Walking in Circles

Этой ночью Эвелин не спит. Синяки на теле принимают явственную форму крепкой хватки чьих-то пальцев. Ее поймал не Гривз, а Рикард, но легче от этого не было. Недавно переведенный храмовник, охотник из Ферелдена с жестким взглядом и шлейфом из слухов, твердящих, будто он пережил восстание у озера Кинлох лет десять тому назад. Эвелин доставляют в кабинет Первой Чародейки, чтобы получить заслуженный выговор. В случае Монетт он заключается в тяжелом вздохе, не менее тяжелом взгляде и вопросе о том, почему это должен был быть именно эльф. — Подобные связи неизбежны, — говорит Первая Чародейка, помешивая цветочный чай в абсолютно прозрачной хрустальной чашке; жидкость заманчиво переливается янтарем внутри. Она откладывает маленькую серебряную ложечку на блюдце. — Но, пожалуйста, дорогая, подумай, с кем именно ты связываешься. И где. Существуют время и место для подобных вещей, и это точно не те кусты, в которых вы прятались с долийским отступником, — она делает маленький глоток чая, а затем продолжает: — У нас... немного власти здесь. И нам стоит использовать ее с осторожностью. Эвелин смотрит на нее совершенно прямо. Она понимает, что беседа эта — как и все разговоры с Монетт — должна выстраиваться с элегантностью и грацией замысловатого танца. — Вы имеете в виду, — говорит она, — что я должна найти влиятельного храмовника и позволить ему пользоваться мной? Вот только Эвелин никогда не любила танцевать. Монетт поджимает губы, демонстрируя неодобрение. — Я бы не стала использовать столь грубую формулировку. И это не обязательно значит, что исключительно он или она использовали бы тебя. Подобные вещи могут иметь обоюдную выгоду. Эвелин размышляет над несколькими вариантами ответа, но отметает их все, предпочитая молча сделать глоток чая. Она знает магов, которые именно так и поступили — и не винит их за это. То, что у них здесь мало власти — чистая правда, и она не может судить кого-то за их стремление добиться чего-то еще. Но мысль о том, чтобы самой подпускать к себе храмовника, чувствовать запах масел, которыми они натирают лезвия своих мечей, привкус лириума на его коже... Ей приходится подавить дрожь. Ее не покидает беспокойство касательно судьбы Соласа — достался ли ему тоже простой выговор, или для отступника сочли уместным более жесткое наказание? Взгляд ее падает на чашку с чаем, на вычурные завитки пара над ней. Она все еще чувствует вес его тела, то, как он старался отклониться от нее, пока она не обвила его руками. Она ощутила его дрожь, ощутила, как часть его самообладания сдалась под ее прикосновением, услышала, как он задержал дыхание. Он спрятал лицо в изгибе ее шеи так, как прячутся от внешнего мира. Ее тронуло, что он попытался отыскать в ней комфорт, и она хотела бы быть способной предложить ему больше, чем быстрое объятье, прерванное грубым вмешательством храмовников, оттащивших его прочь. Она была удивлена, когда он предложил уловку подобного рода, чтобы отвести от них подозрения. Солас весьма привлекателен, но Эвелин испытывает стойкую уверенность в том, что он никогда не рассматривал ее, как женщину. Их непродолжительное общение всегда было дружеским, если даже не подчеркнуто дружелюбным. Но, если закрыть на это глаза, он умен, любознателен, хорошо воспитан и можно было бы сказать, что он ей нравится. Ну, быть может, "нравится" — не совсем верное слово. Он... интригует. Он кажется редкой диковинкой в месте, где редко встречается что-то действительно любопытное. — Я понимаю, что ты, должно быть, нуждаешься в компании, — говорит Монетт, буквально врываясь в размышления Эвелин. — Но, пожалуйста, в следующий раз попробуй обойтись без хвоста из отряда храмовников. Это приводит рыцаря-командора в дурное расположение духа, и успокаивать его вынуждена я. А занятие это крайне утомительное. — Я постараюсь быть более осторожной, Первая Чародейка, — бормочет Эвелин. Затем ее провожают до комнаты, и там она обнаруживает, что Кельдра не спит, дожидаясь ее. Их спальня не отличается от всех остальных — четыре кровати, общий стол и высокое окно, выглянуть через которое можно только взобравшись на вышеупомянутый стол. Но Эвелин жила здесь с тех пор, как прошла Истязания, и попыталась сделать из этого места что-то свое. Одеяла на ее кровати выделаны из мягкой шерсти; ее семья присылает ей деньги каждую зиму, и Эвелин взяла за привычку вкладывать их в действительно полезные вещи, такие, как эти теплые одеяла. Башня всегда казалась ей слишком холодной. Часть стола заставлена ее книгами, между страниц которых сушатся цветы и листья. Сигни спит, а четвертая кровать пустует с тех пор, как ее последнюю хозяйку усмирили. Но Кельдра бодра и, кажется, полна сил. Она стоит, скрестив руки, на страже у постели Эвелин, и лицо ее скрыто тенью. Иногда Тревельян думает, что вполне достойна того, чтобы стать старшей чародейкой и получить собственную, отдельную комнату. Она нежно любит своих друзей, но было бы очень неплохо иметь немного личного пространства. Кельдра делает шаг вперед и вытаскивает что-то из спутавшихся волос Эвелин. Между двумя пальцами она держит листочек. Взгляд подруги становится тяжелым. Эвелин вздыхает. — Только не надо лекций, пожалуйста. Я уже наслушалась всякого "если ты заводишь с кем-то интрижку, пожалуйста, пускай это будет кто-то благородных кровей или миленький храмовник" от Монетт. Похоже, нет ничего слишком дурного в том, что я покинула башню, но тот факт, что я сделала это с долийцем — неприемлем. — Так значит это был эльф, — говорит Кельдра. Выражение ее лица не меняется, но Эвелин достаточно хорошо ее знает, чтобы заметить, как чуть сжались ее губы. — И что, если так? — Эвелин собиралась рассказать ей, как все было на самом деле, но неодобрение в голосе Кельдры раздражает ее. Она вдруг занимает оборонительную позицию, сама не понимая, зачем. — Чем так плох Солас? Кельдра вздыхает, опуская листик на край стола. — Он отступник. — Ты тоже была отступницей, — чуть резко отвечает Эвелин. Поджатые губы Кельдры превращаются в тонкую линию. — Я была гораздо моложе, когда попала в Круг. Он... слишком взрослый, Эви. Он не приспособится, мы все это понимаем. Я знаю, ты пытаешься сделать что-то хорошее, потому что в этом вся ты, но... Долго он не протянет, а я не хочу видеть, как с тобой что-то случится, — она подходит ближе. — Скажи мне, что оставишь его в покое. Эвелин прикусывает язык, чтобы не сказать какую-то глупость; сорваться на подруге и усугубить размолвку было бы, несомненно, отличным завершением вечера. Но, все же, она не может пообещать держаться подальше от Соласа. Кельдра, должно быть, видит ответ, буквально написанный на ее лице, потому что через мгновение отворачивается. Она молча направляется в своей кровати и ложится, повернувшись к Эвелин спиной. Вероятнее всего, Тревельян не дождется от нее и слова в ближайшие несколько дней — так Кельдра попытается отстраниться, ради своего блага и блага брата. Эвелин стоит, сжимая кулаки, и какое-то время смотрит ей в затылок. Затем закрывает глаза, медленно выдыхая, и заставляет тугой узел гнева в грудной клетке ослабиться. Забравшись, в конце концов, в свою постель, она прикасается к одному из высушенных цветков, прицепленных у изголовья кровати. Тот дрожит на тонкой бечевке, трепеща в невесомости на сквозняке, что тянется от окна. И ей знакомо это чувство.

***

Соласа отводят в кабинет к рыцарю-командору. Несмотря на поздний час, на мужчине, кажется, нет и тени усталости. Комнату освещают зажженные свечи, а письменный стол завален пергаментными свитками, на одном из которых командор, очевидно, писал письмо, пока появление храмовника, ведущего за собой Соласа, не прервало это занятие. — Вы можете идти, — говорит он, не удостоив подчиненного взглядом. Храмовник крепче сжимает плечо Соласа, не двинувшись с места. — Сэр?.. — Я сказал свободны, — жестко проговаривает Синесидж. Храмовник вздрагивает, а потом, на мгновение приложив руку к сердцу, удаляется. Дверь за ним закрывается со щелчком. Синесидж аккуратно откладывает перо и сводит вместе кончики пальцев, кивая на пустой стул у стола. Что ж, все разворачивается в гораздо более цивилизованном ключе, чем ожидал Солас. Синесидж поводит одним плечом; раздается едва слышный щелчок вставшего на место сустава, и он с облегчением выдыхает. Мужчина выпрямляется, очевидно принимая более удобную позу. — Вы покинули башню без разрешения. Нет смысла отрицать это. Синесидж не похож на человека, ценящего неуклюже состряпанную ложь, поэтому Солас позволяет своему молчанию лгать за него — и пусть храмовник сам сделает выводы, которые посчитает наиболее подходящими. Что он, разумеется, и делает. — Храмовник, который нашел вас, сообщил мне о... об обстоятельствах, при которых вас обнаружили, — говорит он. Солас позволяет своему выражению лица измениться только самую малость. В конце концов, это было ожидаемо. — Я не привык к дневному и ночному надзору, — голос Соласа ровен и выверен, и после короткой паузы он добавляет: — Особенно к ночному. — Возможно, но это не дает вам права покидать башню ради ваших... личных дел, — отвечает Командор. — Поскольку это ваше первое правонарушение и вы пока только знакомитесь с нашими правилами, я отпущу вас с предупреждением. Госпожа Тревельян утверждает, что это была ее идея, и я не могу доказать обратного. Но если нечто подобное произойдет снова, мой взгляд на ситуацию будет более жестким. Предупреждение. И это все? Солас ждал, что его, как минимум, отправят в подземелья, провести ночь на холодном каменном полу. Но никакой храмовник не подступает к нему сзади, чтобы скрутить и уволочь прочь. Только Синесидж потирает пальцами переносицу. — В моем подчинении, несомненно, найдутся люди, которые предпочли бы наказать вас строже, — говорит он, и Солас впервые слышит в его голосе эхо усталости. — Я не наслаждаюсь обязанностями, возложенными на меня, Маг. Но я не могу притворяться слепцом. Не повторяйте больше таких ошибок, — он опускает руку, открывая обветренное, жесткое лицо. — Вам не понравятся последствия. Соласа отводят обратно в спальни, и храмовник стоит на посту у входа до тех пор, пока эльф не забирается в постель. С ним обращаются, будто с ребенком под домашним арестом. Солас отворачивается к надзирателю спиной, ложась на бок, и погружается в размышления. Фитц наверняка знал о филактериях. Вот почему он посоветовал Соласу бежать так быстро, как он только сумеет — потому что от храмовников нельзя скрыться. Нельзя, пока его кровь скрыта за несомненно скрытой от посторонних глаз дверью, готовая быть использованной против владельца. Он закрывает глаза. И когда сон наконец приходит, покоя в нем нет и в помине.

***

Его будит чужой шепот. Сожители по спальне тихо переговариваются между собой, то и дело осторожно поглядывая в сторону Соласа, но когда он садится на кровати, разговоры тут же обрываются, порождая неестественную внезапную тишину. Очевидно, что темой беседы был именно он. Солас обнаруживает, что и без того весьма номинальное желание находиться в комнате исчезает напрочь, поэтому отправляется на завтрак раньше обычного. Обеденный зал оказывается практически пустынным. Всего пара человек блуждают между столов; они разносят миски с кашей и чашки чая в полной тишине, не утруждая себя даже разговорами между собой. Он видел их раньше — эти маги носят на лбу татуировку лучистого солнца и выглядят... странно. — Прошу прощения, — вежливо говорит одна из женщин, и Солас осознает, что загораживает проход между двумя длинными столами. Он отступает в сторону, и женщина, ни капли не переменившись в тоне, проговаривает: — Благодарю. Луч света падает ей на лицо и озаряет татуировку, будто превращая ее в настоящее горящее солнце. Солас не обращал особого внимания на готовку и процесс подачи пищи. Знал только, что иногда магам дают смены на кухнях и порой это расценивается как своеобразное наказание. Но ежедневные хлопоты в башне не поручают магам и он не может себе представить, чтобы этим занимались храмовники. — Вы подаете все блюда? — спрашивает он. Женщина ставит одну из больших мисок с кашей на стол. Через локоть у нее перекинуто несколько салфеток и она накидывает одну из них сверху, чтобы сохранить тепло. Она совершает простые действия с удивительным усердием — все ее внимание сосредоточено на разглаживании складок на ткани, как если бы это было первостепенно важным заданием. Только покончив с этим, она поднимает взгляд на Соласа. — У меня есть обязанности на кухне, да, — говорит она, и он удивлен ее манерой держаться. Она кажется исключительно сдержанной и поразительно спокойной. — Я работала в таверне до того, как в четырнадцать лет проявились мои магические способности. Быть может, подобные задания даются тем, кто не захотел работать над исследованиями или преподавать. — И вам это нравится? Ее лицо остается бесстрастным. — Я нахожу свои обязанности удовлетворительными, — она делает шаг назад. — Мне необходимо вернуться к делам, если только вы не желаете продолжить беседу. Быть может, это то, во что превращается существование магов после проведения здесь большей части жизни. Как только они сдаются и жажда борьбы покидает их. — Не позволяйте мне вас задерживать, — говорит он негромко, и женщина удаляется. Он еще какое-то время смотрит ей в спину с необъяснимым беспокойством. А потом остальные маги начинают заполнять зал, поэтому Солас садится за ближайший стол, прихватив одну из тарелок с кашей. Еда неплоха, но она неизменна — завтрак не отличался с тех пор, как он впервые сюда попал. Он чувствует ее запах прежде, чем видит ее — запах сырой земли и листьев. Подняв взгляд, он сталкивается им с Тревельян, стоящей у стола. Она не принимала ванны со времени ночного происшествия, и в ее спутанных волосах все еще виднеется кипарисовая иголочка, которую она, видимо, не заметила. — Не против, если я присоединюсь? Солас молча кивает на свободное место возле себя. Первое время Тревельян ничего не говорит — молча накладывает себе кашу, щедро сдабривая ее маслом. Солас наблюдает за ней так же безмолвно, ожидая неизбежного появления остальной компании ее друзей. И только спустя несколько минут он видит их — Киннарда, Кельдру, Фитца и тихоню Сигни — сидящими через два стола от них. Спины их демонстративно повернуты к Тревельян. — Заметил, да? — говорит она. Голос ее звучит скорее устало, чем зло, а взгляд опускается на тарелку перед ней. — Им кажется, что это единственный способ сбить меня с этого губительного курса. Это, конечно, ребячество, но не то, чтобы они могли сделать что-то помимо смирения меня неодобрительными взглядами. Под ее глазами залегают тени. Она выглядит так, будто совсем не спала, и Солас чувствует укол... не то, чтобы вины, но сочувствия. Он тянется к заварнику и наливает ей чашку чая, отчетливо пахнущего гвоздикой и специями. Без слов, он подвигает чашку к ее локтю. Тревельян несколько раз моргает, прежде чем замечает это. — Спасибо, — говорит она. Солас позволяет своему вниманию задержаться на пару мгновений на ее друзьях. — И почему бы им смирять тебя неодобрительными взглядами? Тревельян берет в руки чашку и морщится, сделав глоток. — Они думают, что с тобой я ввяжусь в неприятности. Они предпочли бы, чтобы я нашла милого мага из Круга, — она фыркает. — Как будто это бы ситуацию не усложнило. Так значит она не рассказала друзьям, как все было на самом деле. Она позволила им сделать те же выводы, которые сделали храмовники. — Не тревожься насчет их неодобрения на мой счет, — говорит он. — В особенности потому, что это все их домыслы — неправда. Взгляд ее так и не поднимается. — У нас уже случались разногласия. И случатся еще не раз. Думаю, это неизбежно, когда живешь вместе в замкнутом пространстве. Но в этот раз я не сделала ничего дурного, поэтому не собираюсь ползти к ним и умолять принять нас, — она пожимает плечом. — Но мне жаль, если слухи тебя беспокоят. Он слышал шепотки с тех пор, как в зал вошли другое маги. Сплетни, скрытые за прикрывающими рот ладонями и повернутыми спинами. — Полагаю, сплетни — одна из немногочисленных радостей в подобном месте, — говорит он слегка суховато. Уголок ее губ приподнимается в полуулыбке. — В чем-то ты прав. Какое-то время после этого они едят в тишине, и в этом молчании нет ничего дискомфортного. Скорее Солас даже отчасти наслаждается ее тихим и теплым присутствием рядом. Она не пытается встать, когда другие маги начинают покидать зал, болтая между собой, и наливает себе уже третью чашку чая. Глаза ее наконец кажутся более живыми. — Нам нужно найти тебе занятие, — вдруг говорит Тревельян. Солас оглядывается. — Занятие? — Тебе больше не позволят слоняться без дела, — отвечает она. — Храмовники этого не любят, а маги считают оскорбительным. Тебе стоит выбрать что-то, пока они не назначили сами — поверь мне, это будет нечто исключительно малоприятное. Он вспоминает бесстрастный взгляд женщины с татуировкой солнца. — Кухонные обязанности? Тревельян качает головой. — Нет, нет. Подобными вещами всегда занимаются усмиренные. Вместо этого тебе поручат эксперименты с устранением запаха из уборных или вроде того. Усмиренные. Она уже говорила это слово, ровно как и другие упоминали его, но его значение все еще кажется ему неясным. — Что тебе нравится делать? — спрашивает она. — В чем ты хорош? Эвелин говорит как человек, которому искренне интересно — с дружелюбным любопытством, от которого он обнаруживает, что пребывает в определенной растерянности. Любой ответ, который он может ей дать, скорее всего будет ложью, а он вдруг понимает, что не слишком хочет лгать ей. — Духи, — говорит он наконец. — Я интересуюсь Тенью. Она кивает. — Отлично, с этим мы можем работать. — Можем? — говорит он. — О, разумеется.

***

Она ведет его одной ей известной дорогой через библиотеку. Помещение само по себе довольно велико; оно занимает практически целый этаж башни, и воздух его наполнен запахом кожи и старого пергамента. Ему понятно то, как некоторые маги находят здесь своеобразное убежище, прячась меж страниц пыльных книг. Эвелин уверенно ведет его по лабиринту из книжных полок, кивая в качестве приветствия некоторым знакомым магам и ловко проскальзывая мимо храмовников, стоящих на постах. Солас неотступно следует за ней. Ему еще не доводилось видеть ее такой... озорной. Какая-то легкая игривость — или даже насмешка — виднеется в ее улыбке, во взглядах, которые она бросает в его сторону, и он осознает, что ничего не имеет против. В этом нет ни грамма злого умысла; скорее, она ведет себя с ним так, как вела бы себя с другом. Она неизменно проявляет к нему доброту, и он не станет ее отторгать. — Солас, — говорит она наконец, завернув за очередной угол, — есть кое-кто, с кем тебе стоит познакомиться. За библиотекой расположен ряд маленьких комнат — вероятнее всего, предназначенных для исследований, для магов, которые занимаются магией, способной навредить тем же книгам. Тревельян минует три двери, прежде чем открыть одну из них. Первое, что видит Солас — это внушительных размеров стол. Он выделан из железа и стекла, и одна из ножек хранит на себе следы от огня. Вся столешница заставлена старыми томами с затертыми обложками, свечами и... Солас удивленно моргает. Белый череп с руническими символами вокруг пустых глазниц пристроен на одну из стопок книг. Перед столом стоит мужчина, усердно выписывая что-то из книги у него под носом. Будучи, пожалуй, самым старым среди виденных Соласом магов в башне, мужчина является обладателем копны белоснежных волос. Обветренная и изношенная кожа морщинками собралась вокруг его глаз и рта, а его тонкие пальцы сморщились и покрылись пятнами. Но в его движениях сохранилась удивительная живость, ровно как и во взгляде, который он шустро поднимает, стоит им войти. — Тревельян, — он хмурится. — Данфорд, — отвечает она. — Что ты здесь делаешь? — пожилой мужчина возвращается к прерванному занятию. Его перо спешно скрипит по пергаменту. — Я не нуждаюсь в твоей болтовне. Она усмехается. — Я не болтаю, старик. — Определенно болтаешь, — он акцентирует внимание на замечании резкой точкой, поставленной пером. — Если ты не в состоянии держать за зубами свой язык, контроля над огнем или штормом тебе не видать. Это деликатная и тонкая работа, девочка, и я не собираюсь наблюдать за тем, как ты все испепелишь, просто потому, что не можешь держать себя в руках. Тревельян бросает взгляд на Соласа. — Стоит тебе один раз поджечь случайно чью-то робу, и тебе вовек этого не забудут, — она деланно вздыхает. — Мне было четырнадцать, Данфорд. С тех пор дела обстоят лучше. — Все вы так говорите, — старик прищуривается. — Так зачем ты здесь? Тревельян кладет руку Соласу на спину. Он едва заметно ощущает прикосновение ее руки между лопаток. — Я привела вам помощника. Солас, это Мортимер Данфорд. Главный эксперт по Тени в Круге Оствика, в данный момент работающий над изучением силы Завесы или вроде того. Раньше он преподавал теорию Завесы, но теперь решил посвятить себя исследованиям. Выходит, это один из магов, которых упоминала Первая Чародейка. Мортимер Данфорд окидывает Соласа внимательным взглядом. — Это кто? Какой-нибудь эльфийский шаман? В самом деле, эльфийский шаман. Солас позволяет себе улыбнуться самую малость. — Я располагаю определенным опытом касательно Тени. Полагаю, именно поэтому Тревельян решила, что я подойду для вашей работы. Данфорд издает какой-то насмешливый звук. — То, что ты слоняешься по Тени во сне — не делает тебя экспертом, — фыркает он. Есть слово в этом мире для тех, кто обладает ему подобным талантом, и Соласу требуется несколько мгновений, чтобы вспомнить его. — Я тот, кого ваш народ назвал бы сновидцем. Данфорд медленно откладывает перо. Он выходит из-за стола и глубоко вдыхает, как если бы мог носом учуять, если кто-то на самом деле сновидец. — Ты говоришь с духами? — Да. — Расскажи мне, — Данфорд делает паузу, выжидая. — Только не надо всей этой чуши из разряда "я однажды встретил демона Гордыни и избил его во сне". Я слышал много подобной чепухи от учеников. Просьба, способная показать истинность его познаний, кажется Соласу разумной. Он размышляет, рассказать ли Данфорду о Мудрости, о духе Сострадания или Веры. О прогулках среди руин, духи которых стали ему разве что не родными. Но все эти воспоминания слишком дороги ему, чтобы он так запросто ими делился. И, будто чувствуя его сомнения, Тревельян скользит рукой вдоль его спины, приободряя. Тогда, сам не зная, почему именно это, Солас говорит Данфорду: — Однажды я встретил необычного дружелюбного духа. Она использовала свою силу, чтобы показывать юным девушкам молодых людей, способных ответить добротой на их любовь. Я назвал ее Свахой. На лице Тревельян расцветает улыбка — не та усмешка, которой она одарила Данфорда, а нечто более мягкое и теплое. — Я и не знала, что есть духи, которые делают такие вещи. Данфорд деловито прокашливается. — Ладно, ладно. Значит, ты ходил по Тени, — он снова прищуривается, глядя на Соласа. — Думаешь, ты хочешь помогать старику с исследованиями? Мортимер Данфорд, очевидно, прожил много, очень много лет в Круге. Если кто-то и знает тайны этой башни, то это кто-то вроде него. Быть может, он даже осведомлен о том, где хранятся филактерии и как к ним добраться. Поэтому это может быть как минимум удобным способом раздобыть информацию. Солас бросает взгляд на старый стол, заваленный книгами, на свечи, кубки и загадочный череп. — Если альтернатива — устранение запаха в уборных, то мой ответ — да. Хочу.

***

Первая Чародейка кажется довольной, когда Солас сообщает ей новость о том, что нашел себе занятие. — Я рада, что вы хорошо приспосабливаетесь к жизни в башне, — говорит она, растягивая свои бледно-розовые губы в одной из отточенных улыбок. — И что вам удалось... завести друзей. В словах слышится достаточно скрытого смысла, чтобы Соласу стало не по себе. Он не предпринимал попыток как-либо усугубить расползающиеся слухи, но Тревельян сидела подле него на каждой трапезе с тех пор, как он пытался бежать, и это не осталось незамеченным. Неделя прошла в относительном спокойствии. Солас проводил ночи, пытаясь наладить контакт с виспами, упросить их поделиться знаниями. Дни же его были заняты изучением библиотеки, помощью Данфорду с сортировкой его заметок и выслушиванием детальных пояснений стариковских теорий. Данфорд не утруждал себя запоминанием имени Соласа, и вместо этого звал его не иначе, как "шаман". Солас мог бы счесть это обидным, если бы только не слышал, как Данфорд зовет одного храмовника "Сер Брязг", а Тревельян — исключительно "девочкой". Запоминание имен товарищей по Кругу он, кажется, считал пустой тратой бесценного времени. Обеденные же часы Солас проводил с Тревельян. Складывалось ощущение, будто она была решительно настроена не покидать его в это время, несмотря на его уверения, что ему было бы нормально и одному. Но он не предпринимал серьезных попыток прогнать ее. С ней было приятно беседовать. Как оказалось, она любила читать, и он обнаружил в ней любовь к истории, о которой не мог бы и заподозрить. И она была... сострадательна. Каждый раз она улыбалась, говоря с ним, и никогда не давила в стремлении разузнать о его прошлом. Нежна, она всегда была нежна. И она прикасалась к нему. Прикосновения всегда были незначительны. Всего лишь кончики пальцев, скользящие по тыльной стороне его руки; касание ее локтя, невольное и быстрое; легкий толчок бедром, когда она стояла совсем рядом. А однажды, после того, как он провел несколько часов подряд делая заметки для Данфорда, она взяла его руку в свои и прижала большие пальцы к его ладони. Под этим давлением ноющая боль начала отступать, и она принялась медленно массажировать его руку до запястья. — Тебе стоит делать перерывы, — сказала она ему. — Ты угробишь свои руки, если будешь записывать все за Данфордом. Он успел забыть, насколько приятным может быть подобный контакт. Тепло другого живого существа, живая плоть вместо призрачных касаний духов. Но вот наступил восьмой день, когда его спокойное существование разлетелось вдребезги. Данфорд что-то бормочет себе под нос, усердно скрипя пером, пока Солас пытается отыскать туманно описанный стариком абзац в одной из книг. — Мне нужен отрывок о теории Кардона про обрыв связи с Тенью с сохранением сновидений. Я знаю, что это должно быть в одной из этих книг про усмиренных. Слово вызывает в нем проблеск воспоминания, и Солас поднимает взгляд. Он сидел на протяжении многих часов, и теперь использует шанс встать и размять ноющую спину. — Я уже слышал этот термин, — говорит он. — Усмиренные. Кустистые белые брови Данфорда сдвигаются на переносице. — Разумеется, слышал. — Я не уверен, что до конца понимаю его значение. Из руки Данфорда бесшумно выпадает перо. Он издает странный звук и заходится кашлем, который прекращается только тогда, когда мужчина тянется за кубком с водой и жадно опустошает его. Когда он восстанавливает дыхание, взгляд, брошенный им на Соласа, способен пригвоздить к месту. — Ты не знаешь, кто такие усмиренные? Солас спокойно выдерживает его взгляд. — Нет. На несколько мгновений пожилой мужчина кажется... растерянным. — Долийцы не знакомы с обрядом?.. Солас давно отринул даже мысли о том, чтобы разубеждать кого-то в своей принадлежности к долийцам. В конце концов, дать им поверить в это было даже по-своему удобно. Данфорд пытается подобрать ответ, но вместо этого только бормочет себе под нос проклятья, в конце концов поднимая свое перо и макая его в чернильницу с тяжелым вздохом. — Я уверен, ты видел их среди прочих. Они носят солнечные клейма на лбу. Обряд Усмирения это то, что происходит с магами, которых сочли слишком опасными, или с теми, кто отказался проходить Истязания. Это не должно быть наказанием, но все мы знаем, что храмовники могут использовать это против нас. Даже пройдя Истязания, это все еще может произойти, если кто-то из нас станет угрозой. У Соласа холодеет в груди. — И в чем, — говорит он очень тихо, — конкретно заключается обряд? Данфорд снова встречается с ним взглядом. В его голосе звучит какая-то тяжесть, когда он отвечает: — В лишении магов их способностей. Какое-то мгновение Солас не понимает до конца. Но потом... потом картинка складывается с пугающей ясностью. Он чувствует, как кровь отливает от лица. — Они могут отрезать мага от Тени? — проговаривает он, едва шевеля губами. Это... это немыслимо. Имея и без того такую тонкую связь с Тенью, оборвать эту связь, разрушить ее... — Да, — говорит Данфорд. — Это делает их неспособными творить заклинания, видеть сны или... испытывать эмоции. Соласу становится дурно. Прежде чем отдать себе в этом отчет, он стремится убраться прочь. Поспешно покинув библиотечный альков, он движется между рядов книжных полок, пока не находит то, что ищет. Между стеллажами, толкая перед собой тележку с книгами, идет мужчина. Судя по всему, сортирует содержимое библиотеки. Работа трудоемкая и утомительная. Но между его бровей виднеется клеймо. Солас останавливается подле него. Усмиренный переводит на него взгляд, и выражение лица его остается абсолютно безразличным. — Я могу вам чем-то помочь? Соласу приходится сделать над собой усилие, чтобы заговорить. — Вы усмиренный? — Да, — отвечает мужчина. Солас пытается подобрать вопрос, ответ на который смог бы наделить смыслом происходящее. Но едва ли справляется. — Почему? — Я отказался от Истязаний, — отвечает усмиренный после мгновения молчания. — Я счел свой дар проклятьем и был рад отказаться от него. Он выбрал это. Он выбрал это. — Я не скучаю по снам, — добавляет мужчина. Сны. Тень. Все, что несет в себе магию и перемены — весь безграничный потенциал, который можно призвать. Вот, чего боятся эти маги, и вот, что у них могут отнять храмовники. Чувства, мечты — все это может им больше не принадлежать. В нем поднимает голову гнев, бездумное желание действовать, сделать хоть что-нибудь. Он врос здесь в землю, как эти самые стены, позволил поймать себя в клетку, подобно прочим обреченным на жизнь здесь существам, стал бесполезным, словно затупившийся меч. Его поглощают мысли о разрушении, о том, как однажды он был способен испепелить эту башню одной только мыслью. Солас обнаруживает себя блуждающим по коридорам крепости — воистину, пойманный в клетку волк — и чувствует на себе взгляды других магов. Они наблюдают за ним с тревогой, как будто чувствуют опасность, скрытую под его спокойным внешним видом. Или... не настолько спокойным, как обычно. Он цепляется взглядом за подобия окон — слишком узких, чтобы можно было протиснуть хотя бы руку. Дразнящий, мучительный отблеск свободы. Он бродит бесцельно и долго, неспособный задерживаться на одном месте, пока наконец не оказывается в какой-то комнате, похожей на подобие гостиной, и не пользуется тем, что она пуста. Ее грубые каменные стены скрыты гобеленами — еще одна ложь, чтобы тюрьма меньше походила видом на тюрьму. Там его и находит Тревельян. — Ты пропустил ужин, — первым делом говорит женщина, когда видит его. — Я не знала, где... Солас? — она изучает его встревоженным взглядом. — Ты в порядке? Его маска соскальзывает; он слишком... он в этот момент. — Ты бледный, — говорит Тревельян, поспешно проходя в комнату; она нервно разминает ладонь пальцами. — Солас... что-то случилось? Кто-то из храмовников?.. Он качает головой. — Нет. — Тогда что? — ее голос так мягок; он с трудом сглатывает, пытаясь выдумать какую-нибудь ложь, но понимает, что не может. — Солас, в чем бы ни было дело, ты можешь мне все сказать. И на одно сумасшедшее, дикое мгновение ему хочется, чтобы так оно и было. Чтобы он мог в действительности рассказать все. Паника скручивает мышцы, завязывается узлом в грудной клетке. — Усмиренные, — говорит он. — Я не... — его голос обрывается, и он с трудом заставляет себя начать заново: — Я не был осведомлен о природе их состояния. Ее руки безвольно падают вниз. — Ты не знал? Ему стоило промолчать; она выглядит удивленной, и его незнание наверняка кажется подозрительным. Но он не знал. Да и как он мог? Все, что ему известно об этом мире, он постиг через сны, а усмиренные... они не видят... Его пронзает очередная дрожь. Это его рук дело. Его великое наследие. Он проклял и обрек не только свой народ, но и ее тоже. Способность говорить не возвращается к нему на протяжении долгих минут. Но она не требует от него ответа; она просто наблюдает, и на лице ее отражается слишком явное беспокойство. — Совершала ли ты когда-нибудь ошибку настолько ужасную, — говорит он, — что осмыслить ее последствия было невозможно? Ее взгляд не меняется. — Все совершали, — она делает шаг ему навстречу. — Ох, Солас... — ее ладонь касается его щеки. — Все будет хорошо. Он невольно тянется за ее прикосновением, стремится к комфорту, который за ним скрывается. Счесть ее бесчувственной и пустой, когда в их мире есть такие создания, как усмиренные... Она смотрит на него, и на лице ее отражается его собственная боль. — Как ты можешь это знать? — говорит он мягко. Она поджимает губы и будто бы принимает для себя какие-то решение. Но когда она целует его, это кажется сюрпризом для нее самой. Поцелуй быстрый, полный колебаний. Легкое, трепетное прикосновение к его губам — и она тут же отстраняется, неуверенная и чуть смущенная. Целые века минули с тех пор, как Соласа в последний раз кто-то целовал. Многие предлагали себя Фен'харелу. Женщины и мужчины, все еще шокированные тем, что они были освобождены от валласлина, стремились хоть как-то выразить свою благодарность. Он отвергал их всех — к тому времени Фен'харел был полностью погружен в свою войну, и в ней не было места ни для утех, ни для привязанностей. Неважно, насколько добровольно было обещано наслаждение, Фен'харель его не принимал. Но эта человеческая женщина ничего не знает о Фен'хареле. Она никогда не видела его вступающим в битву, гонящим прочь богов-царей. Не видела его покидающим поле боя с окровавленными руками. Она не ведает ни чувства страха, ни благоговения, ни обязанности, слыша его имя. Она знает его только как Соласа. Ее щеки заливает румянец, когда она делает полшага назад. И тогда он, не вполне отдавая себе в этом отчет, ловит Эвелин за руку и притягивает обратно. Она открывает было рот, вероятнее всего, чтобы извиниться, но прежде, чем она успевает вымолвить хоть слово, его губы накрывают ее. И в его поцелуе нет колебаний. Это похоже на острый взрыв ощущений — как тогда, когда он впервые открыл глаза, столкнувшись со слепящим солнечным светом. Целовать ее — все равно, что проснуться снова; оковы этого призрачного существования спадают под натиском полузабытых чувств. Ее прикосновения вгоняют в состояние бреда — в корне неверное, непозволительное. Ему не следует этого делать по целому множеству причин — в конце концов, их легко могут поймать, и она... ...мимолетная, подсказывает ему разум. Хрупкая, недалекая, приземленная, смертная, и настолько же эфемерная, как утренний туман. Но все, что приходит ему на ум — это цветочные побеги, пытающиеся прорваться сквозь камни, спутавшиеся и истонченные, но, несмотря ни на что, по-прежнему прекрасные. И прикосновения Эвелин оказываются лучшим, что случилось с ним с тех пор, как он проснулся. Поэтому он целует ее, путаясь пальцами в ее волосах, и сердце его гулко колотится о ребра. Украденное мгновение комфорта. Это все, чем является этот момент, все, чем он когда либо сможет стать. Но этого более, чем достаточно.