V.
1 мая 2017 г., 22:01
Эвелин изо всех сил старается держаться за воспоминания жизни, которая была у нее до Круга.
Большинство из них даже не воспоминания по сути — обрывки чувств и ощущений, въевшихся в сознание: тепло солнечных лучей на затылке, пока она идет по рынку в Оствике; запах сена в отцовских конюшнях; добрая престарелая служанка, читавшая ей сказки на ночь; ее старшие сестры, проскальзывающие в ее комнату по ночам, шепчущие просьбы показать им еще раз огонек в ладошке; сладкий, нежный вкус орлесианских десертов, которые любила ее мать; грязь под ногтями, небо над головой и солнечный свет, заливающий воды гавани.
Ей было восемь, когда она швырнула огненным заклинанием в мужчину, который избивал кота, и когда о ее магии стало известно широкой публике. Когда за ней пришли храмовники, и отец отдал ее им без тени протеста.
Восемь лет... этого было недостаточно, чтобы построить жизнь там, за стенами башни, и, пожалуй, она за это даже благодарна. У нее нет жизни, по которой она могла бы скучать — только жалкие иллюзии на счет того, какой она могла бы быть, не забери ее храмовники. Она была юна и хорошо приспособилась, как и многие дети.
Поэтому, глядя на отступника, Эвелин действительно испытывает в своем роде благодарность за то, что попала в Круг так рано.
Солас держится с непоколебимой уверенностью, с грацией, которую она редко встречала в людях. Она не видит в нем надменности, но видит твердость. Даже, быть может, жесткость. И он не восьмилетка, которую можно просто взять и поместить в Круг. Скорее всего, он был избит и закован в цепи, и сопротивлялся на протяжении всего пути до башни. Он нераскаявшийся отступник, неприспособленный к таким ограничениям. Такие маги долго не протягивают — их гнев притупляет любые зачатки инстинкта самосохранения, и они кончают усмиренными, переведенными в другой Круг или мертвыми.
От этой мысли ее пробирает мелкая дрожь. Он отстраненный, тихий, и не предпринимает попыток завести друзей. Но она не может выкинуть из головы отвращение, которое вызвала в нем мысль о храмовниках, убивающих детей, и то, как он встал между ней и Гривзом. Он, быть может, замкнутый, но он не трус. И она не станет смотреть, как его усмиряют или губят — не станет, если может этому помешать. И ведь если Гривз заинтересуется им, это будет ее вина...
Однажды она застукала Гривза с одной из учениц. Девчонку перевели из Киркволла и ей было, быть может, лет шестнадцать. Эвелин до сих пор отчетливо помнит эту картину — его скрытые металлическими перчатками пальцы на ее тонком запястье, то, как он прижимал ее к каменной стене. Его тело будто сковывало ее, отвернувшуюся и не решающуюся посмотреть в лицо храмовнику.
Эвелин могла бы выдумать какую-нибудь ложь; могла бы сказать, что ее кто-то послал за ученицей, игнорируя и развеивая отвратительность сцены, делая вид, что ее и не было. Но перепуганное выражение лица девушки заставило Эвелин вздрогнуть от волны гнева, накатившей на нее. Она ринулась через весь коридор и ловко перехватила свободную руку несчастной, притягивая ее к себе. К ее удивлению, не ожидавший этого Гривз просто выпустил ученицу, позволяя Эвелин встать между ними.
Эвелин знала, что, пожалуй, бунтарка из нее сомнительная; она была хорошо, если на пару лет старше самой девушки, и на голову ниже. Но ее гнев питал ее, выжигал страхи и сомнения дотла. Точно так же, как она сама бы испепелила Гривза, если бы он посмел сделать еще хоть шаг, и плевать на последствия.
— Ты отвратительный сукин сын, ты это знаешь? — прорычала она.
Глаза Гривза блеснули в полумраке коридора.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь. Я просто напоминал ей о том, что нельзя использовать магию в коридорах. Это запрещено, ты в курсе.
Ленивая самоуверенность в его голосе вызывала в ней желание ударить его. Впиться тупыми ногтями в шею и оцарапать, заставить хоть каплю крови выступить на его пропахшей маслами коже.
— Ты больше не заговоришь с ней, ты понял?
В этот раз выражение его лица переменилось. Как будто она вдруг стала достойна его внимания, достойна опасения. Его рука опустилась на эфес меча. Привычное движение.
— Это прозвучало, как угроза, маг.
Она обнажила зубы.
— Нет. Но вот это уже угроза: если я увижу, как ты прикасаешься к ней, то отправлю письмо своей семье, позаботившись о том, чтобы они узнали обо всех совершенных тобою неблагоразумных действиях, — голос ее чуть изменился. — Скажите, сэр Гривз, кто из вашей родни владеет фермами под Оствиком?..
Это удар ниже пояса, и ей это было прекрасно известно. Она узнала о его семье по чистой случайности — благодаря утерянному письму, которое она нашла, убирая на кухнях. Должно быть, оно выскользнуло из его кармана.
Краснота проступила на его лице и шее уродливыми пятнами. Она попала в яблочко. Тревельян могла быть простым беспомощным магом, но там, за пределами башни, ее семья держала в руках власть. А его семья легко могла начать голодать, если бы банн Тревельян решил предпринять что-то против него.
Ей была противна мысль о том, чтобы держать людей, которых она даже не знает, в качестве заложников, но она бы сделала это. Если бы это значило, что Гривз никого больше в этой башне не тронет, она бы сделала это.
— Ты пожалеешь об этих угрозах, — сказал он.
— Я искренне в этом сомневаюсь, — холодно отозвалась Эвелин и, все еще держа девушку позади себя, покинула коридор. Она не остановилась, пока они не дошли до главного зала; до шума голосов, присутствия других людей и безопасности.
Пускай и не настоящей безопасности. Но иногда ей удавалось одурачить саму себя верой в такие вещи.
Эвелин села за один из свободных столов, и девушка молча опустилась рядом.
— Ты в порядке? — мягко спросила Эвелин.
Та подняла взгляд; Тревельян наконец разглядела ее бледные, тонкие черты лица и густые светлые волосы.
— Все хорошо. Он не... Это был первый раз, когда он подошел ко мне. Все было нормально. Тебе не стоило говорить... этого. Теперь он примется за тебя.
Эвелин слышала о том, как обстоят дела в Круге Киркволла, и задалась вопросом о том, что же этой девушке уже довелось пережить, что подобное кажется ей просто обыденным происшествием в жизни мага в Круге.
— Пусть попробует, — сказала Эвелин, кривя губы. — Но я сомневаюсь, что он захочет подвергнуть всю свою семью опасности, просто чтобы что-то доказать, — она сжала рукой предплечье девушки. — Как тебя зовут?
Последовало мгновение колебаний, после которого она произнесла:
— Сигни.
— Сигни, — повторила Эвелин, заставив себя улыбнуться. — Ты новенькая, да? Знаешь, что... пойдем. Я отведу тебя к целителям. Стоит взглянуть на твое запястье, — и, взяв Сигни за руку, она повела ее прочь из зала.
Она и сегодня идет по тем же самым коридорам, вот только рядом с ней шагает совсем другой маг, и дорога их залита солнечным светом, проникающим сквозь высокие окна. Еще одно отличие заключается в том, что Эвелин спокойна.
— Фитц ранен? — спрашивает Солас негромко.
— Подозреваю, что несильно, — отвечает Эвелин.
Ответом от Соласа служит едва заметное движение бровью.
Эвелин улыбается.
— Дело в том, что храмовники рады поизмываться над любым отступником, но не над Фитцем. Они не могут рисковать, потому что нанесение ему тяжелых повреждений повлечет за собой неизбежный гнев Церкви, которая нуждается в щедрых пожертвованиях его семьи. Если бы меня попросили угадать, я бы сказала, что Фитц, вероятно, сам навредил себе больше всего. Он... Ну, в общем, ты сам увидишь.
Идти вместе с Соласом на удивление... комфортно. Он идет с ней вровень, не спеша вперед, но и не отставая, и его компания действует как-то успокаивающе. Он позволяет молчаливым паузам спокойно царить между ними, и не старается заполнить их бесполезной болтовней.
— Этот Фитц, — говорит он после нескольких минут размышлений, — знатного рода.
— Был знатного рода, — Эвелин обходит мага, идущего навстречу. Едва заметно задевает Соласа плечом. — Магам не разрешено иметь земли или носить титулы.
И снова приподнятая бровь.
— Первая Чародейка, — говорит он мягко. — Маг. Старший чародей. Это, в своем роде, титулы, разве нет?
Она издает смешок.
— Титулы в рамках Круга не в счет. Они мало что значат вне этих стен. Власть же дворян... Впрочем, неважно. Все это отнимается у нас, стоит магии впервые проявиться.
Он искоса поглядывает на нее.
— Как когда проявилась твоя.
Он знает. Он узнал ее фамилию, или, быть может, кто-то сказал ему. Она отворачивается, опуская взгляд себе под ноги.
— Я не отличаюсь от остальных здесь.
— Это либо ложь, либо умышленное невежество, — на какой-то момент воцаряется молчание, а потом Солас продолжает: — Ни один другой маг не остался в той комнате, пытаясь вытащить ребенка из шкафа. И, думаю, ни один другой маг не рискнул бы своим благополучием тогда, во внутреннем дворе, пытаясь помочь отступнику.
— К чему ты клонишь? — говорит она, и в голосе ее слышатся нотки злости. — К тому, что то, что меня защищает влияние моей фамилии — единственная причина, по которой я делаю то, что делаю? — Возможно, таковы ее собственные страхи, но слышать их от постороннего человека — это чересчур.
Он останавливается. Эвелин успевает сделать еще три шага, пока не замирает, оборачиваясь к нему и сталкиваясь с его взглядом. Между его бровей залегла морщинка, как если бы она была загадкой, ребусом, который он не может разгадать.
— Ты могла бы использовать свое благородное происхождение в качестве щита, а не меча, — отвечает он. — Я видел кабинет Первой Чародейки. Уверен, ты смогла бы добиться чего-то подобного, используя влияние своей семьи. Но ты здесь.
Почему-то это заставляет ее улыбнуться.
— Значит, ты одобряешь? То, как я мыкаюсь, пытаясь использовать крупицы власти, чтобы помочь другим?
Он несколько секунд колеблется.
— Это неразумная линия поведения, если ты жаждешь безопасности.
— Но ты не осуждаешь?
— Нет, — говорит он. — Я не осуждаю.
И он продолжает их прерванное путешествие по коридору, на этот раз шагая чуть медленнее, пока она не ровняется с ним.
— Не одобрять твои действия было бы весьма лицемерно, если учитывать, что я один из тех, на кого распространяется твое благодеяние.
— Можно просто сказать "друг".
Слово будто на мгновение выбивает его из колеи.
— О... да. Полагаю, да.
— Ты странный, Солас.
Он едва заметно улыбается.
— Мне доводилось такое слышать.
Лазаретом служит длинная узкая комната. Это единственное помещение, в котором окна размещены на уровне глаз — скорее всего из-за распространенного мнения о том, что солнечные лучи благоприятно влияют на больных и раненых. Это создает иллюзию красоты при первом взгляде на комнату, но потом Эвелин в обоняние врезается симбиоз запаха мыла, лечебных трав и ран. Если они как-то и пахнут, то именно так — острый запах лимона, которым стараются перебить запах крови.
Несколько учеников собрались вокруг кровати, разговаривая с мальчиком лет двенадцати, с темными непослушными волосами и перевязанной правой рукой. На краю другой кровати сидит беременная женщина, роба которой не скрывает ее округлый живот. Соседняя койка занята пожилым мужчиной, который быстро и поверхностно дышит.
Они все знакомы Эвелин внешне, и только мальчика она знает по имени. Оствикский Круг насчитывает едва больше сотни магов, и число это достаточно невелико, чтобы все были в разной степени знакомы друг с другом. Эвелин кивает женщине и ободряюще улыбается ученику, прежде чем двинуться к последней кровати в ряду. Фитц восседает на койке как человек, которому абсолютно безразлично окружение — поджав под себя ноги, склонив голову и нетерпеливо постукивая пальцами по тонкому матрасу. Его рыжие волосы успели отрасти с тех пор, как она видела его в последний раз; времени остригать их у него явно не было.
— Мне все было любопытно, когда же ты снова осчастливишь нас своим присутствием, — слегка суховато бросает Эвелин.
Фитц поднимает голову. В его улыбке, как и всегда, сквозит легкая насмешка.
— О, неужто это великая и могучая Тревельян. Решила и меня освятить своей благодатью знатной дамы?
Если бы на его месте был кто-то другой, подобные слова наверняка задели бы ее. Но из уст Фитца они заставляют ее только мягко улыбнуться.
— По крайней мере, моя благодать знатной дамы не мешает мне знать, когда надо продолжать бежать, — говорит она, окидывая его оценочным взглядом. Голова его перебинтована, нижняя губа разбита, а три пальца перевязаны и, скорее всего, сломаны. — Скажи мне... ты налетел на бронто?
— Едва ли, — со смешком отвечает Фитц. — Храмовники застали меня врасплох в захудалой таверне.
— Пожалуйста, скажи, что ты хотя бы добрался до гавани.
— Думаю, ты имеешь в виду ту необъятную, голубую и размытую штуку, которую я успел заметить, пока они вытаскивали меня из таверны?
Она сжимает пальцами переносицу в наигранном разочаровании.
— Мне не стоило заводить тот спор с Киннардом.
— Ну, я польщен, что ты думала, что я смогу забраться так далеко, — Фитц ухмыляется и его взгляд падает на Соласа. — О, посмотрите-ка на это. Ты уже заменила меня кем-то новеньким.
Она качает головой, все еще улыбаясь.
— Фитц, это Солас.
Внимание Фитца целиком обращается к Соласу, и, несмотря на беззаботную улыбку, взгляд его внимательно изучает незнакомца, пытаясь собрать всю доступную информацию. Он попытается запомнить детали — одежду, позу, манеры — взвешивая, сможет ли использовать что-то в свою пользу. Как-то раз, хлебнув лишнего вина, Фитц признался, что поступает так со всеми. Это то, что позволяло ему раз за разом ускользать из башни.
Но, к сожалению, не задерживаться на свободе.
Солас склоняет голову.
— Я наслышан о тебе.
— И все, что ты слышал — вранье, — говорит Фитц, а через мгновение поправляет себя: — Ну, за исключением парочки вещей, — он прищуривается, глядя на Соласа. — Отступник?
Эвелин хмурится.
— Фитц!
— Это простой вопрос, — пожимает тот плечами.
— Мое впечатление таково, — говорит Солас, — что ничего из того, что касается отступников, не просто.
Он говорит легко и мягко, но что-то в его голосе заставляет ее на мгновение замереть. Он говорит как кто-то, кому незнакома жизнь в бегах. Но он должен был... Разве что он действительно один из долийцев. Эвелин сталкивалась со слухами о том, что они защищают своих магов, постоянно кочуя и не позволяя храмовникам настигнуть их. У Соласа нет татуировок на лице, но она мало что знает о долийцах — быть может, некоторые из них могут отказаться от отметок.
— Зависит от того, кого ты спросишь, — говорит Фитц. — Церковь скажет, что отступничество — это просто. Опасно, но просто. Я скажу, что простота — это как раз то, что опасно здесь, — он широко улыбается Соласу. — Скажи мне, ты опасен?
Солас отвечает Фитцу тенью его улыбки.
— Зависит от того, кого ты спросишь.
В этот раз Фитц разражается смехом — искренним, таким, от которого морщинки залегают в уголках его глаз.
— Вижу, вижу, что произошло, — говорит он, оборачиваясь к Эвелин. — Меня все-таки заменили.
Она улыбается, но без ответного энтузиазма. Часть ее рада видеть его, наслаждаться звуком его смеха и легким чувством юмора. Но взгляд ее то и дело задерживается на рассеченной губе, на бледнеющих синяках на его запястьях. В этот раз храмовники были с ним не так нежны, как обычно. И как бы она не уверяла Соласа в том, что храмовники не решатся нанести серьезную травму Фитцу... Что ж. В запасе у них всегда есть удобное объяснение для гибели мага.
Он стал одержимым. У меня не было выбора.
Магия крови.
Поймал его на попытке снова сбежать.
Он призывал заклинание — я был вынужден защищаться.
Ответственный за это храмовник, разумеется, будет наказан, но это будет уже после того, как кровь мага оросит землю.
На короткое мгновение перед ее внутренним зрением возникает картинка: рыжие волосы, залитые багряным; а затем видение преображается, и вот она видит веснушчатую кожу и заостренные уши.
Эвелин прикрывает веки и ее пронзает волна дрожи.
Внезапно она чувствует прикосновение пальцев к своему локтю. Она открывает глаза и понимает, что Солас смотрит на нее с уже знакомой, едва заметной морщинкой между бровей, как если бы был обеспокоен.
— Задумалась, — быстро отмахивается она, улыбаясь через силу. — Слушай, у меня сегодня смена на кухнях. Ты не против проводить Фитца до спален?..
Налаживание как минимум приятельских отношений помогло ей обустроиться в Круге. И Фитцу, похоже, Солас нравится; они вполне могли бы подружиться.
— Как будто ты думаешь, что мне нужна нянька, — говорит Фитц.
Эвелин награждает его пронзительным взглядом.
— Когда ты наполовину состоишь из одного большого синяка — я подумываю об этом.
Она переводит взгляд на Соласа; он все еще наблюдает за ней, и когда их глаза встречаются, он кивает.
— Не смею удерживать тебя от дел, — бормочет он.
В его тоне сквозит странная формальность. Она старается не обращать на это внимание, когда осторожно обнимает Фитца на прощание, а потом направляется к выходу из лазарета.
Солнечный свет ускользает и в следующее мгновение она уже стоит в темном коридоре, подслеповато моргая в попытках приспособиться к перемене в освещении.
Неподалеку она замечает чью-то фигуру. Сердце на секунду сжимается, но когда глаза приспосабливаются к полумраку, она различает в ней крепко сколоченного седовласого храмовника. Одно из ветеранов. Она с облегчением выдыхает.
— Сэр Ралстон, — говорит она вежливо.
Он улыбается, но очень уж устало.
— Маг Тревельян. Навещаете друга?
— Да. А вы?
— Ничего столь компанейского, — улыбка его будто становится натянутее. — Мигрень в последнее время усилилась, так что я надеялся, что целители смогут помочь мне с лекарством.
— Мне жаль это слышать.
И это правда, потому что исходя из того, что ей известно, Ралстон — неплохой человек. Разумеется, ему доводилось убивать магов. Но исключительно одержимых, и только тогда, когда у него не было другого выхода. И однажды она видела, как он отчитывал храмовника, отпустившего неподобающий комментарий в адрес одной ученицы. Он не из тех, кто терпит дурное поведение, и она знает, что одно его присутствие в башне пресекло часть несправедливостей, которые могли бы разворачиваться в этих коридорах.
Он направляется в лазарет, и плечи его самую малость опущены под весом его доспехов. Эвелин провожает его взглядом, а потом продолжает свой путь на кухни.
***
Из всех магов, которых Солас встречал в Круге, Фитц кажется ему наиболее... интригующим. Он беззастенчиво дерзок. Когда целители подходят к нему, чтобы залечить рассеченную губу, он отмахивается. — Пусть другие видят, что происходит, когда пытаешься выбраться, — говорит Фитц. — Мне нечего скрывать. Он поднимается с кровати, чтобы потянуться, и морщится, когда суставы хрустят. — Может, я кого-то вдохновлю. Солас невольно восхищается если не логикой этого, то хотя бы сквозящим нахальством. — Или, быть может, твои раны вселят страх вместо вдохновения. — В любом случае, это вызовет какую-то реакцию, — Фитц бросает взгляд на окно, из которого открывается вид на море. На какое-то мгновение воцаряется тишина, а потом он качает головой. — Итак, ты новенький. — Да. — И Тревельян взяла тебя под свое крыло. Солас колеблется. — Маг Тревельян склонна... — Ввязываться по самое не хочу? — говорит Фитц со слабой жесткой улыбкой. — Появляться, где ей не положено? Интересоваться вещами, которые лучше не трогать? Да, она к этому склонна. Она особо не болтает об этом, как делают другие, но если она решила посвятить себя чему-то ли кому-то, то ее ничто не остановит. — Полагаю, тебе она тоже пыталась помочь, не так ли? — спрашивает Солас. Это было бы логично, если исходить из того, что она пыталась заступаться за тех, кому грозят проблемы с храмовниками. Фитц фыркает. — Если ты спрашиваешь, спали ли мы с ней, то ответ "нет". У нас исключительно платонические отношения, состоящие из моих дурацких поступков и ее попыток заранее отговорить меня от них. Не ожидавший такого ответа, Солас поспешно качает головой. — Я... Я не имел в виду... Фитц усмехается. — Конечно, не имел, — он небрежно пожимает плечами и оглядывается по сторонам. Целители занимаются другим магом, вне пределов слышимости. — Ты здесь не из-за нее. Ты здесь из-за меня. Солас открывает было рот, чтобы ответить что-то, но Фитц не дает ему. — Сады, — говорит он. — Выяснилось, что на одном из окон, выходящих на сад, сломана защелка. Очевидно, раньше вдоль северной стены была решетка для цветов — кому бы ни принадлежала эта выгребная яма до того, как стать выгребной ямой, им, кажется, цветы нравились. Разумеется, храмовники убрали ее, но штыри, к которым она крепилась, все еще вколочены в камень. За них можно держаться. И как только ты сможешь обойти патруль, довольно легко можно выскочить наружу, когда никто не смотрит, — снова небрежное движение плечами. — Правда, стряхнуть с хвоста храмовников уже посложнее. Фитц окидывает Соласа взглядом, улыбаясь. — Так я и сбежал в этот раз. Ты ведь пришел сюда в надежде узнать это, не так ли? Впервые с тех пор, как он попал в эту крепость, Солас чувствует вспышку волнения. Сердце его стучит быстрее. — Но, конечно же, к нынешнему моменту храмовники уже устранили лазейку? — говорит он, понижая голос. Фитц взмахивает рукой. — Сомневаюсь. Они не знают, как я выбрался — все их попытки допросить меня заканчивались моим распеванием песен, которых я нахватался в таверне. Губы Соласа невольно вздрагивают от едва удержанной улыбки. — И почему же ты говоришь об этом мне? Фитц вновь окидывает его пристальным оценочным взглядом. — Ты не пиявка. — Пиявка? — Пиявки цепляются к храмовникам, — великодушно поясняет Фитц. — Их нельзя отцепить. Они присасываются, голодные, и в итоге готовы продать родную кровинку за то, чтобы остаться на хорошем счету у Церкви. За годы жизни Солас слышал много слов, смысл которых сводился к понятию "предатель". Даже его собственное имя. "Пиявка" — очередное из них. — И чем же я заслужил подобное доверие с твоей стороны? — негромко спрашивает Солас. Фитц вскидывает руки, как бы сдаваясь. — У меня просто хорошая интуиция касательно людей. К тому же, Эвелин не пиявка, и она не потерпела бы никого такого в числе своих друзей. И у тебя... у тебя взгляд, будто у пойманного животного. О, ты можешь притворяться, что ты такой одомашненный и неопасный, но скажи, — он обнажает зубы в широкой усмешке, — что ты не удерживал вокруг нас барьер, приглушая наш разговор, с тех пор, как Эвелин ушла. Пальцы Соласа вздрагивают от неожиданности. Его магия была незаметной — всего лишь легким фокусом, чтобы приглушить звук, не более того. Но то, что Фитц заметил ее... Что ж. Должно быть, при всем интересе, он все равно недооценил этого мага. — Неплохая работа, — говорит Фитц, склоняя голову. — В общем, я думаю, что если у кого-то из нас и есть шанс выбраться, то тебе стоит хотя бы попробовать. Это вполне может быть западней, но что-то подсказывает Соласу, что это не так. — Спасибо, — отзывается он негромко. Фитц тянется к нему, но в последний момент одергивает руку, так и не прикоснувшись. Солас не двигается. — Небольшой совет, — говорит Фитц. — Беги. Беги так быстро, как только можешь, найди гавань и садись на корабль. Не оглядывайся и не сомневайся. Они найдут тебя, они всегда находят. Но у тебя может быть шанс обогнать их.***
Даже во снах он находит мало утешения. Солас использует их в качестве убежища, потому что Тень для него — единственное место, где он может быть самим собой. Ничем не скованная сила, безграничный потенциал — все это ощущается в воздухе, в каждом силуэте, под кончиками пальцев. Но даже здесь, во сне, он связан. Пленен. Слишком долго эта крепость была пристанищем страха и кровопролития, чтобы среди ее обитателей можно было отыскать дружелюбных духов, и Солас оказывается неспособен связаться с кем-нибудь, кто мог бы ему помочь. Он пойман в капкан Круга, как во сне, так и наяву, и заточение вселяет в него больше раздражение, чем опасение. Ужасный Волк. Фен'харел. Скованный человеческими стенами, человеческими цепями и человеческими руками. Если бы остальные видели его сейчас, то померли бы со смеху. Но, несмотря на все это, в ту ночь Солас не предпринимает попытки бежать. Ни на следующую, ни еще одной ночью после. Он проводит четыре дня в состоянии терпеливого наблюдения. Конечно, ему известно расписание, согласно которому охрана каждую ночь проходит мимо его комнаты, но есть и другие вещи, которые надо принять во внимание. Он просит Тревельян вывести его в сад на третий день — к конце концов, если одному ему выходить нельзя, быть может, с проводником... Храмовник, стоящий на страже у дверей, замечает Тревельян издалека. Она берет Соласа под локоть, кладя руку так, как положила бы ее леди, которую ведет за собой лорд. Это маленький, почти незначительный жест, знакомый только людям благородного происхождения, и храмовник не говорит и слова, когда два мага проходят мимо него во двор. Сады Оствика — не более, чем несколько клумб, засаженных лечебными травами. Среди них не находится настоящих цветов — по крайней мере, не таких, что не могли бы послужить какой-то полезной цели. Он видит лаванду, можжевельник, бузину и мак. Каждый росток, каждое деревце и посаженное растение, очевидно, тщательно выбрано. — Это не совсем сад для... удовольствия, — признает Тревельян. — Мне жаль, если ты ожидал чего-то более изящного. Но, несмотря на исключительно практичную природу сада, Солас поднимает лицо к небу и глубоко вдыхает. Эльф чувствует себя так, будто это первый вдох свежего воздуха за целые недели. — Он прекрасен, — говорит он просиявшей в ответ Тревельян. Она провожает его вокруг маленького сада, указывая на любопытные места — на дерево, на котором она однажды нашла гнездо, на глиняный горшок, который раскололся, когда Кельдра кинула им в Киннарда, и тому подобные истории. Солас слушает вполуха, блуждая взглядом вокруг. Они все еще в пределах крепости; стены высокие и внушительные, но он видит цветочные лозы, пробивающиеся сквозь камни, и их белые соцветия контрастируют с темным гранитом. И там, среди всего прочего, — блеск металла. Отсвет давно забытых штырей, блестящих на солнце. По ним будет легко взобраться. Другое дело — спуститься со стены по ту сторону, но Солас уверен, что сможет с этим разобраться. И когда Тревельян говорит, что им стоит вернуться в башню, он не возражает. — Спасибо, — говорит он, и на самом деле вкладывает в это искреннюю благодарность. Она помогла ему невольно и неосознанно, но, все же, помогла. Она производит впечатление доброго и отважного создания — даже несмотря на ограниченность ее расы. — Рада, что смогла помочь, — отвечает Тревельян.***
Он покидает башню, когда ночное небо затянуто тучами, сквозь которые не пробивается лунный свет. Он выскользает из спальни, стараясь двигаться быстро и бесшумно. Считает шаги храмовника, патрулирующего коридор, и легко пересекает холл, когда тот заворачивает за угол. Его босые ноги ступают беззвучно, и он двигается с грацией и ловкостью человека, которому не раз доводилось бывать там, где ему быть не положено. Он быстро спускается по лестнице, будучи осведомленным, что ему некуда будет спрятаться между этажами, а когда другой храмовник проходит через главный холл, Солас скрывается в кладовке. Храмовник громко зевает, прикрывая рот одетой в бронированную перчатку рукой, а потом идет дальше своей дорогой. Выждав несколько мгновений, Солас направляется к дверям. Те оказываются запертыми, но он быстро решает эту проблему, расплавив металлическую ручку с помощью заклинания. Он осторожно проскальзывает в приоткрытые двери, и быстро добирается до сада. Мимо рядов высаженных растений, мимо груды заранее заготовленных дров, прямо к каменной стене. Беглый взгляд на внутренний двор. Он улыбается. Он не станет скучать по этому месту. Будущее снова широко разворачивается перед ним: он сбежит, соберет своих соратников, а после вернется за сферой. Он разнесет это место подчистую, и как же он будет наслаждаться процессом... Его пальцы нащупывают металлические штыри старой решетки, за которые он ловко цепляется и подтягивается. Двигается он быстро, зная об уязвимости своего положения; когда же он добирается до вершины, взгляд его озабоченно скользит вниз. Высота внушительная, но у подножья стены он видит кусты и кипарис — быть может, ему удастся ухватиться за ветку, чтобы смягчить приземление. И, без оглядки назад, он прыгает. Падение оказывается... менее удачным, чем могло бы быть. Все кончается тем, что он получает по лицу одной веткой, пока не умудряется схватиться за другую. Он чудом сталкивается с землей, отделавшись ноющей болью, но ничего при этом не сломав. Он старается дышать медленно, чтобы придти в себя. Он оказывается на выступе прибрежной скалы. Та скудно заросла хаотично разбросанными то тут, то там кипарисовыми деревьями и редкой травой, а несколько каменных валунов покрывает лишайник. Пейзаж можно назвать пустынным, но в этот момент он кажется ему самым прекрасным из всех, что ему доводилось видеть. Свобода зовет, будто свет маяка, и он делает шаг вперед. Раздается хруст ветки. Он дергается. Звук донесся откуда-то справа; в одно мгновение он призывает первое пришедшее на ум заклинание, задерживая его в ладони. А потом из-за кипариса выходит женщина. Эвелин Тревелян. В ее растрепанных волосах виднеются запутавшиеся колючки и листья, и она похожа на лесного духа, которого существование, увы, не пощадило. — Вот ты где, — говорит она. Он неотрывно смотрит на нее. Она сказала это так, будто ожидала найти его, будто... С его губ срывается едва слышное проклятье. Она знала; она знала и последовала за ним. Тревельян скрещивает руки на груди. — Я убью Фитца за то, что рассказал тебе об этой лазейке. Ему бы стоило знать... Думаешь, ты первый отступник, пытающийся сбежать этим путем? — она подходит к нему, становясь рядом. Нет... последовать она не могла. Он бы услышал. Она предвидела его попытку побега и дожидалась его здесь. На мгновение, равное удару сердца, он не может говорить. Не может придумать ничего, что можно было бы ответить ей. Ее плечи опускаются. — Ты действительно думал, что я ничего не пойму? У него получается выдать только скудное: — Да. Тревельян поднимает взгляд; уголок ее губ приподнимается, и еще немного, и это стало бы улыбкой. — Ты невысокого обо мне мнения, не так ли? И снова у него нет ответа. — Неважно. Я хочу сказать, что так сбежать тебе не удастся, — говорит Тревельян. — Хотя бы потому, что на границе владений Круга тоже есть патруль, который к этому моменту уже поднял тревогу. Храмовники уже, должно быть, заметили, что кто-то не в кровати, и выяснили, кто именно, осмотрев планировку спален. И наверняка нашли нужную филактерию. Это слово ему незнакомо. — Мою?.. — Они взяли у тебя кровь в самый первый день, — говорит она. — Разве ты не помнишь? Тот самый первый день в его памяти очень смутен, но, да, среди прочего есть смутное воспоминание о прикосновении ножа ко внутренней стороне ладони, и о склянке, прижатой к ране. В груди его стягивается узлом беспокойство. — Они использовали ее для изготовления филактерии, — поясняет Тревельян. — Некоторые Круги отправляют свои в другие города, ради сохранности, но в Оствике они остаются в хранилище. Флакон можно использовать, чтобы отследить мага — и нет способа избежать этого. Филактерия. До него доходит, как иначе можно ее назвать — кровная связь. Он вспоминает время, когда его народ только начал использовать валласлины — татуировки наносили, используя кровь. Свою собственную. В прежние дни валласлины были не просто рабскими метками; они демонстрировали, что эльфы кому-то принадлежат, да, но, помимо этого, они так же позволяли хозяину или хозяйке отслеживать своих рабов. Кровь, которую использовали при нанесении метки, чаще всего принадлежала именно хозяевам, что позволяло им нагнать теоретических беглецов своими силами. На таком поводке эльфы не решались покидать свои обязанности, так что фокус был весьма эффективен даже в качестве превентивной меры — особенно, когда дополнялся наглядной демонстрацией того, какое наказание следует за попыткой бежать. Разумеется, Солас нашел способы сведения валласлина, но здесь ему это едва ли поможет. Филактерия. Ледяное эхо старой жестокости — старой, как этот мир. — Поводок, — говорит он севшим голосом. И многие вещи становятся на свои места: почему так мало отступников пытаются бежать, почему Фитца снова и снова ловят, почему храмовники не утруждаются устранением штырей в стене. Потому что это не имеет значения. Весь этот побег был не более, чем самообманом. Чувство разочарования медленно закипало в нем на протяжении недель, а теперь просыпается с новой силой, трансформируясь в гнев. — Ваши храмовники используют магию крови, при этом осуждая магов за то же самое? — проговаривает он холодно. Тревельян открывает было рот, но снова закрывает его. Она выглядит озадаченной, как если бы это никогда не приходило ей в голову. — Это не совсем магия крови. Это... я не знаю, что это. Разумеется, Церковь пытается убедить всех, что между этим есть разница, чтобы не навредить своему образу и идеологии. — Ты можешь попытаться бежать, — говорит Тревельян, — но скоро они окружат нас. Нас. Его взгляд застывает на ней. — Зачем ты пришла сюда? — спрашивает он, хмуря брови. Она пожимает плечами. — Ты был слишком тихим за ужином — слишком тихим даже для тебя. Так что я выскользнула ночью, надеясь перехватить тебя до того, как ты наткнешься на патруль. Я думала... Думала, что если ты столкнешься с храмовниками, то начнешь атаковать. И тогда у них будет причина, чтобы просто убить тебя. Солас бы убил их первым, но он не говорит этого вслух. Он не может быть беглецом, прорвавшимся с боем, преследование которого никогда не прекратится. Он не может покинуть Круг, пока у храмовников есть склянка с его кровью. Сперва ему надо с этим разобраться. Резкий звук заставляет его поднять взгляд — раздается отдаленный лязг металла. Храмовники. Тревельян вздрагивает. — Ты выбралась, чтобы предупредить меня? — говорит он. — Это было глупо. Она смотрит себе под ноги. — Я оставила несколько подушек под своим одеялом, чтобы все выглядело так, будто я в постели. Они будут искать твою филактерию, но не мою. Но они застанут ее здесь. С ним. И, скорее всего, предположат наихудшее. — Тебе не стоило приходить, — говорит он негромко. Она — создание, приспособившееся к своей клетке, если не нашедшее в ней своеобразный комфорт. И ей лучше в ней оставаться. — Что они подумают, когда найдут тебя здесь? Она встречается с ним взглядом. — Они, вероятно, решат, что ты опасный отступник, который соблазнил меня обещаниями, потому что я слаба и тайно желаю стать магом крови, тевинтерским магистром или, быть может, хочу присоединиться к дикой долийской жизни. — Они обвинят меня. — Нет, — поправляет она. — Искушенный всегда представляет больше риска, чем искуситель. Это значит, что у мага слабая воля, а это — самая большая опасность здесь, — она поводит плечами. — Но это мой первый серьезный проступок. Меня ждет, вероятно, временное одиночное заключение или... Стыд скручивается узлом где-то в районе живота. Она знает, какого невысокого он о ней мнения — как он считает ее невежей, неспособной даже внимательно наблюдать — и, все же, она рискует собственным благополучием ради того, чтобы предупредить его. Это глупо, но поступок продиктован добротой. А он видел мало добра в этом сломанном, пустом мире. — Мне жаль, — говорит он искренне. — Мне — нет, — отвечает Тревельян. — Если это значит, что ты не будешь обезглавлен при попытке бегства, я перенесу любое наказание, которое они сочтут уместным, — он видит, как она вздрагивает, и не уверен, от холода ли, или от страха. И тут в его сознании буквально щелкает. Есть и другая причина, по которой двое могли бы пытаться скрыться от посторонних глаз. — А что, если они сочтут, что мы на самом деле не пытались сбежать? — говорит он. — Что, если мы пришли сюда по менее... дьявольской причине? Она смотрит на него, наклонив голову. Лязг стали становится громче — храмовники не намерены скрываться, громогласно объявляя о своем приближении. Солас делает шаг ближе. — Сядь. В ее взгляде мелькает удивление. — Сядь, — говорит он. — Пожалуйста. За это он награждается еще одним непонимающим взглядом, но она послушно опускается на твердую землю. Солас опускается рядом, мягко беря ее за талию и укладывая на камни. Удивленный вздох срывается с ее губ, но она не сопротивляется — только смотрит на него в легкой растерянности. А он осторожно нависает над ней; руками держа себя на весу, он старается не касаться ее по мере возможности, но поза их оказывается недвусмысленной. Ее глаза округляются, когда до нее доходит. — О! Храмовники могут оказаться снисходительнее, если предположат, что два мага выскользнули из башни поздно ночью ради тайной встречи, а не чтобы удрать из Круга. — Так вот, каков твой план, — бормочет она. — Он... не так уж плох. — Большинство моих планов не так уж плохи, — говорит он ей. — Исключая сегодняшний промах. Но даже этот план не был абсолютно бесполезен — он дал ему возможность узнать новую информацию. И теперь он позволит себя схватить. Он найдет свою филактерию. Уничтожит ее. А потом вернется к своему заданию по исправлению того, что он разрушил. Но даже зная это, он чувствует, как мысль о том, чтобы оставаться здесь еще дольше, раздражает его. Но он знает — действие не всегда лучше бездействия. Его пробирает дрожь. Ему не страшно, на самом деле, но он напряжен до предела, и любое движение требует усилий. Тревельян, должно быть, замечает его дрожь, потому что взгляд ее становится обеспокоенным. Медленно, аккуратно она обвивает его руками. Он снова вздрагивает, но прикосновение ее совсем легкое. В нем нет ничего сексуального; это больше похоже на объятия, в которые заключают испуганных детей — она нежно сжимает его, вкладывая какое-то молчаливое успокоение в то, как ладони поглаживают спину. Ему стоит отстраниться, но он этого не делает. Ее прикосновения успокаивают, и только сейчас, когда он чувствует ее пальцы на спине, он понимает, что никто не прикасался к нему на протяжении многих лет. Только на полях сражений, не более, чем при грубой хватке или попытке залечить ранения. Его разум успел позабыть об этом простом удовольствии, но не его тело. Он невольно прижимается к ней, стремясь к ее теплу. Должно быть, она считает, что он напуган — и так оно и есть. Он напуган этим миром, тем, чем он ему позволил стать. Тем, чем ему самому придется стать, чтобы все исправить. — Все будет хорошо, — шепчет она. — Я обещаю. Все будет хорошо. Невозможные слова, сказанные так искренне и просто. Она — единственный источник покоя в этом странном мире. И так легко позволить себе эту близость, спрятать лицо, склоняясь к ее плечу и вдыхая запах можжевельника и сырой земли. Начать дышать вровень с ней, позволяя ее спокойствию обволакивать и его. — Эвелин, — шепчет он, не уверенный, что еще он может сказать. А потом чувствует, как одетая в стальную перчатку рука храмовника хватает его за воротник, и его вздергивают, поднимая на ноги.
