17 лет шизофрении

Они мне ни слова не сказали. Они так и остались стоять, скрестив на груди руки. Странно. А я-то думал, что их давно здесь нет. Они молча стояли и ждали. Так ждут конвойные, и пойманный будущий заключённый уже подозревает, что его ждёт. Я прошёл мимо них и умылся. Они не сказали ни слова. Я взглянул в зеркало и, не веря своим глазам, вскрикнул. Они продолжали молчать. Я прошёл в обширную залу, где соединялись кухня и гостевая, и стал обшаривать холодильник в поисках еды. Они продолжали стоять без движения и смотреть на лестницу, с которой я спустился. Словно я всё ещё был там. Я одевался, когда в комнату вошёл человек, который несколько лет назад пытался мне доказать, что он мой отец. Он долго смотрел на меня. Я и сам не мог привыкнуть к своей внешности, хотя, я был в том уверен, я выглядел сейчас много лучше. — В школу? — услышал я голос смотревшего на меня. Я молча кивнул. В голове возникли мысли, о которых я когда-то забыл — я ведь давно не школьник. Я живу по своему времени и уже давно должен быть студентом. Я и выгляжу как студент. Даже старше. Я подумал, что Виолетта увидит меня и не поверит своим глазам. Что я буду смотреться старше Эрика. Что Ник по сравнению со мной будет выглядеть совсем маленьким мальчиком… И тут у меня возникла новая мысль и затмила мне все глаза. Мы же разошлись! Они обведут меня хмурым взглядом и отвернутся. Меня больше никто ни о чём не спрашивал. Я пришёл в школу и застал там мрачный мир. Мир, в котором я жил до того времени, был светлым и прекрасным, и я бы с радостью вернулся туда. А это место хранило множество неприятных воспоминаний. И эти стены, и этот пол, и этот подоконник — с одного я как-то упал, а что было потом — в тумане — всё это я вспомнил. И меня пробрал холод до самых костей. Это и была та самая реальность, когда, чтобы поговорить с человеком, нужно выбрать подходящую маску для того, чтобы не показывать настоящего себя. Так прошёл месяц. Это был, наверное, самый жуткий месяц в моей жизни. Первые несколько недель ко мне никто не подходил. Я слышал оклики и фразочки, относящиеся ко мне. Но для меня всё это было как в кошмарном сне. Казалось, всё, что они говорили — «Он и правда псих», «Смотрите, у него руки трясутся», «Что у него с глазами?», «Кажется его лихорадит», «Да он и ходит, как во сне», — было не про меня. Я только раз видел Эрика, но я пошёл от него в другую сторону. Помня о масках, я ни с кем не хотел заговаривать. Через некоторое время меня уже перестали бояться, если это можно так назвать. Ко мне подходили, интересовались бледностью моих рук и кожи в целом, синевой губ, странной походкой и медлительностью. Но если мне и задавали вопросы, я не отвечал на них. Я покорно давал собой «интересоваться». Через месяц меня наконец оставили. Но я ничем толком и не занимался. Я ходил в школу как по какой-то вынужденной привычке. Я не обращал внимания на окружающее меня, ни на уроки, на которые ходил, ни на учеников в школе. Все они стали для меня какими-то второстепенными актёрами, «массовкой», которых выдвинули на сцену, чтобы я не чувствовал себя одиноким. Всё мне уже осточертело. Всё казалось отвратительным, и, по возвращении домой, я испытывал малую светлую надежду, теплившуюся внутри, что всё это скоро кончится. Но ничего не кончалось. Я как будто проживал один и тот же день каждый день. И каждый этот день — всё серое и мрачное. Я бы и готов снова запереться на своём втором этаже один, без всех, да не давали мне этого сделать мои «опекуны». И тогда у меня появился план — как разнообразить свою жизнь. Это случилось через несколько недель после того дня, когда меня водили к какому-то врачу. В тот день мне ещё сказали не идти в школу, а повели прямиком в больницу. Видимо, заранее записали. Похоже, это был психолог. Я много слышал о психологах, хотя сам никогда у них не был. По рассказам, они спрашивали о различных проблемах — или в школе, или про взаимоотношения с родителями. Мне задали всего один вопрос, а потом показали несколько картинок и попросили рассказать, что на них изображено. Мне везде в этой смеси мерещилась школа и надоевшие учебные будни, и только последний рисунок привёл меня в полнейший ужас. Я видел, я чувствовал всем своим существом, что вижу то, что сидело и, может, до сих пор сидит во мне и управляет всем моим сознанием, а я об этом и не догадываюсь. Я соврал, сославшись на то, что плохо вижу картинку. Она протянула мне чёрно-белый вариант, чтобы я разглядел ближе. Кажется, я закричал, что было мочи. Это было именно то. Ужасающее и леденящее душу. Чем-то отдалённо напоминающее дьявола — выгнутые рога по обе стороны, страшное выражение лица, немного смахивающее на злорадную ухмылку. Я метнулся из кабинета, не сказав ни слова. «Опекуны» уже ждали меня там. Женщина обеспокоенно посмотрела мне в глаза, но я не поймал её взгляда и притворился, что шагаю по коридору к выходу, а когда они зашли поговорить с психологом, прислонился к двери. Но услышал, к моему глубокому сожалению, только лишь отрывки разговора. — Это излечимо? — спросил называвший себя моим отцом. — Только в специальных заведениях, — загадочно ответил психолог. И вот в тот день, две недели спустя, вспомнив всё это, я открыл всемирную сеть и принялся искать одну вещь. А в последующие полчаса я мнил себя истым алхимиком. Наутро я собрал кристаллики, оставшиеся на стенках пробирки, в которой я всё выпаривал поздним вчерашним вечером, в небольшую колбочку, которую именно для этого и купил однажды в каком-то магазине, и спустился завтракать. В гостиной-кухне приятно пахло кофе, и настроение моё сразу же поднялось. Я схватил портфель, крикнул напоследок, когда выходил из дома, что чувствую себя превосходно, и я, кажется, совершенно здоров от всего, чем бы ни заболел, и отправился в школу — как всегда, на такси. В машине я приоткрыл свою колбу и с радостью вдохнул исходящий оттуда запах горького миндаля. Отныне всё будет по-другому. На перемене после первого урока мне удалось отыскать Эрика, который, казалось, только от меня и прятался. «Может, он чувствует это?» - ужаснулся я, но с облегчением вздохнул, когда он заговорил со мной. Он говорил растерянно, и, видно было, очень удивился моему приветствию. За завтраком я взял поднос и пошёл к их с Ником столику. Пока я вытаскивал колбу, рука у меня дрожала. Я боялся, что по пути разобью её. — Можно к вам? — Спросил я, уже поставив поднос на их столик. Они ошарашено кивнули и придвинули мне стул. Я посмотрел на Эрика, а потом на его стакан с недопитым кофе. Затем перевёл взгляд на свой стакан. Моё отражение в нём мутно просвечивало. По лицу было видно, что я колеблюсь — исполнять что-то или нет. Эрик и Ник заговорили о чём-то своём, и я воспользовался этим. Я открыл колбу и, чуя приятный миндальный запах, вылил всё содержимое в свой стакан. — А ты? — обратился ко мне Ник. От неожиданности я уронил колбу, и всё, что там оставалось, растеклось по полу. — Чёрт! — крикнул Эрик, резко вставая и немного отодвигая от себя этим резким скачком от себя стол. — Ты что делаешь? Я ничего не ответил и лишь молча протянул ему свой кофе. — Держи, Эрик, — ответил я на его вопрошающий взгляд. — А то ты свой не пьёшь. Я понял по лицу бывшего друга, что он давно был на нервах, но вспыхнул только сейчас, когда нашёл для того повод. — Пей, Эрик. У меня с сахаром. Как ты любишь, — я протянул ему стакан и ещё раз повторил мною сказанное. — Убери это от меня, что ты туда подливал, — произнёс он скороговоркой. В ответ я только снова тыкнул ему в стакан. Но он не желал меня даже слушать. — Послушай, я просто предлагаю тебе свой кофе. Тут нет никакого подвоха. Он долго молчал. Тогда я быстро поднялся и, схватив его, поднёс стакан прямо к его рту. Он пытался отбиваться, но я держал его так крепко, как только мог. Одна капля, всего бы одну каплю! Не в силах вырваться, он начал звать на помощь. Тут уж переполошилась вся столовая, заметив, что это совсем не дружеская шутливая драка. Безусловно, все стали защищать Эрика и оттаскивать его от меня. Общий гвалт прервал громкий голос директора, который только что зашёл в столовую в связи с тем, что никто из присутствующих в общей суматохе не услышал звонка. Всем было приказано разойтись по классам, а нам с Эриком — идти в кабинет директора. Мне не удалось выполнить задуманное. Я шёл наравне с человеком, который в ту минуту меня сильно раздражал, и на каждом шагу мне мерещился запах горького миндаля. Я вытащил Ренно из портфеля и положил книгу под мышку. Мне казалось, я чувствовал себя так увереннее. Мы вошли в кабинет. Директор вышел, оставив нас с Эриком наедине. Тот не смотрел на меня. А, может, и смотрел. Из-под его длинной тёмно-коричневой чёлки не было ясно. И как он нравится девушкам? — Что это было? — спросил он сквозь зубы. — Цианид калия, — спокойно ответил я. Да мне и терять-то было нечего. В эту минуту вошёл директор и прояснил всю ситуацию. Вскоре подоспели и мои «опекуны» — ну, естественно, как же без них! — И ваш сын, — заканчивал директор свою речь («И он туда же», — решил я) что-то подсыпал в свой кофе и предлагал его выпить Фельдману. Насильно предлагал. — Это был цианид калия, сэр! — вскричал Эрик и тут же сжался. Я посмотрел на него, потом на директора и на своих названных родителей. Книга сама выпала из рук со звонким хрустом. Своё любимое чтиво Ренно я разорвал напополам, как если бы это была охапка сухого хвороста. Кто-то рядом стал кричать, но я уже ничего не слышал. Я уже представлял себе, как возьму Эрика за волосы и буду что есть силы бить его смазливое лицо о стену. Но в то же мгновение в кабинет влетели какие-то люди. Я не слышал своего крика и разговоров тех людей, перестал видеть свет таким ярким, каким он был. Меня унесло куда-то вдаль, охватила непреодолимая дрёма. Мне казалось, я засыпал на ходу. Что-то сковало меня в движениях — вроде какая-то одежда. Я упал без чувств.