Walking in Circles

Проходит неделя. Дни идут один за другим с удивительной легкостью; возможно, отчасти потому, что до сих пор стычка с Гривзом была единственной и больше храмовники не предпринимали попыток столкнуться. Даже если Солас и чувствовал на себе их взгляд несколько раз, никто не пытался подойти к нему или предъявить что-либо. Они просто наблюдали. А взгляды можно игнорировать, если очень захотеть. Первая Чародейка вызывает Соласа на второй неделе его пребывания в Круге. Ее кабинет находится всего через несколько дверей от кабинета рыцаря-командора, но внешне отличается настолько, что при других обстоятельствах было бы странно представить их даже на одном этаже. Стены его украшают ряды цветочных горшков, цепкие побеги и лозы которых оплетают даже оконные рамы; солнечный свет отражается от каждой зеркальной поверхности, отсвечивая бликами на светлом дереве, из которого выделаны стол и стулья. Комната, бесспорно, красива, но даже несмотря на это, Солас замечает, как цветочные лозы пытаются прорваться сквозь зарешеченные окна. Первая Чародейка Элизабет Монетт оказывается довольно молодой женщиной. Вернее, — думает Солас, когда видит ее ближе, — может, и не совсем молодой, но определенно не старой. Волосы ее аккуратно скручены и закреплены на затылке, а каждое движение одновременно четко выверенное и грациозное. Кожа слегка загорелая, за исключением едва заметных отметин вокруг глаз, буквально на тон бледнее. Как раз там, где маска могла бы скрывать лицо. Стало быть, орлесианка. Она поднимается из-за стола и обходит его, чтобы встать перед Соласом, и он обнаруживает, что она довольно высокая — выше него где-то на полголовы. — Маг Солас, — голос ее ровный, как граненое стекло. — Я прошу прощения, что не поприветствовала вас ранее. Я отсутствовала по долгу службы. — У меня сложилось впечатление, что мне подобным не разрешается покидать башню, — произносит он с осторожной, нейтральной вежливостью. Она указывает ему жестом на стул, и он садится, наблюдая за тем, как она снова обходит стол, наливает две чашки чая и ставит одну перед ним. Чашки очевидно искусной выделки и бока их выблескивают позолотой. — Вы абсолютно правы на этот счет, — говорит Первая Чародейка. Взгляд ее задерживается на остром конце его левого уха, прежде чем остановиться на его лице. Он знает, что она из тех, кого называют знатью. Леди благородного происхождения, умудрившаяся заполучить долю власти, и, вероятнее всего, сделавшая это с помощью влияния своего семейства, а не благодаря способности руководить. Даже в таком месте звания что-то значат, и она научилась использовать свое звание себе во благо. — Моя должность Первой Чародейки подразумевает наличие у меня определенных... свобод, — продолжает она. — Ровно как и перечня обязательств. Поэтому, если долг требует, некоторое время я провожу вне стен башни. Она смотрит на него прямо, будто проверяя, дерзнет ли он возмущаться. Солас молча делает глоток чая, на вкус отдающего ягодами. — Я так понимаю, вам еще не доводилось проводить много времени в Круге, — говорит Первая Чародейка. Весьма тактичный способ подойти к неудобным правдам. — Я — отступник, — говорит он, не стыдясь подобной истины. — Я нисколько времени не провел в Круге. — Что ж... понятно, — ее улыбка — сама сладость. — У всех свои причуды. Я наслаждаюсь выращиванием растений, как вы видите. Один лорд из Антивы обучил меня искусству выращивания миниатюрных садов в горшках с землей. Нам всем нужны хобби, — заключает она. — Как и определенные обязанности. Скажите мне, каковы ваши таланты?.. Он какое-то время размышляет над ответом. Сомнительно, что она сможет оценить его настоящие таланты — трюки давно забытой магии, его умение ходить по Тени так же легко, как и по реальному миру, беседовать с духами, как с любым другим живым существом; способность вести солдат на верную гибель и принимать катастрофические, кошмарные решения, способные лишить его собственный народ его силы, знаний, жизней... — Я интересуюсь изучением Тени, — отвечает он наконец. Первая Чародейка кивает. — Понятно, — она открывает ящик стола и достает маленькую книжку в кожаном переплете. Подхватывая со стола перо, женщина отточенным движением принимается листать ее. — Кажется, в башне имеется небольшая группа архивариусов, которые как раз занимаются исследованием касательно Тени для Университета. Это как-то связано с изменчивостью Завесы в определенных местах, — она почти небрежно взмахивает рукой, скованной плотно сидящей перчаткой. — Я, к сожалению, не сведуща в деталях. Вам это кажется интересным? То, как эти смертные пытаются постичь окружающий их мир, пожалуй, заслуживает восхищения. Они пытаются изобразить, пытаются осмыслить то, что, на самом деле, никогда не смогут по-настоящему даже узнать. Завеса далеко за гранью их понимания, и, все же, они не оставляют попыток. — Я предпочитаю работать один, — говорит он. Уголки губ Первой Чародейки дергаются вниз. Она встает из-за стола и подходит к одному из побегов, тянущихся из горшков. Пальцы ее ласково пробегаются по листьям, а потом подцепляют один из белых цветков. Вернувшись к столу, она останавливается рядом с ним, держа соцветие в скрытых перчатками руках. Он принимает его; мягкие белые лепестки сходятся к золотистой сердцевине — цветок прост, но от этого не менее красив. — Будьте осторожны, маг Солас, — говорит она негромко. — В обстоятельствах, подобных нашим, союзники необходимы, как воздух. Я бы не стала отвергать предложение помощи, — она выпрямляется, сжимая пальцы. — Предлагаю вам подумать о моем предложении какое-то время. Но не слишком долго — нам не положено оставаться без дела. Храмовникам это не понравится. Солас поднимается на ноги и вежливо кивает, прежде чем покинуть кабинет.

***

Приближается время обеда, в главном зале мелькают несколько магов и учеников, поэтому Солас решает отправиться в спальни. Только во время общих трапез у него есть возможность отыскать какое-то уединение в его комнате без дверей и, по сути, без окон. Ценность этих покоев мала и сводится разве что к относительной тишине и возможности поспать, блуждая в Тени в поисках дружелюбно настроенных духов. Он все еще не покидает попыток дозваться до друга или хотя бы до виспа, который смог бы передать весточку одному из его агентов. Большинство из них неумелы, когда дело касается путешествий в Тени, но есть один последователь, с которым он все же мог бы выйти на связь. План довольно жалок, но он единственный, которым Солас располагает в данный момент. Он успевает сделать еще один шаг в сторону спален, к очередной попытке исследовать Тень, как вдруг его окликают по имени. Тревельян, Кельдра и Киннард показываются из-за угла. Киннард оказывается именно тем, кто звал его. — О, отлично, — говорит он, ухмыляясь. — Кто-то, от кого не несет конским навозом и жжеными водорослями. Он будет отличной компанией за нашим столом. Кельдра тяжко вздыхает. — А я говорила тебе, что нам не стоило смотреть. — Я хотел посмотреть, взорвется ли оно, — говорит Киннард, совершенно не пристыженный сестрой. — Но если тебя это так волнует, то скоро мы все двинем в ванные, и я соскребу все свои ошибки прошлого... — Не думаю, что во всем Тедасе хватит для этого мыла, — говорит Тревельян и улыбается Соласу. — Ты ведь присоединишься к нам? Наконец и сам Солас чувствует, как от этих троих исходит весьма... резкий запах. — Могу я поинтересоваться, что именно вы пытались взорвать? — спрашивает он. — Чисто из исследовательского любопытства? Ну, может, не исключительно из него. — Не мы. Парочка алхимиков пытается разработать новые техники для горной добычи, — говорит Тревельян. — Смесь рун и минералов. Их спонсирует Церковь, но, думаю, это только потому, что Церковь хочет создать свою версию кунарийского порошка, или как там его. Киннард хотел посмотреть, и, ну... не то, чтобы мои дела на тот момент были неотложными. — И этим магам разрешено проводить подобные эксперименты в здании? — спрашивает Солас. — О, нет, — Киннард довольно бодро спешит разуверить его. — Мы были снаружи — на каменной груде у дальней стены. И если бы все сработало, силы взрыва бы хватило, чтобы разделаться, быть может, с бутылкой вина. Вместо этого оно начало коптиться и одарило нас шлейфом этого восхитительного парфюма. И снова оказывается, что некоторым магам позволено выходить за пределы башни. Первая Чародейка может приходить и уходить, когда ей вздумается, а старшие маги могут находиться во дворах. Быть может... — Я бы не отказался и сам понаблюдать за подобным зрелищем, — он старается, чтобы это прозвучало не слишком напористо, но в должной мере заинтересованно. Но ему не отвечают. Киннард и Кельдра продолжают свой путь к главному залу, пока Тревельян задерживается в коридоре. Ее взгляд направлен на Соласа, и с запозданием он понимает, что она смотрит на его левую руку, в которой он все еще держит белый цветок. В ее взгляде мелькает непередаваемая эмоция. — Я вижу, ты уже встретился с Первой Чародейкой. — Так и есть. Ее внимание все еще не соскальзывает с цветка, и он вспоминает залитый солнцем кабинет Монетт. Думает о своей собственной комнате, темной, полной теней и лишенной какой-либо красоты. Едва ли ее спальня отличается. Он протягивает соцветие, и она аккуратно принимает его, вопросительно подняв бровь. — Я мало нуждаюсь в цветах, — поясняет он. Уголок ее губ приподнимается в легкой улыбке. — Это ты так думаешь, — она пристраивает цветок в волосах за ухом. — Это клематис. Они ядовитые. Убить не убьют, но спровоцируют болезнь, если... если добавить их в еду, — улыбка ее становится жестче. Маленькое оружие, скрытое за неприметной ширмой. Кабинет, заросший ядовитыми цветами легко скрыть от тех, кто ожидает, скорее, лезвия или магии. Быть может, Первая Чародейка более опасна, чем ему показалось изначально.

***

Солас обнаруживает, что по-своему привык к общим трапезам в зале. Есть определенный ритм в беседах, в гуле голосов и звоне тарелок, в запахе еды и людей. Все это по-прежнему чуждо ему, но он ловит себя на том, что вполне приноровился к отварным овощам и землянистому вину. И есть... есть какая-то прелесть в том, чтобы быть частью маленького общества, и ему приходится признать это. Они в безопасности здесь; по крайней мере, настолько в безопасности, насколько это возможно, будучи пленниками. Солас сидит рядом с Тревельян и худенькой светловолосой девочкой-магом... Сигни, вспоминает он почти с трудом. Она даже не пытается принять участие в беседе, предпочитая сосредоточить свое внимание на разделывании вареной картофелины на ровные части. — Я говорила тебе, что они поймают Фитца, — говорит Кельдра. — Это было всего лишь вопросом времени. Киннард испускает тяжелый вздох. — Я надеялся, что в этот раз у него получится. Он никогда еще не был снаружи так долго. Надеялся, он сорвался с поводка... Он наливает себе кубок вина и опустошает его за один раз. Затем наливает еще один. — Ага, пусть тебя стошнит на Фитца, — подает голос Тревельян. — Уверена, это сделает встречу удивительно душевной. Киннард награждает ее тяжелым взглядом. Соласу доводилось слышать это имя, но он мало знает о его владельце. — Полагаю, этому Фитцу уже удавалось сбегать ранее? — спрашивает он. Тревельян фыркает. — Фитц — безумец, — отзывается она. — Первый раз он выкопал туннель из одного из погребов, используя ножи, которые нашел на кухнях, — говорит Киннард. — Знал, что магия привлекла бы храмовников, так что копал на протяжении нескольких месяцев, пока не умудрился сделать подкоп под стеной. — После этого, — подхватила Тревельян, — всю землю вокруг стен укрепили камнями. — Во второй раз, — продолжил Киннард, — сумасшедший засранец дождался, пока нагрянут с проверкой старушенции из Церкви. Конечно, дамы прибыли со своими личными храмовниками в полной экипировке. Фитц вырубил одного из них, стащил его доспехи и просто вышел вместе с Преподобной Матерью. — И теперь храмовники не могут покинуть башню, не показав лица, — подытоживает Тревельян. — В третий раз он сшил вместе куски тонкой ткани, прикрепил их к рукам и ногам, и попытался свалить отсюда на попутном ветре. — И не преуспел, — суховато говорит Эвелин. — До сих пор видны вмятины на булыжниках там, где он приземлился. — И как же был организован нынешний побег? — спрашивает Солас. — Ходят слухи, что он отравил чье-то вино, — говорит Киннард. Тревельян морщится. — Если из-за него нам запретят вино, я похороню его под рыбьими потрохами и оставлю на милость котов. Кельдра поднимается с места. — Ну, сегодня его, вероятно, выпустят после допроса, так что вы сможете сами у него спросить. Пока другие маги сносят грязные тарелки к кухне, Тревельян берет кубок Киннарда. Солас невольно отмечает грусть, сквозящую в ее выражении лица, которой не было раньше. — Ты расстроена, что Фитца поймали? — говорит он тихо. Она вздрагивает, как если бы забыла, что он сидит рядом, а потом допивает остатки вина. Балуется, заставляя опустошенный кубок балансировать между двух пальцев. — Это... удручает, — говорит она. — Я надеялась, что в этот раз он не вернется. — Почему? Она поглаживает край кубка большим пальцем. Бездумно, скорее всего. — Хочешь правду? Киннард и Фитц были вместе на протяжении нескольких лет. Но, как ты понимаешь... Кхм. В общем, им пришлось расстаться. Я думаю, Фитц начал предпринимать попытки побега потому, что если ему удастся выбраться, может, он сможет избегать храмовников достаточно долго, чтобы привести помощь. И вернуться за Киннардом, — она вздыхает. — Единственная причина, по которой его не усмирили — это деньги его семьи. Они делают внушительные пожертвования для Церкви, чтобы обезопасить его благополучие и весьма недвусмысленно показать, что если с ним что-то случится, благотворительности настанет конец. Какое-то время он размышляет над услышанным. — Романтические отношения опасны здесь, — заключает Солас. Он подозревал об этом; не получалось представить себе, чтобы в подобном месте храмовники пренебрегали каким-либо оружием. И нет оружия сильнее, чем чьи-то привязанности. — Довольно часто случаются интрижки, — говорит она. — Это своеобразный способ скоротать время. Иногда люди остаются вместе на какое-то время, но это не длится более нескольких месяцев. Привязываться было бы крайне неумно. Звучит так, будто она говорит, исходя из собственного опыта. — Пойдем, — проговаривает она, вставая из-за стола. — Ванны будут готовы с минуты на минуту. Он заметил, что маги принимают общие ванны в определенные послеобеденные часы, но старался избегать их. Сам он отправляется туда, когда остальные маги заняты своими делами; вода всегда чистая, но холодная, так что ему приходится согреваться заклинаниями. Помогает не слишком, поэтому каждый раз он выходит из воды стуча зубами. — Я планировал принять ванну позже вечером, — говорит он. Она склоняет голову к плечу. — Ты принимаешь холодную ванну, — факт, не вопрос. Он смотрит на нее, не моргая. — Я был не осведомлен о том, что бывают какие-то иные. Тревельян позволяет себе чуть усмехнуться. — Ванны нагревают в определенное время. Ох. Что ж, это все объясняет. — По какой причине? — Они говорят, что для экономии магии, — отвечает она. — Но... Ну, мы все знаем, почему на самом деле, — она пожимает плечами и, сложив руки рупором, окликает: — Киннард! Через мгновение высокий мужчина направляется к ним из другого конца комнаты. — Солас не принимал горячую ванну с тех пор, как оказался здесь, — говорит она. — Оставляю его на твое попечение. Не сломай его, пожалуйста. — Пойдем, приятель, — говорит Киннард. — Никто из нас не кусается. Он кладет руку Соласу на плечо, на короткое мгновение сжимая его. Ему доводилось и раньше купаться с другими, доводилось видеть в разной степени обнаженности большее количество людей, чем живет в этой башне, но что-то в перспективе обнажения в компании этих незнакомых ему шемленов заставляет его замешкаться. Но, быть может, это будет очередной возможностью для него; он может лучше изучить жителей башни, возможно, прислушаться к сплетням, ходящим между ними. Ванны находятся на одном из нижних уровней башни, в комнатах, отделанных грубым камнем. Потолок и стены выглядят массивно, и в них имеется всего одна дверь, ведущая на лестницу. Помещение поделено на две комнаты — одну для женщин, и другую — для мужчин, и Солас обнаруживает себя стоящим возле деревянной скамьи в компании нескольких магов, небрежно скидывающих с себя робы. Солас колеблется, а затем неспешно начинает раздеваться сам. Ванны объемные — высеченные из мрамора, с местами для сидения и углублениями, где можно погрузиться под воду с головой. Мыла, масла и горячие камни выложены по краям, и Киннард подхватывает чье-то мыло, не утруждаясь просьбой о разрешении. Он с ухмылкой брызгает на себя водой, а потом резко ныряет под нее, чтобы появиться снова на поверхности мгновение спустя. Солас оглядывается по сторонам, поскольку ему не доводилось видеть эту комнату заполненной. Когда он приходил сюда, вода была стылой, а скамьи пустовали, но теперь... Теперь вдоль стен стоят люди. Храмовники. Трое. Он не видит их лиц, скрытых шлемами. Они не двигаются, просто наблюдают. И тогда Солас понимает... Вот почему ванны нагревают только в определенное время. Чтобы храмовники могли следить. — Они следят и за женскими ваннами тоже? — спрашивает он очень тихо. Киннард энергично намыливает грудь. — Особенно зимой, когда почти никто не рискует принимать остывшие ванны. Храмовники даже дерутся между собой за то, кто будет на смене. Солас думает о Гривзе, о его вечно блуждающем взгляде и том, как он привычно скользил по Тревельян. — Все храмовники это делают? — он берет одну из мочалок. Тепло воды заставляет мышцы заныть одновременно из-за дискомфорта и наслаждения, и, несмотря на наблюдающие за ним пары глаз, часть напряжения, сковывавшего тело, отступает. — Некоторым плевать, — говорит Киннард. — Некоторые женщины среди храмовников сами вызываются, из дамской солидарности, что ли. Не все они так плохи, — добавляет он, видя скептицизм во взгляде Соласа. — И некоторые из них делают это действительно потому, что боятся того, что мы можем сделать, если останемся без присмотра. А кто-то... Что ж. Кто-то беззастенчиво наслаждается видами. И как будто пытаясь продемонстрировать собственное к этому безразличие, Киннард выпрямляется и лениво потягивается, демонстрируя свое обнаженное тело любому, кто жаждет полюбоваться. Мужчина подтянут, высок, и прекрасно об этом осведомлен. Ничто в его осанке не напоминает солдата, но каким-то образом Солас чувствует, что ему доводилось принимать участие не в одном сражении или драке. Другим магам, кажется, точно так же нет дела до их надзирателей; эльф с пепельно-серыми волосами и морщинками, собравшимися в уголках глаз, моется едва ли не в десяти дюймах от храмовников. Несколько человек повернуты к ним спиной, а кто-то использует свои тела в качестве щитов, чтобы прикрыть магов помоложе. Союзники, думает Солас, вспоминая слова Первой Чародейки. Он выходит из ванны следом за Киннардом. Вдоль стены на полках разложены полотенца, и Киннард использует одно из них, чтобы высушить свои густые волосы. — Я так понимаю, ты не очень озабочен наблюдателями, — замечает Солас. Киннард усмехается. — Поживи здесь пару лет и привыкнешь к чужим взглядам. Кроме того, мне нравится время от времени показываться храмовникам целиком. Демонстрировать, с чем они столкнутся, если свяжутся со мной. — Ты специализируешься на боевой магии? Мужчина фыркает. — Я целитель. Солас моргает, будто совсем не ожидавший такого ответа. Он надевает белье и тянется за леггинсами. — Целитель? Я думал... — Думал, раз я выгляжу брутально, то и занимаюсь чем-то соответственным? — благо, голос Киннарда звучит легко и он не принял это в обиду. — Не-а, я никогда не был особо хорош, когда дело касалось огня, льда или силы. Всякие барьеры кажутся мне бессмысленными. Но плоть? Кости, мышцы, кожа? Это вещи, с которыми я могу... говорить, если так угодно. И слышать в ответ. Мы, целители... Ну, — его улыбка истончается и становится чуть жестче. — Мы знаем, как залечить перерезанную вену, собрать воедино раздробленное колено. Знаем, как заживить... но и как сломать тоже, — он издает смешок. — Ладно, пойдем, приятель. И он двигается в сторону выхода из ванн. Пока они поднимаются вверх по ступенькам, Киннард вдруг говорит: — Надеюсь, ты не будешь для нее большой проблемой. Солас оглядывается на мужчину. У него возникает чувство, будто он встал на неровную землю и не успел еще найти опору. — Прошу прощения? — Эвелин, — говорит Киннард. — Она решила приглядывать за тобой. Это вселяет в него только больше непонимания. Среди всех людей, повстречавшихся ему в этой башне, ее мотивы все еще были для него неясны. Нет никакой выгоды в том, чтобы опекать его — если только она не ищет способ сбежать из башни и не видит в нем ключ для этого побега. Но если это так, почему же он ни разу не слышал о ее желании покинуть это место? — Тревельян — знатного рода, — Киннард говорит это в качестве пояснения. — Эвелин, может, и маг, но Церковь прекрасно знает, что не стоит связываться с дворянами. Храмовники предпочитают выбирать целями тех, чьи семьи не смогут навести шуму. Простолюдинов, тех, кого тащат из эльфинажей, иностранцев. Вот почему так много магов отправляют в заграничные Круги вместо того, чтобы поместить в ближайший к ним. Чтобы изолировать их. Сделать уязвимыми. — Я не понимаю, — говорит Солас негромко. — Как связано положение Тревельян с ее желанием "приглядывать за мной"? — слова звучат самую малость суховато. Киннард небрежно пожимает широкими плечами. — Эвелин берет под опеку тех, кто, как она полагает, наиболее пригоден для того, чтобы стать идеальной жертвой. Она, быть может, ненавидит свою знатную семью, но она использует свое имя, если это необходимо. Так она встретила меня и Кельдру. Мы были постарше, когда попали в круг — в то время нам было по шестнадцать. Какое-то время мы были в бегах с нашими родителями, скрывались пару лет, пока нас не поймали. И наша... адаптация проходила не очень хорошо. Но когда храмовники стали обращать на нас пристальное внимание, Эвелин решила стать нашим лучшим другом. — Она защищает тех, кто может быть в опасности, — проговаривает Солас. — Используя свое имя. — Учеников постарше, тех, кто может влезть в неприятности и привлечь нежелательное внимание; и взрослых отступников, — подтверждает Киннард. — Но брать так много на себя — глупо. Та небольшая власть, которая может быть у мужчины или женщины в таком месте... Короче говоря, надо использовать ее аккуратно. Скольких она сможет скрыть за своей спиной, пока сама не станет мишенью? — Как в случае с эльфийским мальчиком? — спрашивает Солас. Быть может, ему не стоит поднимать эту тему, но слова сами вырываются, обжигая кончик языка. Киннард останавливается. Он поворачивается к Соласу, и Солас осведомлен об изоляции, в которой они оказались — одни на спиральной лестнице. — Она все еще думает, что может спасти всех, — говорит Киннард. — Ей... ей удавалось до сих пор избегать самого худшего. И хвала Создателю, я рад за нее, правда. Но спасти всех здесь просто невозможно. Нужно выбирать, за кого ты будешь держаться, а кто просто не стоит того, чтобы проливать за них свою кровь. И в это мгновение Соласа настигает воспоминание — Киннард, стоящий на краю внутреннего двора в тот день, когда Соласа приволокли в башню. Он со стороны наблюдал за тем, как Соласа избили и оставили валяться на холодном булыжнике. И в стороне и остался, когда Тревельян ринулась ему на помощь. Солас думает о Кельдре и о том, была ли она этому причиной. Быть здесь одному — это одно дело, но быть с семьей... Иметь рядом кого-то, кому могут причинить вред или использовать против тебя... Под весом этих размышлений он внезапно чувствует себя донельзя уставшим. Уставшим от этого места, от этого мира, от его чуждости, от этой робы, неправильно сидящей на нем, от собственной беспомощности и почти хрупкости, от отсутствия силы, маячащей вне его доступа. Он хочет просто вернуться в комнату и забыться сном. Но в холле они сталкиваются с Тревельян. Ее щеки горят после горячих ванн и она одета в новую робу, только белый цветок по-прежнему виднеется в ее волосах. — Фитца только что выпустили, — говорит она с улыбкой. — Хочешь навестить его, Киннард? Солас? Он чувствует взгляд Киннарда, упирающийся ему в спину; знает, что мужчина предпочел бы, чтобы он шел своей дорогой и оставил Тревельян в покое. Какая-то часть Соласа хочет того же. Полагаться на защиту и милость человеческих чувств кажется... неправильным. Но прагматизм должен возобладать над гордыней и он понимает, что игнорировать такое удобное положение было бы глупо. — Я бы хотел познакомиться с этим Фитцем, — говорит он мягко. Тревельян кивает, и он делает шаг вслед за ней; за единственной союзницей в этом покинутом мире — и, возможно, союз с ним это самая большая глупость, которую могла совершить смертная женщина с ядовитым цветком в волосах.