acid walls

[np] zayn - pillowtalk

Чонгук знает, что Тэхен хочет большего. Шлюхи вообще по своей природе ненасытные – Чонгук успел это осознать, повстречав всего парочку. Хотя и называть Тэхена просто шлюхой было бы грубейшей ошибкой с его стороны, Чонгук пока не знает, кем на самом деле является мальчик в его постели, от волос которого постоянно пахнет мятой, а от кожи – цитрусами. Чонгук чувствует себя спокойнее, когда он курит, а еще спокойнее – когда Тэхен разрешает ему неторопливо водить кончиками пальцев от своих ребер до ключиц, при этом вздрагивая от каждого прикосновения так, словно ему холодно. Ближе к полуночи Чонгук полностью иссякает – слов не остается, как и желания вообще разговаривать. Ему кажется, что, если он сейчас вдруг возьмет и исчезнет, просто испарится в воздухе, – ничего не изменится. Все останется прежним. Детская кроватка так и будет стоять в углу комнаты, из окна в спальню будет проникать прохладный ночной ветер, а Тэхен никуда не денется из его согретой постели, так и продолжит лежать на своем месте, делая каждый вдох судорожно, робко. Вокруг вновь раздается знакомая колыбельная – только очень тихо и издалека, как будто через несколько стен отсюда. Чонгук прислушивается к тихому звону, к малейшим шорохам – его сбивает с толку дыхание Тэхена совсем рядом, и он устало прикрывает глаза, пытаясь больше не сосредотачиваться ни на чем вокруг. Но мысли начинают сами по себе лезть в голову – назойливые, они без спросу проникают в сознание, обращаются раздражающим шумом, надоедливым писком, огромным количеством голосов, которые то и дело произносят несвязные обрывки фраз. Чонгук неспокойно ворочается в постели до тех пор, пока резко не подрывается на месте, судорожно оглядываясь по сторонам и пытаясь выровнять дыхание. Освещает комнату только очень блеклый свет Луны из окна, в темноте можно увидеть неоновый свет стоящих на тумбочке часов, которые показывают три часа ночи, и невозмутимое лицо Тэхена, который так и спит обнаженный, накрытый одеялом только по пояс, и смешно дует губы во сне. Чонгук неторопливо, осторожно поднимается с кровати, бегло застегивая несколько пуговиц на рубашке, и подходит к мини-бару, присаживаясь на корточки; на дне маленькой бутылочки из-под коньяка остается одна последняя капля, и Чонгуку приходится довольствоваться не слишком холодной газировкой. Он делает залпом несколько глотков, вытирает тыльной стороной ладони влажные губы, которые благодаря Тэхену еще немного саднят, и отставляет бутылку на тумбочку рядом с часами. Затем подходит к детской кроватке. Перебирает немного дрожащими пальцами тонкие деревянные перекладины, сверлит невозмутимым взглядом несколько разложенных внутри мягких игрушек, а затем поджимает губы. Достает из кармана зажигалку, наблюдает за тем, как маленький язычок пламени опаляет одну из перекладин, и тут же отдергивает руку. «Может, к черту это все? Пусть горит оно синим пламенем». Чонгук цокает языком и отходит от кроватки, собираясь направиться на кухню – посмотреть, может, там осталось что-нибудь выпить.

.

– Ты не спал, – констатирует Тэхен, когда с утра появляется на пороге кухни, взъерошенный и заспанный, с накинутой на плечи помятой рубашкой. – Что-то случилось? Чонгук только отрицательно качает головой, бездумно листая газету, которая лежит на его кухне уже черт знает сколько и служит только своеобразной подставкой под горячее. Затем невольно переводит взгляд на Тэхена, который неторопливо подходит к холодильнику, распахивая дверцу и заглядывая внутрь; Чонгук засматривается на его тощие ноги, все те же изувеченные бедра, спрятанные под тканью длинной рубашки, и невольно вспоминает вчерашний вечер. Чонгук вздрагивает, поднимается со стула, комкает газету в руках и бросает ее в урну – так выходит, что они с Тэхеном оказываются совсем рядом друг с другом; Тэхен молчаливо пьет йогурт, опершись поясницей на столешницу, а Чонгук упирается в эту самую столешницу руками, тяжело вздыхая и думая о том, что без алкоголя ему жить действительно нелегко. – Я видел, что ты стоял возле кроватки ночью, – вдруг нарушает тишину Тэхен, заставляя Чонгука вздрогнуть. – У меня чуткий сон. – И что теперь? – спрашивает Чонгук, стараясь казаться невозмутимым и разворачиваясь так, что они с Тэхеном теперь соприкасаются предплечьями и вместе смотрят в стену напротив. – Я не буду ничего спрашивать, – спокойно чеканит Тэхен, допивая йогурт и отправляя пустую бутылку в урну. – Сам расскажешь, если захочешь. Я в душ. И Тэхен снова оставляет его одного. Чонгук пытается не думать о нем, когда снова поднимается наверх, закрывается в кабинете и собирается поработать, игнорируя шум из ванной и свою настырную фантазию, без конца нашептывающую, чтобы он пошел подслушал, а может даже, приоткрыл дверь и подглядел, что там Тэхен делает. В сознании то и дело вырисовываются навязчивые образы из вчерашнего вечера, а еще во рту по-прежнему ощущается вкус тэхеновых губ, и Чонгук начинает ненавидеть все это, когда резко захлопывает крышку ноутбука и зарывается пальцами в волосы, стараясь не думать излишне много, стараясь не думать вообще. Шум воды резко стихает. Еще через пару минут Чонгук слышит знакомый тихий стук, и ноги сами несут его к двери, а ладонь сама ложится на ключ в скважине, два раза поворачивая его в сторону и впуская Тэхена внутрь. У него мокрые волосы, с темных прядей то и дело капает на плечи, ключицы, на пол… обернутое вокруг бедер полотенце немного съезжает вниз, и Тэхену приходится придерживать его руками. Чонгук хватает его за запястье и затаскивает в комнату, усаживая на стоящую у самой стены софу; бегло достает из тумбочки в столе первую попавшуюся папку и бросает рядом с ним. – На, можешь почитать, – спокойно произносит он, стараясь не смотреть на Тэхена лишний раз, но все равно замечает его вопросительный взгляд. – Это мои статьи. – Ты журналист? – удивленно спрашивает Тэхен, перекладывая папку к себе на колени и открывая ее. – Вроде того, – небрежно бросает в ответ Чонгук и снова открывает крышку ноутбука, пытаясь сосредоточиться на работе. Он слышит тихий шелест бумаг за своей спиной, слышит спокойное, размеренное дыхание Тэхена – и не то чтобы это совсем его не отвлекает, но все же это лучше, нежели слушать шум воды из ванной и без конца гадать, чем там Тэхен может заниматься. – А откуда тогда… – вновь подает голос Тэхен и резко замолкает. Пальцы Чонгука замирают на тачпаде. – Откуда у меня столько денег? – усмехается он, даже не оборачиваясь. – Если я отвечу, что получил огромное наследство, ты замолчишь и перестанешь задавать вопросы? Тэхен молчаливо кивает, как провинившийся ребенок, и действительно перестает.

.

Когда Тэхен собирается ехать к клиенту, он никогда не забывает спрятать в задний карман джинсов маленький пакетик кокса, чтобы словить приход, если вдруг будет совсем хреново или попросту скучно. В доме Чонгука ему было скучно первые два дня, поэтому от его кокса уже ничего не осталось, да и на этот раз почему-то не вставило так сильно, как бывало обычно. А вот не курил Тэхен действительно давно. Все недавние клиенты не удосуживались снизойти до того, чтобы поделиться с ним сигаретой, а заработанные деньги он практически до последней копейки сплавлял Хосоку – так уж вышло, настали тяжелые времена. Тэхену нравится наблюдать за тем, как курит Чонгук – осторожно, неторопливо, как-то уж слишком изысканно, словно растягивая каждое мгновение; в такие моменты его лицо особенно прекрасно за полупрозрачной мутноватой завесой сигаретного дыма, и Тэхен не говорит об этом, но он очень любит просто смотреть. Вот Чонгук делает затяжку, вот небрежно смахивает пепел в окно, так, что немного попадает на подоконник, вот тихо прокашливается – наверное, от того, что начало першить в горле, – и затягивается снова. Чонгук не курит за рабочим столом, не курит, когда окна закрыты, а еще не курит в своей спальне – точнее, не курил до вчерашнего вечера. Тэхен самодовольно улыбается, перебирая руками бумаги в толстой папке и бегло просматривая напечатанные строчки. В голове почему-то немного мутно – может, потому, что вода в душе была слишком горячая, а может, это воздух здесь просто накалился до предела и теперь Тэхену даже дышать тяжело. Он откладывает папку в сторону, забирается на софу с ногами и молчаливо сверлит взглядом спину Чонгука, который сосредоточенно набирает какой-то текст в ноутбуке – наверное, очередную статью. В какой-то момент Тэхену становится скучно, и он поднимается на ноги, принимаясь неторопливо расхаживать по комнате, постоянно придерживая спадающее с бедер полотенце. – Не мельтеши, а то привяжу к стулу, – спокойно произносит Чонгук, и Тэхен резко останавливается, подходя к нему и кладя руки на его плечи. – Не понравились статьи? – Понравились, – спокойно отвечает Тэхен, неторопливо водя пальцами по ткани его рубашки. – Ты много работаешь. По комнате гуляет холодный ветер из приоткрытого окна, Тэхен замечает на письменном столе Чонгука опустевшую чашку из-под чая, на дне которой лежит одинокий засохший пакетик. Тэхен тяжело вздыхает и понемногу начинает осознавать, что на самом деле ему не дает покоя – то, как Чонгук здесь живет. Он кажется очень одиноким, и, возможно, Тэхен вовсе не должен в это лезть, но когда холодно Чонгуку, холодно и ему, когда Чонгук грустит, он грустит тоже, когда Чонгук пьян, Тэхен поражается его открытости и искренности. Чонгук не пьет второй день – наверное, поэтому он такой замкнутый и нервный, а может, еще потому, что Тэхен уже начал самую малость надоедать своим присутствием, своей вездесущностью и назойливостью, и может, вообще не нужно было снимать его на целую неделю… Тэхен отбрасывает второй вариант, как недопустимый. В какой-то момент Чонгук сам прижимается щекой к его ладони, устало вздыхает и ластится, словно котенок, – Тэхен отчего-то улыбается, пальцами чувствуя теплоту его кожи, и наклоняется ниже, теперь уже обнимая Чонгука руками. Тот в свою очередь легко обхватывает пальцами его запястье и запрокидывает голову немного назад, подставляя шею для поцелуев; Тэхен с секундной довольной улыбкой принимает разрешение на такую вольность, исследуя теплую кожу Чонгука губами и одной рукой расстегивая несколько пуговиц на его воротнике. Однажды Тэхену уже попадался клиент, который не особо любил доводить что-либо до конца – порой он едва ли не сводил Тэхена с ума своими осторожными и очень отточенными действиями, ласками, из-за которых голова кружилась, а дыхание сбивалось. Тэхен проклинал каждый раз, когда ему не давали кончить, но чувствовал себя самым счастливым человеком в мире, когда ему позволялось запереться в ванной и делать с самим собой все, что вздумается. Без каких-либо рамок и ограничений. А теперь здесь Чонгук, и он ставит рамки тоже. Когда Тэхен собирается расстегнуть следующую пуговицу, он просто останавливает его руку, долго и пристально смотря прямо в глаза – у Тэхена от этого взгляда что-то внутри обрывается. Наверное, надежда на то, что сегодня у него будет секс. – Мне нужно работать, – спокойно произносит Чонгук, осторожно убирая его руки со своей шеи и вновь утыкаясь взглядом в монитор. Тэхен хмурится, но перечить не смеет – отходит на безопасное расстояние, плюхается обратно на софу и принимается, как и прежде, бездумно перебирать руками бумаги со статьями, бегло вчитываясь в отрывки из каждой. В какой-то момент Тэхен засыпает, и спит он, наверное, едва ли не самым крепким сном за всю свою жизнь – крепким настолько, что под шум дождя из улицы Чонгуку приходится поднять его, легкого, как пушинку, на руки, и перенести в спальню, аккуратно и бережно укладывая на кровать. Тэхен крепко спит, а потому не знает, что Чонгук любит перебирать пальцами его волосы, едва ощутимо проводить тыльной стороной ладони по щеке, накрывать одеялом сильнее, до самого подбородка, а еще незаметно улыбаться напоследок, выключая тусклый свет настенной лампы и выходя из комнаты. Тэхен крепко спит, а потому не знает и не слышит, как за стенкой от него Чонгук разъяренно бросает папку со всеми своими статьями на пол и бумага разлетается по паркету, шуршит и мнется под ногами – все портится, а Чонгуку плевать, он может только курить в приоткрытое окно, ежиться от холодного ветра и думать, что в соседней комнате спит человек, который понемногу начинает становиться для него важным. Все портится, а Чонгуку плевать.