Walking in Circles

Пленение легче всего перенести, когда ты спокоен. Это становится для него приоритетом — вышколить себя, вернуть власть над разумом и телом. В скудном и весьма относительном уединении своей комнаты он садится на заправленную постель и закрывает глаза. Гулко бьющееся в груди сердце замедляет свой ритм; кончики пальцев наливаются едва ощутимым теплом; он глубоко вдыхает, растворяясь в этом спокойном течении. И засыпает. Это по-своему помогает. Он входит в Тень с чувством облегчения, сбрасывая ограничения физического мира и знакомясь с другими, скрытыми от глаз обитателями башни. Маленькие висп-призраки кучкуются по углам искаженного отражения спальни; жмутся к стенам, к окнам, гоняются друг за другом, будто птицы, кидающиеся следом за хлебными крошками. Солас какое-то время наблюдает за ними; они не дружелюбны, но и не враждебны. Скорее всего, их просто приманивает магическая аура башни. И его аура. Виспы трепещут вокруг него, следуют по пятам. В Тени он может видеть башню такой, какой она есть на самом деле — с призрачными следами чужих рук на стенах, из которых они стремятся выбраться, с туманом измученного отчаяния и запустения, со смутными силуэтами других спящих, и с алым отблеском злобы, которая пульсирует в самом сердце крепости. Она напоминает ему тлеющие угли; кажется, достаточно подуть, чтобы это место загорелось. Демон гнева снова оказывается поблизости. Он видит, как он скользит сквозь мутный воздух, как разговаривает с одним из спящих. Впервые он понимает, почему храмовники так боятся одержимости. Они возвели тюрьму, где единственной надеждой мага становится демон. И они называют это место безопасным. В самом деле, страх совершенно не удивителен. Люди. С их столь короткой и столь наполненной страхом жизнью, с блужданиями в кромешной тьме и попытками постичь силу, о которой им так мало известно. И они полагают, что уничтожение Элвенана — их рук дело? Удобная ложь, помогающая создать иллюзию могущества, которое могло бы соответствовать подобному разрушению. Даже сейчас, наблюдая за спящими, бродящими по залам башни, он не может избавиться от осознания, насколько они чужды ему. Хрупкие, пустые создания.

***

Он привыкает к ритму. Маги просыпаются рано. Обычно они завтракают в главном зале, но Соласу доводилось видеть тех, кто выскальзывает оттуда с полными подносами. Как правило на них то же, что едят и все остальные — каша из ячменя и миндального молока, булочки с ореховой крошкой или смородиной, и чай, от которого приятно пахнет ванилью. Солас пробует его и морщится, буквально заставляя себя опустошить чашку в несколько глотков. Сон его все еще беспокоен и неровен, поэтому ему нужна ясная голова. После завтрака маги расходятся разными путями. Те, что помоложе, ученики, собираются в больших комнатах. Для занятий, предполагает он. При взгляде на них он не может сдержаться и сжимает руки в кулаки; возраст их колеблется от около двух десятков до совсем маленьких. Тяжело видеть пленными даже взрослых, но детей... У магов же, которые прошли Истязания, свои задания. Кто-то из них выступает в качестве учителей, кто-то занимается исследованиями старых магических техник, работой в библиотеках или приготовлением зелий. Несомненно, изготовленные ими снадобья продаются Церковью, а сами маги и копейки не увидят. Солас бродит от комнаты к комнате, наблюдая за тем, как чародеи заняты своими делами. Он видит пожилую женщину, поспешно разводящую огонь с помощью магии, пока храмовник не смотрит; видит двух учеников, сидящих в дальнем углу библиотеки и хихикающих над книгой; видит уже знакомого ему мужчину по имени Киннард, шагающего по коридору со свежей массивной охапкой трав, перекинутой через плечо. Солас раздумывает над увиденным какое-то время и предполагает, что где-то во дворе должен быть сад. И действительно — выглянув в окно, он видит часть внутреннего двора, несколько небольших зданий, в которых, должно быть, расположены посты храмовников, и, наконец, небольшой клочок земли, окруженный виноградными лозами и несколькими фруктовыми деревьями. Когда Солас пытается выйти во двор, дорогу ему преграждают двое храмовников. — Необходимо разрешение рыцаря-командора, — говорит один из них, и в голосе его, против ожидания, нет никакой злобы. — Новеньким нельзя наружу. Запах свежей земли и теплого солнечного света проникает в башню сквозь приоткрытую дверь и Солас делает глубокий вдох. Титанических усилий стоит сделать шаг назад и вернуться в монотонную прохладу каменных стен. Пока ему не найдут занятия, он будет считаться новеньким. До этого же, быть может, время дано ему для того, чтобы он мог обустроиться и самостоятельно найти свое место среди магов. Но он не собирается бездельничать; практически каждое мгновение, проведенное в сознании, он запоминает и изучает башню, высекает ее пути в сознании. Он наблюдает за храмовниками, заучивая их передвижения по коридорам. Отмечает про себя моменты, когда по ночам слышен скрип доспехов и тяжелая поступь. Лязг металла о камень раздается очень отчетливо, ведь в спальнях нет дверей, которые могли бы заглушить этот звук. Когда он однажды спрашивает одного из магов о том, что не так с дверьми, старик просто смеется. — Двери подразумевают уединение, — говорит мужчина с кривой ухмылкой. — А это нам не положено. Вдруг мы все станем одержимыми? Ужин назначен на время, когда маги, кажется, наиболее расслаблены. Едва теплое рагу, несколько кусочков хлеба к нему и кубки с вином. После трапезы маги вольны какое-то время посвятить личным делам — они расходятся в библиотеку или остаются в зале, беседуя, пока храмовники не разгоняют их по комнатам к отбою. И этот день каждый раз повторяет сам себя. Он насчитывает пять одинаковых суток, когда снова встречает женщину. Тревельян. Он как раз заходит в библиотеку, когда она выходит из-за угла и буквально налетает на него. Солас пытается ее обойти, но та спотыкается роняет книги, которые несла в руках. — Извини, — резко выдыхает она. Грудь ее тяжело вздымается, а коса совсем растрепалась. Не дожидаясь от него ответа, она начинает поспешно собирать книги. Солас наблюдает за ней с отстраненным интересом. Эвелин Тревельян. Она не кажется хоть сколько-нибудь отличающейся от прочих магов в Круге, однако он не может забыть о том, как она подошла к нему во внутреннем дворе. Она проявила доброту по отношению к нему, и было бы неблагодарно игнорировать это. — Ты в порядке? — спрашивает он наконец. Она колеблется, бросая неуверенный взгляд то на Соласа, то на коридор. — Я... Нет, пустяки. Я бы не хотела... — ее голос обрывается, а взгляд становится необъяснимо жестче. И тогда он наконец замечает, какие именно книги она снова держит в руках. Книги об эльфийской культуре. — Ты — эльф, — говорит она, как если бы это было каким-то великим открытием. Уголки его губ вздрагивают. — Тонко подмечено, — суховато бросает он. Но не похоже, чтобы она заметила червоточину в его манерах. — Ты говоришь по-эльфийски? Он колеблется. Его Народ утратил большую часть знаний о языке; они цепляются за фрагменты, пытаются составить предложения из жалких остатков. Его собственное знание наречия может выдать его. — Немного, — в конце концов, отвечает Солас. Она делает к нему шаг. — Пожалуйста. Пожалуйста... это не для меня. Вчера принимали новых учеников и один из них закрылся в шкафу. Думаю, он долиец, потому что когда мы попытались заговорить с ним, он разразился парой проклятий, которые никто из нас не понял, а Киннард может ругаться буквально на любом языке Тедаса. Мальчик не послушает нас, но нам надо вытащить его оттуда... Солас смотрит на нее с непониманием. — Ребенок закрылся в шкафу, — повторяет он. — Мне не удается разобрать, почему это тебя огорчает. Она выпрямляется и он впервые видит что-то стальное в ее чертах лица. — Потому что, — говорит она негромко, — нам запрещено уединение. Особенно детям, не прошедшим Истязания. Если храмовники застанут кого-нибудь из нас прячущимися от чужих взглядов, они тут же заподозрят самое худшее. Что мы занимаемся чем-то запрещенным, становимся чем-то запрещенным, и они даже не станут рисковать, открывая шкаф. Первым делом туда войдет лезвие меча. По его спине пробегает холодок. — Ребенок?.. — проговаривает он мягко. Это полу-вопрос, но она понимает. И не отводит взгляд. — Для них среди нас не существует детей. Мы все опасны — это все, что они видят. Соласу становится тяжело дышать. Каждый вдох и выдох он делает как человек, которому необходимо полностью сконцентрироваться на этих простых действиях, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. — Веди меня. И они идут по многочисленным коридорам. Она не переходит на бег, потому что это могло бы привлечь внимание, но нетерпение заметно в каждом ее движении. Солас не отстает и каждый его шаг припадает на два ее. Наконец она заворачивает налево и заходит в комнату, принадлежащую, очевидно, нескольким взрослым магам. Как и везде, в комнате отсутствует дверь, у стен стоят двухъярусные кровати, письменный стол и большой шкаф. Рядом с ним-то и стоит на коленях Киннард. — ...обещаю, хорошо? Когда он слышит приближение Тревельян и Соласа, он поднимается. — Хвала Создателю! — говорит он. — Ты достала книгу? — Лучше, — отвечает Тревельян. — Я привела его. Взгляд Киннарда перескакивает с нее на Соласа и обратно. — Ты хорошо говоришь по-эльфийски? — Достаточно, — коротко отзывается он. — Ребенок там?.. Вместо ответа Киннард тянет за дверную ручку. Дверца скрипит, но не открывается, и из-за нее раздается яростное проклятье. — Fen'Harel ma halam! Тревельян была абсолютно права, дитя определенно из долийцев. Она присаживается рядом со шкафом. — Ну же, — говорит она негромко. — Я обещаю, что никто не навредит тебе. Но нам нужно, чтобы ты вышел. В ответ ей раздается только еще одно ругательство. — Новый план, — говорит Киннард. — Я выламываю дверь и вытаскиваю его оттуда. — Как будто это не привлечет внимания храмовников, — поднимаясь на ноги, парирует Тревельян. Даже во весь рост, макушка ее едва достает до плеча Киннарда. — Ребенка отняли у семьи и притащили сюда. Не удивительно, что он прячется. — Храмовники объявятся в любой момент, — говорит маг. — И они просто убьют его, а нас обвинят в попытке приютить одержимого. — Тогда уходи, Киннард, — огрызается она. Болезненная тень пробегает по его лицу. Он сжимает и разжимает кулаки, а затем расправляет плечи и невозмутимо покидает комнату. Тревельян бормочет себе под нос какое-то проклятье. Когда она понимает, что Солас наблюдает за ней, она говорит: — Не стоит винить его. Ему есть, что терять, в отличии от многих здесь, и храмовникам только дай повод отнять у него все. Она поджимает губы и снова склоняется к шкафу, и на этот раз Солас следует ее примеру и касается рукой дверцы. — Da'len, — проговаривает он мягко, стараясь выбирать максимально простые слова. — Ты не можешь там оставаться. На несколько моментов воцаряется тишина. Потом приглушенный голос спрашивает: — Кто ты такой? Слова сбивчивые, а вопрос неразборчивый — кто такой — но Солас понимает. — Друг, — отвечает он. Снова тишина, а потом наконец раздается щелчок замка. Эльфом оказывается в самом деле маленький мальчик. Быть может, семи или восьми лет. Тревельян ободряюще улыбается ему. — Все хорошо, — говорит она. — Обещаю, что никто не обидит тебя. Она протягивает ему руку, но мальчик ее не принимает. Вместо этого он смотрит на Соласа. Много лет прошло с тех пор, как эльф смотрел на него подобным образом — как на источник защиты, а не опасности или страха. — Ну же, da'len, — говорит Солас все так же негромко. — Она не причинит тебе вреда. И ребенок берет ее за руку, позволяя ей помочь ему выбраться из шкафа. — Я — Эвелин, — говорит она с улыбкой. — А это Солас. Мальчик с трудом сглатывает. — Гаритт, — говорит он. — Из клана Алерион. Улыбка Тревельян становится шире. — Приятно познакомиться с тобой. Слушай, ты, наверное, голоден, да? Пара мгновений колебаний. Затем кивок. — Как насчет того, чтобы отвести тебя на кухни и посмотреть, не приготовили ли там овсяных пирожных? — предлагает женщина. — А потом я провожу тебя обратно к детским спальням. Мальчик трет кулаком влажные от слез глаза. — Я не ребенок, — говорит он. Голос его чуть сиплый, как если бы он долго кричал. — Мама говорит... — и он запинается, как будто не в силах продолжить. — Да, да, конечно. Ты больше не ребенок. И это хорошо, потому что тебе нужно быть очень сильным, теперь, когда ты здесь. Понимаешь? Гаритт кивает. — Так-так, — доносится до них голос со стороны коридора. — Что у нас тут? Взгляд Соласа устремляется вверх. В дверном проеме стоит храмовник. Шлема на нем нет, а светлые волосы собраны назад. В одно неуловимое мгновение напряжение в комнате возрастает. Солас остается неподвижен. Ему знаком этот мужчина — один из тех, кто тащил его в башню. — Сэр Гривз, — чеканит Тревельян. Она неспешно выпрямляется, а в голосе ее звучит лед. Ребенок инстинктивно жмется к ней поближе. — Мне сказали, здесь имели место беспокойства. — Вас дезинформировали, — отвечает она и склоняет голову в кротком сдержанном кивке, не отводя от храмовника взгляда. — В вашем присутствии нет необходимости. — Это мне решать. Храмовник проходит в комнату, держа руку на эфесе меча. Солас замечает, как невольно принимает знакомую позу — чуть расставленные ноги для лучшего распределения веса, напряженные руки, взгляд, не задерживающийся на единственной угрозе. Неразумно фокусировать внимание на одном противнике, когда есть шанс, что подоспеют и другие. Гривз бросает взгляд на ребенка, а потом скользит им по Тревельян, задерживаясь на ней слишком долго. Он смотрит на женщину так, как охотник смотрит на потенциальную добычу. Тревельян не двигается. Солас хорошо знаком со страхом. Он чувствовал собственный страх горечью на языке, видел ужас в глазах рабов, отпугивал своих врагов кошмаром, сквозящим в его имени. Он может быть полезен, но, как и любое оружие, его легко можно обернуть против владельца. Он знает, как страх выглядит. И выглядит он в точности как рука Тревельян, сжимающая плечо Гаритта, как ее взгляд, который она не отводит от храмовника. Как ее обескровленные, бледные губы, сжатые в тонкую линию. Этот человек пугает ее. — Мальчик кажется невредимым, — говорит храмовник с коротким кивком. — Но что ты задумывала, Тревельян? Выглядишь, будто чувствуешь себя не в своей тарелке. Храмовник делает к ней шаг. И Солас встает между ними. Мужчина растеряно моргает. Он не так хорош маскировке собственных эмоций, и выражение лица выдает его; гнев следует за удивлением, а после сменяется чем-то более жестким. Без единого слова храмовник сжимает грубую ткань туники Соласа и... ...вспышка боли. Жар и пульсация от удара кажутся почти знакомыми. На глаза Соласу наползает туман и он смутно чувствует, как его колени ударяются о пол. Он пытается держаться прямо, но тело борется с болью не на равных. Он ощущает, как силы покидают его одним стремительным порывом, а когда он снова приходит в себя, раздается крик. —...ничего не делал! — голос Тревельян оказывается первым, что доносится до него. Голос храмовника звенит сталью непоколебимой уверенности, доступной только человеку, который знает, что причинил вред, но так же знает, что ему сойдет это с рук. — Он слишком быстро приблизился. Незнакомый новый отступник, ты же понимаешь. Он мог атаковать меня, и я должен был удостовериться, что у него не было оружия или лезвия. Вдруг он маг крови? Солас с трудом втягивает воздух через стиснутые зубы. Он чувствует руку Тревельян на своем плече и понимает, что это и есть причина, по которой он все еще не упал. Она придерживает его одной рукой, а другой прячет Гаррита у себя за спиной. В ловушке между ребенком и Соласом, между ее стремлением защитить их обоих. Он никогда еще не чувствовал себя более бесполезным. Эльф делает над собой усилие, чтобы сохранить выражение лица непроницаемым и скрыть под этой маской ярость. — Мы вольны идти? — говорит он. — Ребенок невредим, а я не могу пользоваться магией. Тревельян же не сделала ничего дурного. — По крайней мере, насколько ему известно, — говорит Тревельян. Храмовник вскидывает бровь. — Осторожнее, Тревельян, — проговаривает он. — Давать волю своему языку — не лучший способ уберечь себя от неприятностей. — Возможно, — отвечает она холодно. — Но ты никогда не убедишься в этом лично. Что-то необъяснимое загорается в глазах храмовника, но мгновение спустя Солас выходит через дверной проем и теряет мужчину из вида. Тревельян все еще не отпустила его плечо, поэтому ему приходится осторожно высвободиться от почти судорожной хватки ее пальцев. — Прости, — поспешно бросает она и оглядывается на вход в комнату. — Не здесь. Пойдем. Каждый шаг отдается болью, но он молча следует за ней. Ребенок цепляется за ее руку и она держит его как можно ближе к себе, пока они спускаются по крутой лестнице и сворачивают за угол. Когда она толкает тяжелую деревянную дверь, до него доносится запах дрожжей и свежевыпеченного хлеба, настигший их вместе с волной тепла. Вдоль одной из стен в ряд виднеются печи и он с опозданием понимает, что они попали на кухни. Тревельян отходит, чтобы поговорить с одним из поваров, и после короткого обмена ей дают небольшой поднос. Она принимает его с улыбкой и кивает Соласу, чтобы он следовал за ней, когда она проходит через другие двери и проводит их в обеденный зал. В промежутках между трапезами большинство столов пустуют. Тревельян выбирает один из тех, что стоят у высоких окон, и солнечный свет разливается по его деревянной поверхности. Она ставит на него поднос и подвигает одну из тарелок Гаритту. Три маленьких овсяных пирожных, политых медом. Когда мальчик буквально набрасывается на еду, Тревельян садится рядом с Соласом. — Вот. Это должно помочь, — говорит она. Она берет одну из чашек, от которых валит пар, и дает ему в руки. Содержимое пахнет анисом и на вкус оно... терпимое. Он осушает все практически за раз, морщась, когда чай обжигает горло. Но буквально через несколько минут с облегчением чувствует, как напряжение в черепе смягчается. Он открывает глаза, пару раз моргает и озадаченно смотрит на чашку. — Ты травник, — заключает Солас. В ответ она неожиданно коротко смеется. — О, нет. Не я. Один из магов на моем курсе, Фитц, придумал рецепт, — она делает глубокий вдох и, кажется, впервые за долгое время расслабляется. — Он провел месяцы в попытках определить наилучшую комбинацию трав, но, разумеется, единственным способом опробовать их было давать их кому-то, кто... кого избили, проще говоря. У него был гениальный план, в рамках которого он разводил новичков на отчаянные глупости, надеясь, что им достанется от храмовников. — Это... — начинает он и колеблется, подбирая слово. — Безумие, я знаю, — отвечает она с тенью улыбки, — Разумеется, добровольцем никто не выступал, — она делает паузу и улыбка ее сходит с лица. — В конце концов, никому и не пришлось. — У тебя есть личный опыт проявления храмовниками жестокости. Она ровно выдерживает его взгляд. — Это не вопрос, Солас. — Разве? Улыбка заседает в уголках ее губ, на короткое мгновение становясь почти реальной, а затем снова исчезает. Она вздрагивает. — Удары оставляют следы, — говорит она. — Как и путы. Легче сохранять иллюзию, будто Круги не являются тюрьмами, когда этому нет физических доказательств. По крайней мере постоянных. На какое-то время она замолкает. — Выпей еще, — он почти ненавидит, как легко даются ей слова. Как если бы происходящее было чем-то, с чем она сталкивалась столько раз, что это перестало быть ужасным — просто что-то, что нужно пережить. — Тебе не стоило делать этого, — говорит она. — Вставать у Гривза на пути. Теперь он тебя запомнит. Упоминание храмовника заставляет его сжать чашку чуть крепче. — И что бы ты сделала, не будь меня там? — спрашивает он. — Осталась бы стоять между ребенком и храмовником? Что, если бы он обнажил меч? Ты бы все равно осталась? Он не знает, почему давит на нее этими вопросами, но что-то заставляет его говорить. В ее глазах отражается недобрый блеск. — Умереть, защищая ребенка — не худший из вариантов. — Мало кто из людей пожертвовал бы собой ради эльфа, — говорит он абсолютно ровным тоном. — Он — маг, — отзывается она. — Как и я. Нас и без того пинают, ни к чему вспоминать о неравенстве между собой, — Тревельян отводит взгляд. — А если бы это был человеческий ребенок? Встал бы ты между ним и храмовником? Что, если бы он обнажил меч? — она ловко оборачивает его же слова против него, буквально швыряет их ему в лицо. — Столкнулся бы ты с ним? Ужасный Волк разорвал бы его. Солас бы... что ж. Солас не уверен, что бы он сделал. Что бы он смог сделать. Существование Завесы ослабило его, а сила его притупилась за все года, что он провел в утенере. Теперь он всего лишь тень себя былого. И он в ловушке. По крайней мере, на данный момент. — Мои вещи, — он вдруг меняет тему. — Куда храмовники отнесли их? Тревельян моргает, сбитая с толку. — Твои вещи?.. А, ты имеешь в виду свою старую одежду и прочее? — Да. Она пожимает плечами. — Полагаю, они в хранилище в кабинете рыцаря-командора. Туда они уносят все, что может быть опасным. Ему нравится держать все поблизости, просто так, на всякий случай. — Старая одежда может быть опасна? — говорит он с тенью улыбки. Она не улыбается в ответ. — Один отступник однажды спрятал руну в рукаве своей накидки. Он использовал ее, чтобы поджечь трех храмовников, прежде чем его остановили. — О, — он отводит взгляд на пустой зал. Ему вдруг становится любопытно, как она попала сюда. Пряталась ли она сама в шкафу. Может быть, поэтому она отказалась просто вытащить оттуда ребенка — потому что ее саму вытаскивали. Но прежде, чем он успевает сформулировать и задать какой-то вопрос об этом, из-под стола доносится мягкий звук и что-то касается его ног. Солас вздрагивает, отклоняясь назад. Снизу вверх на него смотрит голубыми глазами серо-черный кот. — Попрошайка, — ласково бросает Тревельян, протягивая руки, чтобы взять на них кота. Он отзывается мягким "мяу". Она поворачивается к мальчику. — Ты любишь котов? Глаза Гаритта становятся размером с соверен. — Я... Я никогда... — Держи. Возьми его на руки. Она аккуратно вручает ему животное, и Гаритт замирает. — Погладь его по голове, — советует она, улыбаясь. — За левым ухом — ему это нравится. Когда она оглядывается на Соласа, то понимает, что он внимательно наблюдает за ней. — Животные помогают, — говорит вполголоса. — Так, как люди никогда не смогут. Будто в подтверждение ее слов, глаза Гаритта светятся, когда он поднимает их. — Он мурлычет! — Иногда он такое проворачивает, — улыбается Тревельян. — Особенно, если дать ему еды. Можешь забрать его с собой в спальню, если хочешь. Котам нельзя находиться за пределами кухни, но все знают, что Фену нравится бродить по крепости. У Соласа не получается скрыть скептицизм в голосе. — Вы назвали своего кота эльфийским словом "волк"? Она усмехается. — На самом деле, его полное имя — Фенхель. Последний выводок котят назвали в честь специй. Где-то еще бегают Шалфей, Тимьян и Перец. Они должны были гонять мышей и крыс, но вместо этого растолстели и обленились. Наверное оттого, что мы продолжаем их подкармливать, — добавляет она в качестве вывода. Когда мальчику оказывается достаточно пирожных, чая и мурчащего кота, Тревельян берет его за руку. — Пойдем, — говорит она, а потом бросает взгляд через плечо. — Спасибо, — благодарность адресуется Соласу. Он думает о храмовнике, о шкафе, о ребенке. Он думает о том, как этот мир будет гореть, когда он разорвет Завесу. По крайней мере, от этого угнетающего места не останется и следа. Но, опять же таки, это же случится и с его жителями. Наконец он негромко отвечает: — Это — меньшее, что я мог сделать.