Rancor

Грэхэм тяжело вздыхает, несколько раз покачивается с пятки на носок и делает шаг вперёд. Он думает, что его волнение глупо, потому что волноваться, как минимум, поздно. Потому, что сердце Монтегю ровно билось, когда он произносил клятву верности директору, продумывал план своих действий. Когда шаг, ещё один навстречу опасности. Навстречу чёрной метке. Когда рука, протянутая Тёмному Лорду. Он молчал. Стискивал зубы и говорил себе «терпи». Ведь, как бы там ни было, Грэхэм знал, зачем он это делает. А страх… До поры до времени он его душил. И единственный раз, когда чуть не выпустил наружу — тот случай в кабинете директора. Когда он нагло дёрнул на себя дверь, встречая с чужим удивлённым взглядом. Тяжело дышал, понимая, что… А Дамблдор был просто невыносимо спокоен. Даже тогда, когда Грэхэм сказал, почти крикнул ему в лицо это «вас убьют». Старик покачал головой, глядя своим тяжёлым и мудрым взглядом. Так, что высокий широкоплечий слизеринец почувствовал себя мальчишкой. Но даже не смотря на это — не остановился. Сказал всё, что крутилось на языке, так что от уверенного «я не позволю» чуть не вылетели оконные рамы. Молчание повисло только на несколько секунд. А потом старик покачал головой, откладывая в сторону книгу, или что у него там было в руках. «Не делай того, о чём пожалеешь», — заставляя Монтегю с силой сжать руки в кулаки. Потому, что Мерлин, неужели директор действительно не понимает? И он спросил об этом. Теперь тише, сдерживая рвущийся наружу крик. Но Дамблдор всё прекрасно осознавал. Он смотрел на него так спокойно, словно «чего ты боишься, мальчик? Это же просто смерть, мальчик» Просто смерть. Просто, мать его, смерть! Грэхэму хотелось кричать. Грэхэму хотелось хорошенько встряхнуть старика, потому что, чёрт возьми, он, должно быть, рехнулся, если позволяет себя убивать. Если ничего не предпринимает. Монтегю ещё много чего собирался сказать. Спросить о том, как именно действует проклятие медленной смерти. Почему нельзя просто взять и выбросить к чёрту проклятое ожерелье, чтобы не разъедало душу. Чтобы не убивало. Но Дамблдор поднял на него глаза, качая головой. Словно «молчи». И кивнул на дверь. Но молчать Грэхэм не мог. Он говорил, говорил, говорил. Он взял с директора обещание. О том, что тот попробует найти выход. Что не сдастся, потому что он же чёртов супер-человек. Он не может просто так взять и… Потом оказалось, что разговор слышал посторонний. Малфой. И, чёрт, как же хорошо, что в ту ночь не прозвучало ничего конкретного. Что сказанные слова могли быть поняты совершенно по-другому. Это заставляло Грэхэма благодарить того, кто там, на небе, хотя одно осознание того, что за дверью в тот миг стоял без пяти минут убийца, вызывало приступ бешенства. Монтегю мотает, головой, хмуря брови. Вспоминая о том, что сказал директор за несколько часов до своего очередного-отъезда-невесть-куда. Вспоминая, как старик, горько улыбнулся, говоря: «я ошибался, Грэхэм. Я так чертовски ошибался». Но слизеринец его не понял. Он только чуть наклонил голову, глядя в чужое бледное лицо. И Дамблдор сказал ему правду. Наверное, впервые — сказал. О том, что проклятие медленной смерти было направленно на совершенно другого человека. И тогда, когда Монтегю неожиданно даже для самого себя, облегчённо выдохнул, директор продолжил. Произнёс всего одно имя. Такое, что… чёрт. И как же они раньше не догадались? Как даже не предположили, что кроме Дамблдора у Лорда и его приспешников есть ещё одна, быть может, даже более важная цель? Поттер. Чёртов взлохмаченный очкастый мальчишка, который не вызывал в душе Грэхэма абсолютно ничего кроме раздражения. Потому, что, будь всё проклято, серьёзно? Это он убьёт Воландеморта? Он!? Человек, который ничем, кроме идиотского шрама не отличается от других. Человек, который никогда и никого не убивал. Которого недоносили, недолюбили. Который просто… у Монтегю даже нет нужного слова. Но сейчас и не надо. Ведь слова были тогда, когда он бросал их в лицо Поттеру, думая, что это наверное, самая приятная часть его грандиозной роли. Самой же неприятной был и остаётся Малфой. Потому, что, не смотря ни на что, он не убийца. Потому, что чёртов белобрысый хорёк оказался слишком умён, чтобы его можно было вот так просто взять и обвести вокруг пальца. Чтобы послушно проглатывать ту неправду, которую Грэхэм так усердно ему скармливал. И да, кажется, именно поэтому Монтегю пять минут назад скорчился в три погибели на полу своей спальни, думая, что, Господи, сколько бы он отдал за возможность никогда отсюда не выходить. Не идти вслед за Малфоем в его пропитанный страхом и смертью дом, не слышать, не видеть, не чувствовать всего этого. От собственной трусости ему стало смешно. Он с силой прикусил губу, крикнув мысленно: «слабак! Ты же обещал Дамблдору. Ты же сам себе обещал». Грэхэм разогнулся, стоя на коленях. Снова и снова вспоминая тот ненавистный день, когда резкий звук трения шин об асфальт, толчок вперёд, звук удара. А несколько позже — оглушительная сирена скорой помощи. Врезающаяся в память навсегда. Монтегю сжал руки в кулаки, вспоминая дальше. Словно наказывая самого себя за слабость. Отца до больницы не довезли. Мать умерла в реанимации. Он сидел, укутанный в одеяло. Смотрел в одну точку, какого-то чёрта целый и невредимый. Ног и рук не чувствовал. Врачи удивлялись. «Автокатастрофа», — говорили. «Бедный мальчик», — качали головой. Потом ещё было слово «чудо». Потому что это, мать его, либо оно, либо злая шутка того, кто там, наверху. То, что он даже не остался инвалидом. Девятилетний Грэхэм Монтегю даже предположил, что всё это из-за той непонятной силы, которая течёт в нём. Которая позже стала называться магией. Что ж, шестнадцатилетний Грэхэм тоже так порой думает. Но в эти мгновения он проклинает эгоистичного себя, который ничего не сделал для родителей. Который даже не попытался. Потом, когда решали вопрос с опекунством, он тоже смотрел прямо. В одну точку. Слышал только звуки сирены, которые ввинчивались ему в уши, так что хотелось кричать. Так что «пожалуйста, прекратите». Ещё через день он сидел в кабинете у психиатра. Смотрел в спину заботливой тёте, когда «это посттравматический синдром, милый. Всё образуется, милый». Но даже в девять он был не настолько глуп, чтобы поверить. Ещё через пол года был самый отвратительный день рождения в его жизни, потому, что пришли все родственники. Целовали его в щёку, вручали подарки, отходили, украдкой вытирали слёзы. Он подумал, что лучше бы они пришли в чёрном. Правдоподобнее было бы. На следующий же день появился странного вида старик. Настолько странного, что Грэхэм на мгновение, даже перестал смотреть в одну точку. Что всё так же безразлично прошёлся взглядом от его морщинистого лица, к длинной бороде, по истине сумасшедшему наряду. Потом снова к лицу. Потому, что старик ему улыбнулся. По-настоящему. О том, что в Хогвартс Грэхэма зачислили на год раньше, не знал никто. Дамблдор что-то подправил в каких-то бумагах, а Макгонагал удивлённо прищурилась, но спорить не стала, послушно натягивая ему на голову шляпу. Та молчала секунду, вторую. Словно «Мерлин, что в голове у этого ребёнка?» Потом прокряхтела что-то неразборчивое, он её даже не послушал. Только смотрел, как улыбается старик, кивая ему. Именно ему, потому, что он — чёртов мальчик, которого все бросили. И потому, что он, вероятно, чем-то лучше Поттера. Когда шляпу сняли, он с удивлением понял, что так и не услышал, куда его определили. Только смотрел пустым взглядом, как хлопают за столом зелёного факультета. «Кажется…», — не додумал. Встал со своего места, глядя на Дамблдора, который загадочно прищурился. Который потом снова и снова помогал выбираться из того дерьма, в которое стремительно превращалась жизнь десятилетнего, одиннадцатилетнего, двенадцатилетнего мальчика. Теперь ему шестнадцать. Теперь он тяжело вздохнул, поднимаясь с пола. И пришёл в движение. Вышел за дверь. Стоит, глядя в пустоту. Как тогда, в десять. Думает, что не остановится, даже если до следующего утра не доживёт, потому что его жизнь, не смотря на все уверения директора, не стоит ничего. Потому что он так и не стал Золотым Мальчиком, в отличии от Поттера, потому, что и не хотел им стать. Но есть ещё, что-то, что важно. Дамблдор. Человек, которому он должен. Пожизненно. И потому Монтегю находит глазами светлую макушку Малфоя и делает три шага в сторону камина. Кивает, когда встречаются их глаза, замечая, что взгляд у Драко какой-то новый. Ох, видит Мерлин, Грэхэм совершенно не умеет читать эмоции по лицу, но даже он видит, что человек напротив впервые с момента их знакомства смотрит без подозрения. Словно знает. А Монтегю на этот его взгляд совершенно плевать. Он думает: «будь, что будет», глядя в мягкое пламя камина. Малфой почему-то молчит, хотя им уже нужно идти. Словно даёт ему время собраться с мыслями. Словно оттягивает момент. Грэхэм ему и не мешает. Стоит ровно, чувствуя под ногами ковёр гостиной. Чувствуя, что впервые за своё никчёмное существование ему жаль, что он не жил. Драко молча встаёт с дивана. Он говорит: — Отец прислал филина. Нас уже ждут, — тихо. Монтегю кивает, глядя в камин. Малфой же берёт в руки подготовленную заранее парадную мантию и бросает на него последний взгляд. Потом же, когда они оказываются в слишком холодной, даже по сравнению с подземельями, гостиной поместья Малфоев, Грэхэм сжимает челюсти почти до боли. Потому, что отчего-то каким-то тридесятым чувством понимает: не вернётся. Больше нет. Но в тёмном доме неожиданно тихо. Их встречает Нарцисса, холодно, даже слишком холодно здороваясь с сыном. «Это у них в крови, видимо», — Монтегю отстранённо замечает. Бесконечный, бесчувственный лёд. Драко кивает матери так же учтиво и безразлично. Смотрит на неё всего несколько секунд, словно эта богато одетая женщина, у которой он по досадной случайности перенял некоторые черты, совершенно не та, кого он хочет видеть. И спрашивает, отходя в сторону: — Где отец? — едва слышно. Поворачиваясь лицом к дверному проёму. А она поджимает губы, перед этим вежливо кивнув Грэхэму. — У себя. Велел не тревожить до собрания, которое кстати, — женщина бросает взгляд на старинные деревянные часы, — уже начинается, — она складывает руки в замок, высоко задирая породистый нос. Глядя в спину сына тёмными глазами, обрамлёнными густо накрашенными ресницами. Затем произносит: — Пора, — и идёт в сторону главного зала, где за большим столом уже начали собираться Пожиратели Смерти. И от этой мысли, внутри Грэхэма отчего-то холодеет. Он на ватных ногах делает несколько шагов следом за миссис Малфой и её сыном, которые тихо переговариваются между собой. Которые учтиво кивают всем, кого встречают поднимаясь по ступенькам на третий этаж. На лестничной клетке к ним присоединяется Люциус и Грэхэм отстранённо думает, что на отца Драко смотрит намного дольше, чем на мать. Нарцисса и сама это замечает, хоть никак не комментирует. Но по взгляду женщины никак не определить, задевает ли её этот факт. Как бы там ни было, ещё через несколько минут, она оставляет их одних, подходя к сестре. То, что говорит Белла, Монтегю уже не слышит. Он думает, что они идут просто невыносимо медленно, и в частности это происходит потому, что Люциус, как хозяин дома, считает своим долгом фальшиво улыбнуться каждому гостью. Остановится, кивнуть. «Рад вас видеть», — сказать. Получить пропитанное ложью «взаимно». Пройти дальше, выискивая глазами других Пожирателей. Грэхэму кажется, что он сходит с ума. Что бесконечная череда залов и коридоров никогда не закончится, а гостей с каждым поворотом становится всё больше. И отчего-то он смотрит в лицо каждому человеку, с которым разговаривает Люциус, узнавая. Потому, что видел их всех. Тогда, во время «торжественной церемонии» получения метки. Или же позже, на собраниях, когда… Монтегю от происходящего тошнит. Он опускает голову, глядя на собственные ботинки, думая, что «подожди, просто перетерпи. Ещё немного». Но когда Драко перед ним в очередной раз останавливается, Грэхэму хочется взвыть. Он зачем-то поднимает глаза, отстранённо замечая, что нет, эту девушку он не видел среди Пожирателей. Но однозначно встречал раньше, потому что… Чёрт. С её губ слетают ничего не значащие слова, а он замирает на мгновение, когда карие глаза напротив, скользят по его лицу — это длится несколько мгновений. На ней тёмно-синее длинное платье, плавно облегающее тоненькую фигуру. Волосы высоко приподняты дорогими заколками. На лице спокойное выражение, а в глазах застыли холод и безразличие. Она чуть приподнимает голову, глядя на застывшего на месте Драко, и что-то в её лице неуловимо меняется. Она протягивает руку, касается его ладони. Пальцы её мелко дрожат. И Монтегю вдруг вспоминает. Пыль библиотеки. Это скованное состояние, когда просто не можешь сдвинуться с места. Стоишь, смотришь прямо. Чувствуешь, как что-то мягкое касается твоего разума, успокаивая. И этим же самым голосом в сознании «всё хорошо, дорогой. Не беспокойся». И он не беспокоился. А она подходила к Поттеру, эта совершенно незнакомая девушка, которая отчего-то его знала. Которая отчего-то делала вид, что они знакомы. Но Монтегю это не показалось странным. Он подумал, что от неё почти пьян. Он чувствовал, как её запах, её голос, её взгляд повелевает им. И это было так восхитительно прекрасно. Даже несмотря на то, что больше слизеринец её не видел. И думал, что… Но вот она, в шаге от него. Именно во время проклятого собрания проклятых Пожирателей. Не просто в гости зашла. И это может значить только одно: девушка имеет отношение к Воландеморту. Грэхэм качает головой. Грэхэм думает: «вау, чёрт побери, вывод. Да ты долбанный Шерлок Холмс». И боковым зрением замечает, что… Да нет, не успевает больше ничего заметить. Потому, что они идут дальше, а Люциус говорит сыну, что тот должен держать лицо. Что: «Драко, как ты себя ведёшь?» Но Малфой младший его, кажется, не слышит. Смотрит ей вслед, как будто для него появление этой девушки здесь тоже неожиданно. Но Грэхэм не успевает сделать ни единого вывода по этому поводу, потому что они сворачивают в последний коридор перед главным залом. Потому, что его сердцебиение ускоряется в два раза, а дыхание сбивается. Монтегю зажмуривает глаза, сжимает руки в кулаки, не чувствуя на себе внимательный взгляд Драко, который несколько секунд сканирует его лицо, а потом возвращается к Люциусу. Сын делает шаг навстречу отцу и тихо, едва слышно произносит: — Что насчёт него? — Грэхэм вздрагивает. Грэхэм ещё сильнее жмурит глаза, так, что темнота под веками идёт фиолетовыми пятнами. Делает вид, что не слышит. Но ждёт ответа Малфоя старшего так, словно от этого зависит его жизнь. А может и… — Будут приняты соответствующие меры, — так тихо, что Монтегю не может понять, то ли он это услышал, то ли сам вообразил в своём воспалённом сознании. Но на лице капитана квиддичной команды не отображается ни единой эмоции, потому что он не позволяет мозгу осмысливать этот ответ. Только зачем-то вспоминает лицо мамы, когда её привезли в реанимацию. Бледное, даже тогда уже неживое. Грэхэм подумал «она меня разыгрывает». Остановился на мгновение, успокоился. Через полчаса ему сказали, что мать умерла. Мир разрушился. Он приходит в себя, когда двери главного зала шумно открываются. Монтегю с ужасом замечает, что не чувствует своих ног, но заставляет себя сделать шаг. А затем ещё один и ещё. Пока глаза не натыкаются на длинный чёрный стол, где уже сидят многие гости. Грэхэм почему-то называет их так, следуя лицемерной манере хозяина дома. Драко и Люциус занимают места рядом Нарциссой и её сестрой. Грэхэм же садится чуть поодаль, всё ещё внимательно глядя в лица Пожирателей, будто спрашивая: «Знаете же? Всё знаете, сволочи». Что он, на самом деле, ни черта не чистокровный. Что лжёт каждому из них и, в особенности, их великому и ужасному Лорду. И, Мерлин, Грэхэм может так думать до тех пор, пока Воландеморт не появится в зале и не займёт место во главе стола. Что происходит незамедлительно, потому, что Тёмный Лорд не имеет обыкновения опаздывать. Потому что в помещении повисает мёртвая тишина, от которой Монтегю почти закладывает уши. И он касается их кончиками дрожащих пальцев, заставляя себя успокоится. Думая, что ничего же такого не происходит, да? «Нет», — понимает. Проигрывает самому себе раз за разом, но не сдаётся, ведь лучше так, чем задохнуться от ужаса прямо сейчас. Грэхэм жмурит глаза, не видя приближения Воландеморта, но слыша его гулкие шаги, которые ближе, ближе, ближе. Которые останавливаются. Монтегю выдыхает, открывая глаза. Скользит пустым взглядом по застывшим в страхе гостям, останавливаясь на кареглазой девушке из воспоминаний и её, вероятно, семье. Он понимает, что что-то отличается в ней. Что-то слишком выделяющее из общей толпы, потому что в пропитанном страхом зале она смотрит в центр стола спокойно. Потому, что опускает длинные ресницы на красивые глаза, словно лениво. Но уже в следующую секунду украдкой смотрит в их сторону. Не на Грэхэма, нет. На Драко. Глубоко в него, словно хочет выпить из Малфоя душу. Словно вокруг этого человека крутится мир, а она дышит где-то под его кожей. Его запахом. И Монтегю думает, что, чёрт возьми, ты имеющая такую власть над чужими душами и разумами, отчего же сдаёшься ему? Грэхэм не знает. Грэхэм не хочет знать, потому что в зале всё ещё висит оглушительная тишина, которая, кажется, сейчас пробьёт к дьяволу барабанные перепонки. Которая «Мерлин, говори уже что-нибудь. Говори». И Лорд говорит. Поглаживает длинными пальцами свою отвратительную змею, скалит подобие рта в подобии улыбки и сверкает алыми глазами. — Друзья мои, — шёпот. Почему проклятый шёпот? Чёрт возьми, это ещё хуже, чем тишина. И Воландеморт обводит взглядом застывших в немом ужасе приспешников, кажется, задерживаясь на Монтегю дольше, чем на остальных. Кажется, смеясь над его почти паникой, как будто говоря: «не так быстро. Мы ещё поиграем» Поиграем. У Грэхэма голова идёт кругом. Он выкручивает сам себе пальцы, слыша хруст. Слыша, как ломается что-то внутри, когда чёртов ненавистный голос шипит дальше. Потому, что не о нём. Пока ещё, не о нём. Лорд обращает внимание гостей на семью Блэквуд присутствующую в зале. И Монтегю смотрит, как кареглазая девушка и её родители учтиво кивают. Пожиратели же поднимают головы, глядя с неприязнью. Осматривая представленную Воландемортом Диану с ног до головы, потому что что-то в его голосе не так. Что-то в его взгляде не так. А потом Тёмный Лорд милостиво поясняет. Говорит о задании, которое, судя по его интонациям, значит намного больше, чем каждый из присутствующих может представить. Как и всегда вспоминает о процветании, справедливости, и ещё о победе, которая непременно ждёт каждого, кто присоединится к нему. Монтегю качает головой, думая, что «черта с два, тварь». И среди бессмысленных и сумасшедших восклицаний находит фразы, которые могут помочь ордену. «Запоминай, — Грэхэм говорит себе, — или забыл, для чего сидишь здесь?» Забыл. Так переживал за собственную шкурку, что не оставил в голове ни единой связной мысли. Он даёт себе мысленный подзатыльник, слушая. Задание, которое близится к концу. Задание, которое влечёт за собой почти победу. К чёрту. Он перескажет монолог Дамблдору, пусть тот сам разбирается с Томом Риддлом и его безумными планами. Но в следующую секунду на задворках сознания мелькает мысль, что, вполне возможно, рассказывать будет нечего. Рассказывать будет некому, ведь змееподобная тварь смотрит в лицо Монтегю дольше, чем даже во время получения метки. И это абсолютно точно неспроста. — Очень скоро Диана присоединится к нам, — Воландеморт говорит с явным удовлетворением, глядя на девушку прямым, но совсем не острым взглядом. А она снова кивает, опуская глаза, — мне нужно как можно больше людей, которые будут верны мне. Лорд шипит. Змея ползёт по столу. Монтегю вздрагивает так сильно, что привлекает внимание сидящего рядом Драко. Тот смотрит на него всего мгновение, поджимая губы. Словно говоря: «я знаю. Все знают». — Людей, — змееподобная тварь продолжает почти нараспев, — которым я смогу доверять. Он встаёт со своего места и делает шаг. Идёт вдоль стола, удовлетворённо щурясь, когда каждый Пожиратель, мимо которого он проходит вжимается в стул. Потому, что никто из них, думает Грэхэм, не знает, к кому на самом деле приближается Тёмный Лорд. К кому на самом деде приближается смерть. Монтегю часто дышит, думая, что Диана, должно быть, сделала что-то поистине грандиозное, если Воландеморт настолько доверяет ей. — Правильно думаешь, — шёпот на грани слышимости. Потому, что Тёмный Лорд оказывается за его спиной. Потому, что Монтегю жалеет, что чёртов Дамблдор уехал несколько дней назад и они даже не успели попрощаться по-человечески. Легко читая эту мысль, человек (существо?) за ним ухмыляется. Так, что Грэхэм чувствует эту улыбку кожей. Он выдыхает. Даже не пытается строить в сознании блок, потому что на самом деле весьма посредственный волшебник. Потому что зачем-то вспоминает первые курсы Хогвартса и вечера, проведённые в кабинете директора в компании книг и ненавистных лимонных долек. Вспоминает это его «я думаю, ты должен стань кем-то другим. Не тем, кем являешься». Монтегю кивнул, потому, что доверял. Потому, что Дамблдор не может говорить плохое. Он же, чёрт возьми, человек, который открыл ему новый мир. Человек, который почти родитель. На следующий вечер книга, которую юный слизеринец держал в руках, называлась «Этикет в чистокровном обществе». Потом была история магии, латынь и зельеварение. В большей степени именно зельеварение. Потому, что он же ученик проклятого Слизерина, чёрт возьми. Он чистокровный волшебник. С того момента. И по сей день. Даже тогда, когда Воландеморт впивается когтями в обивку его кресла, когда наклоняется, смотрит в лицо. Грэхэм сглатывает и отстранённо замечает, что тишину в зале можно потрогать руками, что она почти звенит от того, что абсолютно все напряжённые взгляды в помещении направлены на него. На Монтегю. — Глупый, глупый мальчик, — шипение у него над ухом. Так тихо, что не слышат даже те, кто сидят рядом. А Грэхэм до крови закусывает губу, закрывая глаза. Дрожа всем телом, — ты вообразил себе, что достаточно умён, для того, чтобы обманывать меня, — теперь намного громче. Слова бьют наотмашь, разносятся по залу и почти отдаются эхом в абсолютной тишине. А Тёмный Лорд делает шаг назад, теперь говоря в полный голос: — Что тех заклятий, которыми защитил тебя старик, будет достаточно, чтобы выжить здесь. Чтобы совершить задуманное, — Воландеморт двигается по залу так стремительно, что по сидящим в креслах Пожирателям как по инерции проходит волна дрожи. Том продолжает, теперь не пряча ярость за мягкими, почти ласковыми интонациями: — Расскажи же! Расскажи же нам, Грэхэм, что придумал Дамблдор. Что должен был выполнить ты, — когда Лорд делает ещё одно неожиданное движение, Монтегю думает, что этот человек абсолютно точно сумасшедший. Когда Воландеморт легко читает эту мысль и глухо смеётся, слизеринец вспоминает, что он давно не человек. Но кусает губы, осознавая, что от него действительно ждут ответа. Что в глазах присутствующих отражается ужас и непонимание, когда он болезненно жмурится, сглатывая. Когда ловит за хвост единственную связную мысль в голове. «Черта с два, тварь, — Грэхэм кричит про себя так, чтобы его наверняка услышали, — черта с два я хоть что-нибудь тебе скажу». И почти чувствуя, как Лорду сводит челюсти от ярости. Видя, как он сжимает палочку бледными пальцами, Монтегю произносит: — Не понимаю, о чём вы, — и смотрит свысока, гордясь своим мелочным героизмом. Впервые за день широко распахивая глаза и ловя искреннее изумление в глазах людей вокруг. Потому что страха нет. Только не теперь. Он выпрямляет сжатые почти до судороги пальцы, улыбаясь. Считая про себя секунды, которые проходят, прежде чем звучит первое за этот вечер: — Круцио! — боль пронзает мгновенно. Он отчётливо чувствует, как она впивается в его тело острыми когтями, раздирает в клочья, пробираясь слишком глубоко. «Остановите!», — мысленный крик о помощи, за который он себя ненавидит, ведь в ответ слышит смех. В который раз за день говорит себе «слабак» и сжимает челюсти так сильно, что, кажется, слышит хруст зубов. Кажется, чувствует, как боль медленно разъедает его органы, рвёт на части. Монтегю мысленно воет, не позволяя ни единому звуку сорваться с губ. А ещё через мгновение, Грэхэм понимает, что задыхается. Что в лёгкие не поступает воздух, даже когда он вдыхает так глубоко, как только может. Когда почти готов вслух умолять остановится, дать передышку, но… «Ну, нет, дрянь, — мысленно выплёвывает, — у тебя не попрошу». И Монтегю не позволяет себе потерять сознание, даже когда его пронзает мощным ударом насквозь. Даже когда становится просто невыносимо тяжело и кажется, что он просто не в состоянии больше удерживать в теле дух. Грэхэм молча давится хрипами. Широко открывает рот, пытаясь вдохнуть, чувствуя, как спазм сдавливает лёгкие. Как от удушья медленно уплывает сознание, растворяясь в болезненном жжении, сотрясающем судорогами тело. Где-то в нём же, угасающем думает: «Конец?» — как-то удивлённо, потому что это не бывает так. Его короткая бессмысленная жизнь не может оборваться так скоро. Он даже не успел… Вздрагивает. Думает, что это, должно быть, последняя предсмертная судорога, а потому на мгновение замирает в ней, словно пытаясь запомнить, какого это — быть живым. Чувствовать эту боль, тонуть в ней, растворятся. Позволять ей до дна пить свою душу, не оставляя ничего. Пустое тело. Труп. Но проходит секунда, вторая, третья. И Монтегю вдруг понимает: что-то живое всё ещё отчего-то бьётся в его груди. Ноздри и губы ловят пропитанный страхом воздух, который болезненными спазмами наполняет лёгкие. Дрожь медленно уходит. Живой. Всё ещё зачем-то живой. — Зачем-то? — голос в голове, в сознании, в пространстве. Монтегю с удивлением понимает, что даже не помнит, как выглядит говорящий. Только чувствует это «ненавижу», которое колышется где-то внутри. Которое бьётся синкопированным ритмом так глубоко и мощно, что ему даже кажется, что его глаза снова могут видеть. — Я скажу, зачем, — шипение. Тщательно выдержанная пауза, словно милостиво подаренная передышка. Но проходит меньше минуты, прежде чем: — ты так и не ответил на мой вопрос. Громко. Отдаётся в ушах тупой болью, потому что всё его тело — словно оголённый нерв, который прикоснись — вздрогнет. Взвоет, ведь у него кажется, ещё есть голос, которым Грэхэм сейчас должен… — Я… — прохрипеть. Вспомнить где он, что он, с кем он. Что ничего не скажет, даже если ему вывернут наизнанку внутренности. Только напряжёт мышцы, пытаясь понять, сколько силы в нём. Пытаясь найти её, почувствовать, что что-то живое там ещё есть, что… — не знаю, — не своим голосом. Вообще вряд ли голосом, скорее не угаснувшим сознанием, всё ещё отчего-то живой волей. И её ломают. Её гнут следующим же круциатусом, от которого вздрагивают стены. От которого по телу едва отпустивший спазм, не позволяющий дышать. Кажется, не позволяющий жить, потому что выкручивает внутренности, жизненно важные органы и что-то там ещё, что кричит ему молчать. Что повторяет спокойным взглядом Дамблдора: «Чего ты боишься, мальчик? Это же просто смерть, мальчик». Просто смерть. Просто подавись криком, задуши его в окровавленной пасти. Молчи. Даже понимая, что жизнь вытекает. Что она едва теплится где-то глубоко в нём, когда человек, бывший когда-то Грэхэмом, сотрясается в бесконечной череде судорог. «Больно!» — молчит. Даже когда беспроглядная темнота двигается перед глазами, приближаясь. Затягивая. Убивая. Но нет… — Рано, — глотком воздуха в распахнутую грудную клетку. И Монтегю кажется, что где-то внутри него тикает грёбаный таймер, который остановится тогда, когда шипящая змееподобная тварь того захочет. Но Лорд ничего не говорит. Видимо, заглядывает в сознание Грэхэма, видит, как громко оно молчит. Качает головой, скалясь. — Ты же знаешь, что последует за этим, — Монтегю кивнул бы, если бы мог. Знает. Смерть. Просто, мать его, смерть. Воландеморт не отвечает. Но в ужасающем жесте поднимает руку, выводя руну заклинания. Выводя её второе имя, которое из двух слов: — Авада Кедавра, — сладко. Так невыносимо сладко от того, что не больно. Просто божественно хорошо, когда заклинание касается грудной клетки. Когда наполняет всё его существо зелёным светом, залечивая раскуроченные внутренности, проскальзывая туда, где раньше было болезненно пусто. Наполняя. Чего ты боишься, мальчик? Это же… смерть? Просто смерть. Грэхэм улыбается.

***

Она выдыхает. Словно выныривает из морской глубины, глядя на распростёртое на полу тело. Диана несколько раз моргает, думая, что «Мерлин, неужели всё?» Неужели Лорд и вправду смилостивился? Пустил Аваду в лоб, хотя мог мучить ещё долго — поводов хоть отбавляй. И сейчас Грэхэм Монтегю — грязнокровка, агент Дамблдора и предатель лежит на полу главного зала поместья Малфоев совершенно мёртвый. Диана не верит. Диана скользит взглядом по застывшим в немом ужасе Пожирателям, то и дело возвращаясь к Малфою. Заглядывая в его изученное до мельчайших подробностей лицо и, как будто с облегчением, думая: «Не боишься. Совсем нет. Ты разочарован, мой милый. Тем ли, что представление длилось так недолго?» Она жадно ловит глазами его мимику. Считывает выражение лица, спокойного настолько, что не выучила бы она этого человека так хорошо, вероятнее всего подумала бы, что единственное, что он ощущает — скука. «Но нет, — понимает, — ты же Малфой. Вас учат создавать маски раньше, чем говорить». Больше ничего к мысленному обращению не добавляет, потому что Воландеморт делает несколько медленных шагов назад. Прячет палочку, отворачивается. И, ничего так и не сказав, покидает зал. Проходит ещё минута. Присутствующие смотрят в спину Лорду, словно не в состоянии поверить, что всё закончилось. Но время идёт, и ничего не происходит. Пожиратели приходят в движение одновременно. Медленно встают со своих мест, позволяя внимательному взгляду Дианы ловить их дрожащие руки, испуганные взгляды. Девушка улыбается. А мать касается её руки, чуть сжимая. — Идём, милая? — ласково заглядывая в глаза дочери. Конечно, она теперь любезней, чем раньше, когда об избранности Дианы ещё не было известно. Когда нельзя было, используя сверхъестественные способности своего ребёнка, приблизится к Тёмному Лорду. Блэквуд хочет плюнуть матери в лицо, но тянет губы в милой улыбке, медленно качая головой. — Нет, мама. Я должна отлучится на некоторое время, ты не против? — отличная зная, что та не посмеет возразить. Только не теперь, когда вся её жизнь полностью зависит от Дианы и её положения в кругу Воландеморта. Мать кивает, пряча злость где-то внутри карих глаз. — Конечно, — встаёт со своего места и удаляется вслед за отцом, а девушка смотрит на неё не дольше секунды, находя в толпе чужую светлую макушку. «Ты не пойдёшь с отцом, захочешь побыть один», — предполагает. И угадывает, ведь Драко останавливается на первом же повороте и что-то говорит Люциусу, который спустя секунду кивает, скрываясь за дверью соседнего зала. А Диана стоит чуть поодаль, кусая губы. Понимая, что вот он, совсем близко. И она может, действительно может с ним поговорить. Сделать шаг. Драко оборачивается. Смотрит ей в глаза нечитаемым взглядом, видимо выстраивая в своей слишком уж умной голове новую логическую цепочку, которая наконец-то замыкается. Которая приводит его к единственно правильному выводу, потому что он хмурит брови, засовывая руки в карманы. Понимает. Всё кроме одного. И Диана могла бы ему помочь. Сказать это слово, которое отвечает сразу на все вопросы. «Но нет, ты же умный мальчик. Давай сам», — думает. Малфой неотрывно смотрит ей в глаза, пытаясь понять, что же, чёрт возьми, изменилось. Блэквуд подходит ближе, словно давая ему возможность лучше рассмотреть себя. Сдерживает отчаянный порыв снова коснуться его, потому что не хочет обманывать. Его и, в первую очередь, себя. Вчера, после трансфигурации, когда Драко подошёл к ней, она уже знала, что придётся использовать его. Её дар. Потому, что чёртов Малфой слишком умён, чтобы поверить словам. Но ей не хотелось, Господи, так не хотелось видеть в его глазах эту тупую покорность, пьяную влюблённость, которые она без зазрения совести вызывает у всех, кто поступает не так, как ей удобно. Но Драко… это другое. Чёрт возьми, совершенно, другое, но она… просто не умеет иначе. Потому чуть подняла голову, заглядывая в его лицо. Ощущая эту странную тянущую боль, но более не пытаясь понять, отчего так звенит внутри каждый раз, когда она смотрит ему в глаза. Улыбнулась, прикоснулась. По детально проработанной схеме. Так, как умела. Так, как делала с жертвами. «Но Драко не жертва», — она подумала. Но не остановилась, просто не смогла. Потому, что он позволил ей сделать шаг навстречу, прильнуть к себе всем телом, вздрогнуть от сладкого жжения там, где соприкасалась их кожа. Малфой позволил ей любить. На то краткое мгновение. Потом же… она снова посмотрела в его глаза. И увидела то, о чём совершенно забыла. Свой дар. И обман. «Ненастоящее. Всё ненастоящее», — кажется, почувствовала, как что-то внутри особенно болезненно кольнуло. Как тянуло, болело. И Диана не понимала, почему не может обманывать его. Почему, когда этот человек рядом, собственный дар кажется проклятием. Она, конечно же, знала ответ. Но, озвучив его в своей голове, почувствовала, что падает куда-то вниз. Диана сделала несколько шагов в сторону от Драко. И ушла. Просто ушла. А сейчас Малфой хмурит брови, явно вспоминая те же мгновения, что и она. Но делая выводы, потому что её сладкий взгляд, её дар больше не запрещают ему думать. И Драко сам шагает навстречу, внимательно глядя в теперь совершенно обычные глаза напротив. Словно пытается найти там тень того упоительного чувства. И не находит. Диана горько улыбается. «Ничего. Ничего нет милый. Это просто…» — Гипноз, — её мысли его губами. Вот оно. Одно слово, которое ответ на все его вопросы. Малфой несколько раз моргает, словно оно является чем-то невероятным. Словно не может поверить в ту правду, которая открылась, даже несмотря на свой великолепный ум. — И ты… — шёпот. — Да, — она кивает, — да, что бы ты не имел ввиду. Ещё минуту они молчат, находясь друг к другу непозволительно близко. И она… чёрт, она снова протягивает руку ему навстречу. Касается пальцами холодной, щеки, чувствуя, как внутри знакомо тянет. Чувствуя, что её саму словно гипнотизируют, ведь Диана отчего-то не может перестать смотреть ему в лицо и гладить его кожу кончиками пальцев. Но глаза Драко пустые, безразличные. Малфой не останавливает её из-за своего треклятого воспитания и ещё потому, что всё ещё подсознательно ищет её дар. То ослепительно прекрасное чувство, которое по ощущениям как наркотик. Снова не находит, но теперь: — Почему? — спрашивает. «Не хочу, — она молчит, — не хочу тебя обманывать». Драко отходит, отстраняется. Но Блэквуд всё ещё не опускает руку, ловя тепло его кожи. Думает, что чёртов дар, пожирающий всех вокруг, на самом деле, пожирает её саму. На самом деле, язвой разъедает внутренности, оставляя звенящую пустоту, которая болезненно отзывается каждый раз, когда она хочет кем-то себя наполнить. Когда хочет кого-то любить. Потому что всё, что может её поразительный дар — разрушать. Её и всех, кто попадается на пути. Всех, кого нужно Тёмному Лорду, ведь иногда удивительную способность достаточно просто направить в нужное русло, для того, чтобы превратить в проклятие для одного конкретного человека. Для Поттера. И Диана ещё не знает, что несколько часов назад профессор Снейп всё же смог найти контрзаклятие для книги, которую она испортила несколько месяцев назад, потому что на одной из страниц нужного раздела, при желании можно было легко прочитать её фамилию. Её и семьи, которая владела проклятым ожерельем последней, но не могла им воспользоваться, потому, что тот дар, которым по счастливой случайности обладает Диана, потеряла давным-давно. Девушка не знает, но чувствует, что проиграла. Не Поттеру. Не Дамблдору. Самой себе. Потому, что человека, который стоит перед ней она не в силах разрушить. Наверное, потому, что ей слишком больно. Наверное, потому что слишком любит.