Записки мультишиппера BSD

      В красном свете закатного солнца Дазай больше обычного похож на демона. Он — это сгусток черноты с белым мазком бинтов, чей силуэт болезненно детально очерчен лучами, а брошенная на блестящую плитку тень имеет гротескные, жуткие очертания.       Уловив тонкую, острую, как лезвие, улыбку этого неземного существа, немудрено перепугаться до подкосившихся коленей. Стоящий в укрытии Рюноске, до этого любовавшийся наставником, ничего не может поделать с благоговением и досадой на крысу-информатора: неужели тот не мог задержаться еще хотя бы минут на пять, чтобы он мог еще немного полюбоваться совершенной угрозой во плоти?       Информатор знает, что значит появление Дазая в холле гостиницы, где тот снимал номер.       Это смерть. Это приговор. Скорее всего, крыса даже не узнает, что его убьет, — в планах Акутагавы именно так и сделать. Он даст Дазай-сану возможность нагнать ужаса вплоть до остановки сердца, а потом прикончит это ничтожество по одному только приказывающему движению худой руки.       Сердце ученика мафиози наполнено предвкушением, и его совсем не пугает необходимость убивать: и у него, и у Дазая руки в крови — по фаланги, до запястий, до локтей, по самые плечи. Они стоят в кровавом море, погруженные в его теплые кровавые глубины. Они несут смерть, но в то время, как Дазай почти жаждет сам испытать последнее благословение жизни, Акутагава почти болезненно желает не умирать.       Тем не менее, из них двоих с наставником именно Рюноске больше всего похож на цветы. Он также тянется к своему солнцу — жуткому, красному, с болезненного оттенка лучами, впитывая их благосклонный свет, а Дазай-сан — это что-то не менее вечное, чем музыка.       Дазай Осаму — это вечно звучащий "Реквием по мечте", звуки которого доносятся из искусственного мрака, который Акутагава, безмолвно стоящий в тени, нагоняет своей способностью. Вдвоем же они олицетворяют изнанку жизни. Они — темнота, что расползается по улицам, поглощает свет, звуки, усыпляет обывателей, ласкает своих отверженных детей — убийц, мошенников, наркоторговцев и прочих.       Они — визитная карточка Портовой мафии, и их устами зачастую и глаголит эта великая организация.       Подобные мысли в голове Акутагавы нередки, но именно сейчас он становится похож не то на фанатика, не то на бешеного пса своего господина. Он дышит чуть чаще, вслушиваясь в сплетающуюся, как паутина, речь, и подается вперед, поддаваясь азарту. Расемон распластывается, крадется от тени к тени, пока не сливается с тенью наставника, чтобы там улечься до поры.       Время близится, и почти слышно, как с тихим звоном струятся сквозь поднимающиеся пальцы Карателя утекающие в Лету секунды.       Кап. Кап. Кап. Кап.       И тихий звон, звучащий эхом в ушах.       Дазай особенно четко и выразительно щелкает пальцами. В ту же секунду черная тень Расемона отрывается от тени самого мафиози, распахивает свои челюсти и впивается прямо в дрожащее горло казненного. Слышно бульканье и хрип.       Это - легкая смерть, а еще — в чем-то красивая.       Рюноске крысу ни капли не жаль. Его колотит от возбуждения, и подошедший Дазай-сан улыбается — до ужаса понимающе и чуточку насмешливо. — Exitus letalis. Здесь нам больше делать нечего. Идем, Акутагава-кун, — ровный стук подбитых каблуков мафиози похож на обратный отсчет или удары метронома во время минуты молчания. Рюноске пробирает до вставших на руках волосков, и он торопится двинуться следом, встать за плечом своего ужасающего и прекрасного божества смерти, любуясь красными отблесками, которые заблудились в темных, непослушных волосах.       Дазай-сан похож на смерть — холодную, как снег, безмолвную, неспешную, упорную. И эта смерть в мужском обличье вся: от макушки до пальцев на ногах, от одежды и до самых свежих, белоснежных бинтов - пропитана теплой кровью.       Акутагава глубоко вдыхает, улавливая носом солоновато-железный запах и ощущая эмоциональный взлет.       В его животе кружат плотоядные бабочки, и каждая из них вылупилась, чтобы снова и снова беспокойно трепетаться при приближении Исполнителя Портовой мафии к своему ученику.       Рюноске касается живота сквозь рубашку и чуть царапает его ногтями.       Exitus letalis, о котором так любит упоминать Дазай Осаму, — это то, что юноша готов принять по первому же слову своего господина.       Чуть улыбающийся уголками губ Дазай, идущий впереди, знает это, как никто, и в его черной душе разливается холодное, мертвенное удовлетворение.