Walking in Circles

Послевкусие поцелуя задерживается на губах. Она чувствует его, когда покидает комнату, чувствует, когда добирается до спален. Она засыпает, думая о тепле его губ, о том, как его пальцы скользили по ее шее. И первая мысль, мелькающая в голове, когда она просыпается: "Я поцеловала его". И он поцеловал ее в ответ. Делать это было глупо. Она даже не уверена, что именно подтолкнуло ее к этому, но он был так разбит открывшейся ему природой усмиренных — она буквально видела, как в нем созревает желание сделать что-то непоправимое. Он мог напасть на храмовника, мог попытаться вломиться в хранилище, сделать что-то, намеренно провоцируя другого мага. Он выглядел как человек, способный сделать что-то поистине глупое в стремлении сделать хоть что-нибудь, а она не могла позволить этому произойти. Она хотела отвлечь его, хотела утешить, хотела... Его. Что ж, ладно, она не станет отрицать этого, по крайней мере не перед самой собой. Он не похож ни на одного мага, которого ей доводилось встречать. Он управляет силой так же легко, как собственным дыханием, и держится со спокойной, тихой уверенностью. Она наслаждается его компанией и подозревает, что, вероятнее всего, это взаимно. И он.. одинок. Это можно ощутить — почувствовать в его прикосновениях, в крепкой хватке его пальцев на ее талии, в том, как его губы касались ее — отчаянно, уверенно и быстро, как если бы он пытался ощутить все одновременно. Никто не прикасался к нему на протяжении месяцев, а то и лет. Он отзывался на ее близость, как бродячий кот, которого она однажды нашла, еще будучи ребенком — терся о ее костяшки в одно мгновение, и отстранялся в страхе — в следующее. С жаждой, но опаской. Она поднимается с кровати и присоединяется к Кельдре, занятой уборкой их маленькой комнатки. Даже с тремя обитателями, беспорядок то и дело скапливается на столе, под кроватями и в углах. Кельдра снова разговаривает с ней — как и обычно, ее негодование перегорает за несколько дней. Сигни же по большей части молчит, но в этом нет ничего необычного. Вместо того же, чтобы отправиться после уборки на завтрак, Эвелин сворачивает налево и спускается вниз по лестнице. Коридоры заполнены зевающими учениками, самые младшие из которых все еще сонно потирают глаза. Они сходятся к обеденному залу, но Эвелин обходит их. Ее собственный голод приглушен неопределенным волнением, и она решает посвятить утреннее время себе. И если она пойдет на завтрак, там будет Солас. Мысль о том, чтобы увидеть его, заставляет что-то внутри вздрогнуть. Странный симбиоз желания и страха. Поэтому она разрешает себе этот час трусости; она спускается в ванные. Комнаты предсказуемо пустынны, а вода прохладная — Эвелин знает, что она покажется еще более холодной, стоит в нее погрузиться. Но уединение — редкий подарок, которым она не собирается пренебрегать. Она распускает волосы и скидывает робу, заставляя себя без колебаний войти в стылую воду. Как и в большинстве вещей, касающихся Круга, ключ к успеху — просто действовать, не оставляя себе времени на сомнения. В момент, когда она замрет, чтобы привыкнуть к прохладе, она и промерзнет. Она неспешно омывает кожу, волосы и руки. Кончики ее пальцев всегда слегка перепачканы, — в травах, чернилах или саже, — а ладони покрыты многочисленными белесыми шрамами от практики с посохом с лезвием... и она вдруг задается вопросом, чувствует ли эти шрамы Солас, когда она прикасается к нему. Глупо. Она ведет себя глупо. Но столько времени прошло с тех пор, как она заводила любовника... Хотя "любовник" едва ли можно счесть верным термином — все интрижки Эвелин сводились к тайным встречам в пустынных коридорах, поцелуям за книжными стеллажами, свиданиям, наполненным страхом в равной степени так же, как и наслаждением — нельзя было расслабиться, позволяя вниманию рассеяться, и пропустить мимо ушей шаги храмовников. Она не была ни с кем со времен Киннарда, а это было два года назад, еще до того, как Фитца перевели в Оствик. Ей было двадцать один, и кто-то стащил несколько бутылок бренди из офиса рыцаря-командора. Она вспоминает эту ночь одновременно с нежностью и неловкостью; спать с друзьями крайне рискованно — между ними и без того есть связь. А храмовники замечают такие вещи. Дверь открывается и Эвелин оглядывается — две ученицы заходят в ванны, переговариваясь между собой. Такие же жаждущие избежать наблюдения. Эвелин смывает мыло и выходит из воды, вздрагивая, когда воздух соприкасается с побледневшей от холода кожей. Быстро высушиваясь, она в который раз думает о том, как хорошо было бы лучше справляться с согревающими заклятиями. Подобная магия была делом деликатным, поскольку создать эту полумеру и не вызвать ледяную корку или пламя было куда сложнее для нее, чем просто поджечь полотенце. В конце концов, она натягивает чистую робу и заново заплетает волосы. На полочке рядом с мылом стоят чаши с высушенными лепестками розы, лавандой и мятными веточками. Она подхватывает несколько мятных побегов — не для употребления, а потому что она знает, что котам нравится ее запах, а ей нравятся, когда они увязываются за ней. Кинув напоследок взгляд в зеркало, она решает, что выглядит достаточно неплохо, и наконец покидает с чистым сердцем ванны. Завтрак к этому времени, должно быть, уже подошел к концу, а ее ждут другие дела. Пару последних месяцев Эвелин было поручено обучение нескольких учеников. Это можно счесть открытым проявлением доверия со стороны Первой Чародейки, и Эвелин известно, что это и есть демонстрация ее благосклонности. С ее способностями в области огня и шторма, ее вполне могли назначить помогать с исследованиями по воссозданию порошка Кунари, или отправить вместе с несколькими другими магами утихомиривать пожары, вызванные ударами молнии в летнюю пору. Она, возможно, была бы и рада подобному, как минимум из-за возможности покинуть башню, но Первая Чародейка решила выразить свою благосклонность, доверив ей дело полегче — занятия с учениками. Эвелин уверена, что Монетт никогда не преподавала ничего подросткам, иначе ей бы и в голову не пришло назвать это легким. Но Эвелин это, все же, нравилось; юные маги были раскрепощенными, удивительно сочетали в себе дружелюбие и недоверчивость, и ей была приятна их компания. Они были еще слишком молоды для того, чтобы скрывать свои эмоции, и возможность насладиться минимумом притворства казалась благостью. Заходя в комнату, первым делом она замечает двух мальчишек — четырнадцати и пятнадцати лет — пытающихся запускать по воздуху бумажный кораблик. Неподалеку от них сидит десятилетняя девочка, старательно удерживая между пальцами маленький огненный шарик. И, наконец, еще группа девочек, оживленно обсуждающих какую-то сплетню, которую они услышали за завтраком. — Доброе утро, — говорит Эвелин, проходя в комнату. В одно мгновение бумажный кораблик падает на пол и ученики шустро рассаживаются по местам. При обычных обстоятельствах они бы не проявили подобную прилежность, но в этом месяце Эвелин пообещала им научить их обращаться со штормовой магией. Все они буквально умоляли ее показать им молнию с тех пор, как впервые познакомились с ней. Поэтому в их глазах сейчас читается нетерпение, в ответ на которое она улыбается. — Сегодня мы будем изучать три принципа гармонизации и баланса Солиала. Раздается синхронный вздох разочарования. — Ну же, — говорит она. — Теория всегда идет впереди. А после, если Первая Чародейка даст разрешение, мы проведем урок на улице и устроим демонстрацию, — ее улыбка становится шире. — Вы же не думали всерьез, что я стану призывать молнии прямо в башне, правда? Скорее всего, мы просто сожжем все дотла. — Ну, мы на это надеялись, — ворчит один из мальчишек, тот, которому пятнадцать. Достаточно взрослый, чтобы осмыслить наличие невидимых оков, надетых на него, и достаточно безрассудный, чтобы остервенело их одергивать. Среди всех магов в башне, именно ученики представляют наибольшую опасность. Как для храмовников, так и для самих себя. Слишком молодые, чтобы полностью понимать или контролировать свою силу, слишком молодые, чтобы осознать опасность, которую представляю демоны, слишком молодые, чтобы охватить пониманием, насколько легко может быть оборвано их существование. Но достаточно взрослые, чтобы погибнуть от меча храмовника. Урок заканчивается ближе к полудню, поэтому Эвелин отпускает всех прямиком на обед. Она собирает пергаменты и свитки, когда замечает в дверях фигуру. Солас. Ее пальцы непроизвольно сжимаются на одной из книг; мысли вмиг путаются и она пытается вспомнить, что говорила одной из задержавшихся девочек. Кажется, предупреждала об использовании магии огня там, где могут увидеть храмовники. Эвелин бормочет что-то о том, чтобы она была осторожнее, а после отправляет ее вслед за остальными. Он кажется слегка удивлен открывшейся ему картиной — видом Эвелин, держащей в руках книги и пергаментные свитки. Дети проскальзывают мимо него в коридор, и только когда класс пустеет он позволяет себе шагнуть внутрь. — Я не знал, что ты преподаешь, — говорит он. Тревельян откладывает книги обратно на стол, но в следующее же мгновение жалеет об этом — без них ей будто бы некуда деть руки. — Только три утра в неделю, — отвечает. — У них есть другие занятия и другие учителя... Я только немного обучаю их стихийной магии. — Подозреваю, им нравятся подобные уроки, — она следит за его взглядом и видит, что он смотрит на дальнюю стену, покрытую следами копоти. Ее губы вздрагивают в улыбке. — Они только учатся. Во взгляде Соласа мелькает искорка веселья. — Как и все мы, — он не пытается приблизиться к ней, но его голос становится чуть ниже и появляется что-то интимное в том, как он негромко говорит: — Тебя не было на завтраке. Голос его тих и что-то в нем напоминает ей о легких весенних дождях, о перебое их капель по оконному стеклу. Она пытается подобрать ответ, но отметает все пришедшие в голову варианты. — Мне хотелось посвятить немного времени себе. Ты же знаешь, как тяжело найти уединение в подобном месте. — О. Понимаю, — он бросает на нее взгляд. — Как долго... — он осекается и она уверена, что сейчас Солас спросит, как долго она хотела поцеловать его, но он этого не делает. — Как долго ты... здесь? — и в его голосе слышна лишь тень неуверенности, как если бы он хотел подобрать иные слова. Пойманная врасплох, она отвечает быстро, почти на автомате: — Мне было восемь, когда моя магия проявила себя. С тех пор я здесь. Его вдох короткий и быстрый, какой-то болезненный. — Такая юная... — бормочет он едва слышно и окидывает комнату еще одним внимательным взглядом. — Ты училась в этих же стенах, верно? — Да. Она успевает заметить несколько разных эмоций, тенями пробежавших по его лицу. — Мне жаль. Это... есть другие способы. Иные пути. — Возможно, — говорит она. — Но я была слишком юной, чтобы сбежать от семьи, слишком юной даже для того, чтобы понять, что значил приход храмовников. Не все из нас могут быть вольными отступниками, — Эвелин мягко улыбается, пытаясь вывести его из странной меланхолии, очевидно овладевшей его мыслями. Но он не улыбается в ответ. — Я прошу прощения за вчерашний вечер. — За что? — переспрашивает она. Его взгляд соскальзывает прочь, как если бы смотреть на нее у него не было сил. Пальцы вздрагивают, рука сжимается в кулак, а через мгновение снова расслабляется. — Поцелуй был импульсивным и необдуманным порывом. И мне не стоило его поощрять. Внезапная дрожь пронзает ее. Усилием воли Эвелин заставляет выражение лица остаться бесстрастным. — И все же ты поощрил, — отзывается она, стараясь сохранить голос мягким. — Быть может, но это не значит, что это было правильно, — его внимание все так же приковано к дальней стене. В его тоне не было выразительных эмоций, но он все равно заставил ее щеки покраснеть. — Солас, я... если я что-то неправильно поняла, прости меня. Он качает головой. — Нет. Тебе нет нужды извиняться. Прошло много времени с тех пор, как... это я позволил событиям развиваться. На этот раз в его голосе оказывается достаточно сомнения, чтобы это ее подбодрило. Потому что он не уверен в том, что говорит, она чувствовала это — скорее это похоже на речь человека, пытающегося убедить в чем-то самого себя. — Это было мгновением свободы, — говорит она. — В подобном месте нам нужны такие вещи. Его выражение никак не меняется. — В самом деле? Она пожимает плечами. — Мы все... Что ж. В какой-то момент мы все понимаем, что никогда не покинем это место. Те, кто поумнее, находят способ справляться с этим осознанием — и справляются, как правило, с помощью заклинаний, секса или каких-нибудь хобби. А некоторые просто сгорают изнутри. Они становятся усмиренными, их переводят или... — она поджимает губы, не в силах закончить мысль. — Солас, я не стану смотреть, как тебя постигает такая же участь. — Поэтому ты сочла подобный поступок актом милосердия? Взвешивание ответа занимает у нее несколько секунд. Он не должен полагать, будто она поцеловала его из жалости; нет ничего, что было бы более далеким от правды. — Скажи мне, — говорит она, — сколько времени прошло с тех пор, как ты находил в ком-то утешение? Потому что для меня это были годы, и все-таки я не могу постичь степень... голода с которым ты вчера ко мне прикасался. В его зрачках что-то загорается. Ощущение такое, будто что-то мелькает между ними — как в напряженные мгновения перед тем, как она призывает молнию — и время можно посчитать во вдохах и ударах сердца. Она видит в его глазах частичное смятение — желание и жажду, сомнения и что-то неясное, темное, связанное воедино. Взгляд Соласа опускается на ее губы, а затем вновь возвращается к глазам. Его собственные губы приоткрываются и... Создатель, как ей снова хочется его поцеловать. Хочется услышать его хриплый вдох, хочется уткнуться носом в изгиб его шеи, глубоко вдыхая запах, попробовать на вкус веснушки, рассыпанные по его ключицам. Она хочет его. И прошло столько времени с тех пор, как ей хотелось чего-либо, с тех пор, как она позволяла себе роскошь желаний в принципе. — Нам не стоит... — говорит он и в голосе его слышно напряжение. — В этом нет ничего дурного, — она снова старается, чтобы голос звучал мягко. — Солас, это место очевидно для тебя сущее мучение. Но ему не обязательно им быть... И создается впечатление, будто она окатила его холодной водой. В одно мгновение все желание исчезает из его взгляда и он делает шаг назад. — Нет. О, Создатель. Она сказала что-то не так... Но прежде, чем она успевает переосмыслить свои собственные слова, он говорит: — Ты не можешь изменить суть этого места для меня. Это не в твоей власти. — Я... Я не хотела сказать, что... Его вновь раздавшийся голос настолько холоден, что она вздрагивает. — Я не буду пленен. Ни храмовниками, ни тобой. Ты можешь желать мне добра, но я не останусь ни ради тебя, ни ради кого-либо другого. Ты не в силах связать меня. Прошу прощения, маг Тревельян, но дальше этого твое очарование зайти не может. В ней вдруг вспыхивает гнев. — Ты думаешь, я попытаюсь отговорить тебя от побега, — говорит она, — предложив взамен себя? И снова его выражение не меняется. Злость разгорается, подпитываемая его реакцией. — Прости меня, — говорит она, мысленно радуясь тому, что голос остается ровным. — Я считала тебя образованным и добрым. Я считала тебя храбрым. Я считала, что ты можешь быть человеком, с которым мне будет приятно провести время. И мне жаль, что доказано обратное. Она обходит его и твердым шагом направляется к двери. Книги и пергаментные свитки вместе с побегами зеленой мяты все так же лежат на столе, но она скорее спрыгнет с башни, чем вернется за ними. В дверях она на мгновение медлит, бросая быстрый взгляд через плечо. Солас наблюдает за ней. На этот раз гнев все же просачивается в ее голос. — Противься этому, сколько угодно, но все мы здесь связаны. И помни, что не я привела тебя в башню, и не я тебя в ней держу, — она отворачивается. — Прости, если моя компания была такой тяжелой ношей. Больше я тебя не побеспокою. И, глядя уверенно вперед, она выходит прочь и больше не оборачивается. Одной из наиболее досадных вещей, касающихся Оствикского Круга, были размеры крепости. Сперва она казалась большой — в юности у Эвелин складывалось впечатление, будто она являет собой целый просторный лабиринт. Но с течением времени и по мере того, как девушка росла, крепость будто бы сжималась. Комнаты уже не представали зияющими просторами пещерами, потолки не были так недостижимо высоки, а стены начинали давить со всех сторон. Как старая одежда, из которой вырастаешь — чувства тесноты и неудобства подступили так плавно и незаметно, что понадобилось время, чтобы осознать их. Сейчас же, преодолевая знакомые пути по знакомым коридорам, она желает, чтобы они были просторнее. Жаждет опрометью броситься через мимо несуществующих комнат и холлов, скрыться в воображаемом недостающем крыле, туннеле или секретном проходе. Жаждет найти место, где никто не смог бы отыскать ее, и где она могла бы обрести своеобразное убежище. Но в Оствике такого места нет. Она думает о том, чтобы сходить в библиотеку, пройтись до внутреннего двора или навестить Киннарда в покоях целителей — и приходит, в итоге, к самому жалкому плану действий среди всех. Решает вернуться в свою комнату. Буквально падая на кровать, она сворачивается калачиком с тихим стоном. Она чувствует себя глупым ребенком, прячущимся под одеялом от кошмаров, но ничего не может поделать с ощущением обнаженности и беззащитности, порожденным тем, как резко ее отвергнул Солас. Он не хочет ее. Конечно, он ее не хочет. Солас многое повидал в этом мире — он старше, опытнее и вообще представляет собой все то, чем Эвелин не является. Что бы ни руководило им вчера, когда он поцеловал ее... это было мимолетно. Быть может, это было мгновение отчаяния, жажды ощутить что-то, а она как раз с такой готовностью себя предложила. В его глазах она юна и глупа, и так мало знает о жизни вне этих стен. И она... человек. Раньше она не позволяла себе задумываться об этом, но, возможно, для него это что-то значило — что уши ее не заостренные, формы пышнее, а глаза не горят тем огнем, что доступен только эльфам. Она мало знает о том, как эльфы относятся к людям, знает только, что один из учеников-долийцев называл ее шемлен. И пускай точное значение ей неведомо, приблизительно угадать нетрудно. Ты не в силах связать меня. Она и не хочет. Он и без того связан, вот только слишком упрям для того, чтобы признать это. Он все еще верит, что есть выход, есть способ бежать, план, который он должен выработать. Эвелин же наблюдала за несостоявшимися беглецами с тех пор, как была еще ребенком. Сотни магов бросались на стальные прутья этой клетки. Таким, как Фитц, удавалось сбежать и быть пойманными — и их можно было назвать счастливчиками. Выходцами из обеспеченных и знатных семей, имеющими связи вне Круга, теми, кого нельзя убрать без лишнего шума. Но Солас не входит в число таких родившихся под удачливой звездой. Он эльф без благородной фамилии и влиятельных друзей; стоит ему бежать — никто не будет мешкать. Монетт не станет его защищать, а Синесидж сочтет его слишком опасным, и все, что будет его ждать — солнечная метка. Какая горькая ирония, если учитывать, что солнечному свету нет места в глазах усмиренного. Усталость и горечь ложатся на нее тяжелым грузом. Она подтягивает колени поближе к груди, отворачиваясь к стене, и закрывает глаза. Сон ее оказывается неглубоким; она едва дремает, позволяя минутам идти плавной чередой. В какой-то момент она слышит, как в комнату заходит Кельдра или Сигни. Должно быть, девушка, кем бы конкретно она ни была, замечает Эвелин, свернувшуюся на кровати, потому что шаги замедляются. Их тихий звук следует через комнату, а затем раздается шорох бумаг на столе. Эвелин же не двигается, не открывая глаз, и надеется, что ее не попробуют потревожить. Потом тишину нарушает тихий вздох, следом за которым она чувствует легкое прикосновение пальцев к плечу. Шерстяное одеяло Эвелин сползло вниз, и теперь чужая рука аккуратно поправляет ее. Должно быть, это Кельдра. Сигни бы не стала к ней прикасаться. После этого шаги удаляются, а Эвелин снова соскальзывает в дрему. Когда она наконец совсем просыпается, время уже близится к вечеру. Кельдра заходит в комнату, бросая книгу на кровать Эвелин. Та, задев бедро девушки, приводит ее окончательно в чувство. — Что? — Ты заболела? — спрашивает Кельдра, внимательно глядя на нее. — Ты собираешься предложить мне чаю, если это так? — Вообще-то, — отвечает Кельдра, — я собиралась попросить женщин из соседней комнаты переночевать у них, если это так. Я не могу позволить себе кашлять и чихать ближайшую неделю, и ты, кстати, тоже. Эвелин закатывает глаза. — Сколько сочувствия. — Нужно сочувствие — иди к моему братцу, — Кельдра ухмыляется. — Хочешь кого-то жестче — идешь ко мне, — она кивает на расправленную кровать Эвелин. — Больная или нет, ты захочешь сегодня придти в обеденный зал. Нас всех вызывает рыцарь-командор. Всех магов и учеников. Эвелин хмурится. Почти год прошел с тех пор, как проводились подобные собрания. — Что, по-твоему, нам скажут?.. — Может, он уходит в отставку. Может, они набирают добровольцев для какой-нибудь ужасной миссии, а, может, собираются строить новую башню где-то неподалеку и половину из нас переведут туда, — Кельдра ведет плечом, как бы пожимая им. — Нет нужды в спекуляциях. Скоро мы наверняка все узнаем. Есть что-то по-своему успокаивающее в открытости Кельдры, в ее манере говорить все напрямик. Эвелин чувствует какое-то облегчение и поднимается с кровати. Глупо разрешать себе так убиваться из-за мужчины. Больше она не позволит себе подобной слабости. Со вздохом Эвелин принимается расправлять примявшуюся робу и поправлять растрепавшиеся волосы. Пряди совсем спутались, поэтому она направляется к столу, чтобы взять гребень. И замирает, так и не сделав шаг. На столе возвышается опрятная стопка книг и бумаг, на верхушке которой аккуратно лежит веточка мяты.