acid walls

[np] winner – empty «ты выключаешь кран, и меня накрывает волна. дамба рискует рухнуть от напряжения. в голове собирается ком из «а если бы» и «не так», ясно одно: неминуемо кораблекрушение». [с] лисбет – «сфера»

Четвертую ночь подряд Тэхену снится один и тот же сон – он, одинокий, брошенный, стоит посреди пустой улицы глубокой ночью. Перед глазами – стена ливня; Тэхену кажется, что этот дождь смывает с него все нежелательное – лак с волос, подводку с глаз, тинт с губ. Тэхену кажется, что он становится чистым – так он себя чувствует, когда просыпается, а рядом мирно спит Чонгук, положив на него одну руку. Словно какое-то поощрение свыше – слышать его дыхание, чувствовать тепло его тела, знать, что они здесь только вдвоем. За окном раскаты грома снова разрывают небо. Тэхен сильнее кутается в одеяло, поворачивается на бок, смотрит на закрытые веки Чонгука – пытается придумать, что ему снится. Может, Тэхен, стоящий посреди дождливой улицы – незапятнанный, чистый, невинный, словно ангел (посмотрите, да он же светится!); Тэхен усмехается, но тут же вновь становится серьезным, когда Чонгук медленно разлепляет веки и смотрит на него сонным взглядом. – Доброе утро, – спокойно, тихо, почти шепотом произносит Тэхен. Сегодня у него удивительно хорошее настроение. – Как спалось? Прекрасное, замечательное настроение. – Неплохо, – бормочет Чонгук и приподнимается, чтобы посмотреть на часы. Затем встает с кровати, натягивает домашнюю футболку и пижамные штаны, закидывает на плечо полотенце и оборачивается. – Завтрак сам приготовишь? Тэхен молчаливо кивает (вспоминает, что сегодня уже пятница), встает с кровати тоже, вскользь замечает, как Чонгук сверлит его пристальным взглядом – что поделать, давно привык спать обнаженным. Тэхен подходит к шкафу Чонгука как к своему собственному, достает одежду оттуда как свою собственную, оборачивается и улыбается так, будто он Чонгуку – роднее всех. В действительности Тэхен – никто. – Хочешь, душ вместе примем? – спрашивает он абсолютно спокойно, смотря Чонгуку прямо в глаза. Чонгук лишь пожимает плечами и уходит, но Тэхен воспринимает это как согласие. В душевой кабинке почему-то теснее, чем было в самый первый день, – Тэхен не может даже развернуться, даже дотянуться до шампуня так, чтобы с Чонгуком не соприкоснуться; все равно столкнется с ним или предплечьем, или бедром, или посмотрит пристально прямо в глаза, мысленно замечая, что постоянных и неизвестных Тэхену искр в них сейчас нет. – Со мной здесь скучно? – с усмешкой спрашивает Чонгук и тут же становится под душ, моя волосы. Тэхен сверлит взглядом его спину и дует губы с детской обидой; думает, неужто он подслушивает (а может, подсматривает?), а если ему так интересно, мог бы и присоединиться хоть раз. Тэхену как-то вдруг неловко, он застенчиво прячет взгляд, пытается развернуться и выйти, но на ровном месте поскальзывается, а Чонгук (со своей мгновенной сногсшибательной реакцией) хватает его рукой поперек живота и помогает устоять на ногах. Затем прижимает к себе спиной, копошится пальцами в мокрых волосах, прижимается щекой к макушке – Тэхену столь внезапное проявление нежности кажется (до дрожи) неуместным и странным, но он не вырывается, не пытается уйти; только стоит на месте и дышит спокойно, размеренно, ожидая, пока Чонгук отпустит его сам. – Поразительно, – шепчет он, и его голос почти заглушается шумом воды – но Тэхен слышит, возможно, потому что хочет слышать. Чонгук все еще держит его одной рукой – но теперь легко, невесомо, почти не касаясь. – Знаю тебя четыре дня, а как будто вечность. Тэхену больше не хочется улыбаться. Он смотрит в одну точку под своими ногами, пока чужая мокрая рука обнимает его мокрое тело, пока Чонгук дышит ему в затылок и больше не говорит ничего – но Тэхену и так хватит, достаточно, он больше не выдержит. За завтраком молчат. Чонгук снова ест свой рамен, Тэхен снова пьет свой йогурт и иногда касается чонгуковой ноги под столом – легко, едва ощутимо, но Чонгук все равно вздрагивает, один раз едва не роняет палочки; и тогда Тэхен самодовольно улыбается, облизывает кончиком языка свои клубничные губы, игнорирует то, что ткань расстегнутой рубашки постоянно спадает, оголяя одно плечо, и просто смотрит на Чонгука. Смотрит и запоминает, смотрит и запоминает – мельчайшие детали; ведь сегодня уже пятница. – Ты так и не расскажешь, – цокает языком Тэхен, подпирая подбородок рукой. – Не расскажу о чем? – переспрашивает Чонгук, отодвигая от себя пустую тарелку. Тэхен вспоминает статьи, которые он прочел вчера – некоторые из них трехлетней давности, и создается впечатление, что все они делятся на «до» и «после» – в самых новых много скучных, муторных рассуждений, они не кажутся такими яркими и интересными, как те, с которых Чонгук начинал. Может ли это быть связано с личными проблемами – Тэхен не знает. Но он отчаянно хочет понять, что так гложет Чонгука, что временами он просто зависает, смотря в одну точку на стене или на полу, может быть агрессивным и замкнутым, а может даже проявлять заботу и нежность. Тэхену забота и нежность были чужды – чужды до этих нескольких дней, проведенных с Чонгуком. Пускай и проявляется что-то теплое и светлое совсем помалу, и порой Чонгук будто сам боится всех своих слов и действий – он делает все с опаской: обнимает, целует Тэхена, даже просто прикасается к нему с опаской. Словно боится, что Тэхен может в один момент исчезнуть, раствориться в воздухе. – О том, почему ты здесь один. – Разве я один? – Чонгук усмехается, но усмешка выходит грустной. – У меня есть ты. «Всего на неделю». Особенно сильный раскат грома на улице заставляет Тэхена вздрогнуть, едва ли не подпрыгнув на месте, а еще внезапно и совершенно неуместно вспомнить о том, что в детстве он любил гулять под дождем – без зонта, в легкой одежде, позволяя себе промокнуть до ниточки. В детстве Тэхен не опасался таких вещей, как завеса ливня, встречающая его, стоило ему только выйти на улицу и спуститься с крыльца. Сейчас его постоянные сны напоминают ему о былых временах, только, пожалуй, сделав картину воспоминаний более безрадостной, мрачной – и внезапно в детство возвращаться совсем не хочется, хочется остаться здесь и сейчас, прислушиваться к дождю сквозь натянутое молчание, смотря в темные глаза напротив. Тэхен хотел бы сказать, что Чонгук невольно напоминает ему обо всем самом светлом. Обо всем потерянном. – Я хочу курить, – не дождавшись ни слова от Тэхена, Чонгук резко встает с места и направляется в коридор. Тэхен идет следом, поднимается за ним по лестнице, заходит в спальню, ждет, пока Чонгук откроет дверь на балкон – в лицо Тэхену тут же ударяет сильный порыв ветра, он закрывает глаза и отворачивается, а когда открывает их снова, то видит, что Чонгук стоит на излюбленном месте, положив руки на перекладину и игнорируя дождь, который начинается помалу, но с каждой секундой усиливается. Тэхен все еще не решается пройти следом, только стоит и смотрит, как стремительно промокает рубашка Чонгука, и тонкая ткань липнет к его спине, как капли воды начинают срываться с его волос, а сам он молчаливо курит, смотря в сторону леса и не оборачиваясь. Дождь очень быстро становится слишком сильным, стена застилает Тэхену глаза, когда он делает шаг вперед, чувствуя холодный и мокрый бетон под своими босыми ступнями. Он вздрагивает, накидывает на плечо вновь сползшую вниз рубашку и сильнее кутается в промокшую ткань, как будто она может согреть его. Тэхен молча, нерешительно смотрит на Чонгука, на его сосредоточенный профиль, и боится даже кончиками пальцев коснуться металлической перекладины, а потому прячет замерзшие руки в карманы джинсов. – Ты можешь простыть, – спокойно чеканит Чонгук, окидывая беглым взглядом Тэхена, который ежится от холода, но все равно не уходит, все равно остается рядом. – Иди в дом. Тэхен отрицательно качает головой, просто надеясь на то, что дождь успокоится хоть немного; так и происходит – в следующее мгновение Тэхен уже может поднять взгляд и посмотреть на Чонгука, не отворачиваясь от назойливых капель, попадающих в глаза. Чонгук курит спокойно, выдыхая облака дыма в промозглый воздух и смотря на Тэхена задумчивым, каким-то оценивающим взглядом. А Тэхену кажется, что он должен вот-вот занять скамью подсудимых. Но Чонгук срывается – выбрасывает окурок на улицу, одной рукой притягивает Тэхена к себе и крепко обнимает, сминая в ладонях мокрую ткань его рубашки. Тэхен делает какой-то слишком резкий, слишком судорожный вдох и только спустя несколько секунд обнимает Чонгука тоже, нерешительно, немного боязливо обвивая руками его спину. Тэхен не понимает, чем он это все заслужил, но, пока Чонгук обнимает его так отчаянно и крепко, будто пряча, заслоняя собой от дождя, ему кажется, что все правильно, так и должно быть; что он здесь – важный. «Я никогда не буду достойным этого». – У меня недолго была семья, Тэхен, – тихий голос Чонгука кажется немного хриплым, а еще его тон больше не твердый и властный, скорее как раз наоборот – неуверенный, робкий. – Я не лгал, когда говорил, что однажды привязался кое к кому, – да, я был привязан, это в какой-то мере стало моим наказанием. Чонгук на мгновение замолкает и, прижимаясь щекой к его груди, Тэхен может отчетливо слышать, как колотится его сердце; Тэхену и самому неспокойно – возможно, потому, что он все еще считает себя недостойным слов, которые слышит. Недостойным того, чтобы ему открылись так просто. – Стены этого дома – серые и мрачные, они напоминают только о том, сколько всего я прежде потерял, – Чонгук грустно усмехается, неторопливо перебирая пальцами волосы Тэхена, который сейчас боится даже выдохнуть слишком громко. – Детская кроватка в углу моей спальни, колыбельная, которая играет там иногда (слышу ее только я, я знаю), – это все ненужные воспоминания. Я думаю, что ты задаешься вопросами порой: почему я здесь один, почему у меня нет семьи, почему мне даже не с кем поговорить, и я так отчаялся, что, черт возьми, снимаю шлюху для этого. Тэхен усмехается с горечью – кажется, что Чонгук не называл его шлюхой уже целую вечность; да и вообще никто не называл. Непозволительно с его стороны – забыть, что он всего лишь дорогая игрушка и никогда не станет чем-то большим. Все делится на «до» и «после». – Моя жена умерла при родах, ребенок не прожил и пары дней – на самом деле, тогда я очень сильно возненавидел себя за то, что не смог удержать рядом даже двоих важных людей, – голос Чонгука дрожит, а Тэхен сильнее цепляется пальцами за его рубашку, сильнее вжимается в него всем телом и осознает, что если вдруг ему сейчас придется ответить – он попросту не найдет ни одного подходящего слова. «А теперь удерживаешь неважного». – В какой-то мере я останусь одиноким, даже если вдруг решусь однажды завести семью снова, – Чонгук тихо шмыгает носом, и Тэхен поражается тому, как даже сейчас он может оставаться достаточно непоколебимым. – Но я думаю, что-то чуждое руководит мной в моменты, когда я к кому-то привязываюсь – я не управляю, не могу этим управлять. Разве это не грустно – когда ты так долго был важным для кого-то, а потом резко становишься незаметным и посредственным, просто потому, что этого «кого-то» больше нет? Чонгук резко отстраняется, кладет руки Тэхену на плечи и тем самым словно безмолвно приказывает смотреть только ему в глаза. И Тэхен сдается – смотрит прямо, не моргая, в самую глубину, самую пучину; смотрит – и осознает: прежде неизвестные ему огоньки в этих уже до дрожи знакомых глазах на самом деле являются огоньками тоски и отчаяния. – Ты же понимаешь меня, Тэхен? – с надеждой спрашивает Чонгук. Тэхен поначалу пожимает плечами, мысленно отмечая, что дождь уже почти закончился – только редкие капли стекают по его коже, падая на холодный бетон под ногами. Тэхен находит в себе силы на самую светлую, самую нежную улыбку и отрицательно качает головой. – Я никогда не был важным.

.

Тэхен сидит на кровати, закутавшись в плед, и дрожит – не то от того, что промок до нитки, не то от всего услышанного. Чонгук на балконе добивает остаток пачки, и сигаретный дым проникает даже в комнату – Тэхен вдыхает судорожно, сверлит взглядом детскую кроватку и кутается в плед сильнее, потому что согреться никак не получается. Он думает о том, что точно простынет теперь, но еще больше его волнует Чонгук, потому что его голос дрожал, когда он говорил, его руки дрожали, когда он говорил, – и Тэхен неосознанно дрожал тоже, потому что в нем надламывалось что-то, медленно, но с треском, болезненно и необратимо. Чонгук заходит в спальню, молча снимает с себя мокрую одежду и переодевается в сухую, делает несколько глотков газировки из бутылки, стоящей на прикроватной тумбочке; затем садится рядом с Тэхеном, зарывается пальцами во влажные волосы и медленно, шумно выдыхает. Тэхен чувствует, что у него все внутри продолжает трещать по швам. – Помнишь, что ты мне сказал пару дней назад? – спрашивает Чонгук, поднимая взгляд и пристально смотря на Тэхена. – «Была бы у меня канистра бензина и одна-единственная спичка, я бы сжег этот дом к чертям». Тэхен лишь молчаливо кивает, поджимая губы немного виновато, и находит в себе смелость поднять взгляд, чтобы посмотреть Чонгуку в глаза. – Когда-нибудь я решусь на это сам, – усмехается Чонгук, а затем протягивает руку к лицу Тэхена, чтобы аккуратно заправить прядку его волос за ухо – Тэхен вздрагивает от прикосновения его пальцев и невольно ежится. Лицо Чонгука вдруг становится серьезным. – Ты важен, Тэхен. Для кого-то обязательно будешь. Этой ночью они вновь спят на одной кровати, но такое ощущение, словно в разных комнатах или на разных планетах. Тэхен натягивает одеяло до подбородка и сверлит взглядом молодой месяц за окном, а Чонгука мучит бессонница – он смотрит в стену и дышит тихо-тихо, почти неслышно. Кожа Тэхена давно сухая и теплая, но ему все еще холодно, так, словно его завалило снежной лавиной – и дышать внезапно как-то сложнее, и вообще забывается, где он, с кем, какой сегодня день. Совершенно неуместно Тэхен вспоминает о своих закоренелых потребностях – чувствовать тепло чьего-то тела, чьи-то прикосновения и поцелуи на своей коже; вспоминает, что собственных криков и стонов ему давно не хватает, но подавляет это – не здесь, не сейчас, не так. Тэхен знает, что если бы вдруг он сейчас решился поцеловать Чонгука, то поцелуй их крайне отличался бы от всех предыдущих – был бы более спокойным и сдержанным, более нежным и одновременно отчаянным. Тэхен нервно, до боли кусает губы – у него никогда не было таких поцелуев. (на часах – 00:00) Сегодня – предпоследний день. Тэхен не успевает заметить, как причиной его пребывания в доме Чонгука становится нечто большее, чем просто работа.

<…>