенным остервенением. Диана снова замолкает. В этот момент она напоминает Луну, хотя внешне они кардинально разные. Просто выражение лица. Неуловимая эмоция. Голос. Как-то отдалённо похоже. — Ты когда-нибудь представлял, каким бы стал, будь ты на его месте? Слова застряют в горле. Он открывает рот. Потом снова закрывает. Отворачивается. Никогда. Никогда он такого не представлял. В его голове Малфой всегда был отвратительным человеком. Примером того, каким быть нельзя. Даже теперь. После всего. И Гарри никогда не сравнивал их, хотя в сущности… Чёрт, нет. Это неправильные мысли. От них болит голова и хочется уйти туда, где светло и больше воздуха. Он поднимается на ноги. — Приятно было познакомиться, Диана, — произносит, стараясь не смотреть в её большие умные глаза. — Мне тоже, Гарри Поттер, — она встаёт, оправляя юбку. Делает несколько шагов вперёд, наступая на скрипящую половицу древнего пола, а потом произносит: — когда захочешь что-нибудь рассказать тому, кто молча выслушает и никогда не станет осуждать, знай, я всегда готова прийти на помощь, — улыбаясь завораживающей белозубой улыбкой. Странным чутьём ощущая, что мальчику, который выжил есть, что рассказать. И уходит, снова наступая на скрипящую половицу.