Когда мне станет всё равно...

Когда первое потрясение прошло, Джинён склонился в поклоне. Человек очень хорошо разговаривал на его родном языке. Нет, возможно, что в этой семейке все полиглоты, но верилось с трудом. На ум так и напрашивался младший брат отца. Дядюшка? — Здравствуйте. — снова поклонился Пак. Мужчина оглядел парня внимательными и цепкими глазами. Словно проверял, есть ли в нём родные черты или это всё блеф чистой воды. Ему совсем не на руку было узнать, что существует ещё кто-то, с кем придётся делиться властью и наследством. — Добро пожаловать в прекрасную семейку… Не ожидал увидеть тебя здесь на рассвете… Что, во дворце жить не приучен? — А вы? Я вижу, что и вы тоже любите долгие прогулки пешком… — Джинён поднял глаза и столкнулся с тяжелым взглядом. На душе сразу стало неуютно. Явно, его родственники не питали к нему близкой связи. Прямо скажем — любви не было. — Мне пришлось тащить свою задницу в это, Богом забытое, место. Но, если уж приезжаю, стараюсь поменьше попадаться на глаза мамуле… Она не сильно меня привечает… Торчу здесь, соединяясь с природой… А что, брат уже не держит тебя в темнице? Разрешает бродить по территории? Не слишком ли рано? — Могу ли я узнать ваше имя, сударь? — Пак, который немного расслабился, пока человек говорил, теперь снова собрался в комок. Выдавать Алесандро он не хотел. И как же ему удалось выйти тогда? Самое время сменить тему. — Вы, очевидно, мой дядюшка? К сожалению, про вас было упомянуто лишь вскользь. — В самом деле? Это надо всенепременно исправить. — мужчина подошёл, протянул тонкую кисть с аккуратными и женственными пальцами. В этой семейке все выглядели слишком хорошо для монстров. Пак пожал прохладную руку. — Нгок. — сказал дядюшка, — Так назвал меня отец… Можешь отбросить все титулы и обращаться фамильярно. — Корейское имя? — удивился Джинён, он присел обратно на топчан. А дядя принялся вытаскивать посуду из маленького шкафчика, расставил чашки на столе, задумчиво покусал губу изнутри и полез в холодильник, который притулился сбоку. Джинён и не заметил, что здесь вполне обитаемо. Даже есть плита и кофемолка. — Мой отец любил меня, — протяжно заговорил Нгок, подозвал жестом Джинёна и тот подошёл, опустился на деревянную скамью. Перед ним сразу поставили тарелку с тонко нарезанным копчёным мясом, — Он тосковал по Чинхэ… Перед смертью очень хотел вернуться на родную землю…не успел… А меня с детства воспитывал, как корейца. Вот и имя такое дал. Дядя занялся кофе. Его движения были неторопливыми и размеренными. Лицо казалось совсем молодым. Немногим старше Алесандро. Тонкие черты лица, узенькая полоска усов, только пробивающихся… Вполне ничего, если бы не вердикт телохранителя: «Опасен!» Он разлил кофе по чашкам и уселся напротив. Снова покусал губы, словно думал о чём-то. — Мой отец тоже из Чинхэ, — вдруг выпалил Пак, — Я имею в виду приёмного родителя… Но он единственный мой папка…который тоже меня любил…как своего. Нгок быстро поднял глаза. Всмотрелся в лицо Джинёна. Припал к чашке, неловко пряча улыбку. — Стало быть, настоящий отец не пришёлся тебе по душе. — только и вымолвил он. Пак аккуратно отпил кофе и взял из тарелки ломтик мяса. Пожевал его, смущённо опустив глаза. Дядюшка ему был симпатичен. И это было странно. — Кому же понравится, если тебя лишают воли? — пробормотал парень, — У меня были несколько иные планы на МОЮ собственную жизнь. — Ты же понимаешь, что стечения обстоятельств частенько сильнее нас… Но, можно же найти и хорошую сторону…даже в этом. — снова протяжно заговорил мужчина, — Не место красит человека… — Так что же…вы предлагаете, чтобы я всё вокруг себя превращал в цветущие сады? Даже будучи пленником. — А почему нет? — спокойно отозвался дядя, — Заставь мир вертеться вокруг себя; если не хочешь быть Луной, стань Солнцем. — он усмехнулся, наблюдая, как зрачки Пака расширяются от изумления, — Что? Трудно? А ты думал. — Но вы же сами прячетесь тут от всех…словно изгнанник… Вам что, по душе эта жизнь? Или вы просто другой не знаете, или боитесь? — Джинён поднял взгляд, всматриваясь в янтарно-тёплые глаза. — Ну…ты же не можешь знать, какой жизнью я живу на самом деле. Я просто показываю тебе лишь краешек. Это игра. Кажется, ты бывший актёр? Должен же понимать. — дядюшка вздохнул и принялся за еду. Он ел быстро, уминая мясо кусок за куском. Джинён невольно следил за этими действиями, словно приклеенный. — Почему же бывший? — тихо проговорил, облизывая губы после кофе, Джинён, — Я и сейчас — актёр…не собираюсь профессию менять. Мне она нравится. — Ну и не меняй. Кто тебе не даёт и здесь быть актёром? Если ты хочешь, конечно. Подстраивай обстоятельства под себя. Владей искусством перевоплощения. Ты не странник в этом мире, а хозяин. Вот и будь им. — Нгок снова усмехнулся, его глаза заискрились, засверкали, словно в них прыснули щепотку солнечных брызг. — Только вот не понимаю, — быстро заговорил Пак, — А вам-то какая польза от этого? Вы должны бы просто хотеть меня убить. — Да что ты? — засмеялся мужчина, — С чего бы мне оказывать тебе какие-то услуги? Ненависть — это чувство. А я не питаю к людям особого влечения. Они мне не нужны. Я лишь наблюдаю. Иногда, приходится поучать глупцов. Очень захватывает, как не умеющие летать птенцы пытаются подняться вверх из пекла, возомнив себя фениксами… Очень это любопытное зрелище. — Я понимаю… — задумался Джинён, — Вы — режиссёр. Только придумываете пьесы не для сцены. Ваши масштабы глобальнее. — Ну что ты… — снова повторил дядя, — Как можно? Я же не Господь Бог. Я лишь маленькая песчинка, среди огромной пустыни, — он снова улыбнулся. Допил кофе, с наслаждением потянулся и продолжил, — Там Алесандро торчит возле двери. Жаждет тебя под конвой взять… Вот кому чертовски хочется стать Богом. Да не можется. А Джинён и забыл про него. Стало быть, он всё же следил, не спал. Возвращаться не хотелось. Но, ему тонко намекнули, что пора бы и честь знать. Парень поднялся, поклонился. Пошёл к двери. Остановился. Подумал и развернулся. — Вы, Нгок, сияете, словно камень драгоценный. Отсюда видимо и имя ваше*…Я таких красивых людей давно не встречал, — Пак вдруг подумал о Марке. Действительно давно…сколько веков он уже в этом грёбанном плену. — Но всё же…всё же мне вас жаль. Вы говорите о прекрасном. Любите природу и ненавидите людей. Учите жить глупого племянника. Учите, но сами не живёте. Вокруг вас нет цветущих садов и ВАШ мир не вертится вокруг вас… А мог бы. — Пак вздохнул, он выражался сумбурно и по-детски косноязычно, но, верил, что дядюшка его понял. Отвернулся и рванул дверь. Солнце встретило его радостно и ослепило ярким светом. Алесандро был действительно здесь. Как только Джинён пошёл в неизвестном направлении, его догнал телохранитель и молча зашагал следом. Шаг в шаг. Пак остановился. Дождался, когда он поравняется. — Ты специально не закрыл дверь на замок? — спросил треснутым голосом. Голова казалась тяжёлой. — Зачем вы спрашиваете? Вы же знаете, что я никогда не делаю ошибок, — удивился охранник, — Захотелось вас побаловать… Прогулка на рассвете, это же так воодушевляет. — А ты знал, что Нгок приедет? Уж не подстроил ли ты эту встречу? Хотел, чтобы я воочию убедился в том, что он латентный социопат? — Как же я мог это предугадать? — ухмыльнулся Алесандро, — Вы могли бы просто заснуть, а не бродить по территории, как неприкаянный. Но вам же шило в одном месте мешает. — Ты знал, что я не смогу уснуть, — прошептал Пак, — Я очень устал… Алесандро подошёл близко. Заглянул в глаза. Убрал сухую травинку из волос. Снова усмехнулся криво, обнажая зубы. У Пака почему-то перехватило дыхание. В горле заскребло. Так сильно захотелось увидеть Марка. Ощутить его запах, почувствовать тепло. Он сглотнул, проталкивая ком. Рядом запела какая-то птица. Привела его в чувство. — Вам нужно сейчас поспать. Я посторожу… Никто не сможет войти незаметно. — дрогнувшим голосом сказал телохранитель. — С чего это мне тебе верить? — громко заговорил Джинён, пытаясь разогнать душившие его мысли. — Нужно же с кого-то начинать, вы сами так говорили, — проникновенно сказал конвоир, — Почему бы мне не быть этим человеком? Джинён вгляделся в его глаза. Увидел там трясину и чуть покачивающиеся цветки лотоса. Покраснел ушами. Кинулся в свои собственные слова, словно в эту топь: — Алесандро, ты мне можешь помочь? Мне очень нужно сказать одному человеку, что я жив… — Он знает. — телохранитель отвёл глаза. Нахмурил брови. Пак переступил ногами, заглядывая в лицо. — Ты сообщил? — Да. Почти сразу. — Почему? — глаза Джинёна прожигали дыру. Спрятаться от этого не было никакой возможности. — Я не на своей стороне, — твёрдо сказал охранник и взглянул прямо. Словно решившись на что-то, — Я — на вашей. Щёки Джинёна вспыхнули. Он вдруг почувствовал жаркую волну. Она была обжигающей и в то же время нежной, как пух одуванчика, безжалостно спалённого огнём. — Ты можешь узнать, как он там? — Пак запнулся. Поднял влажные глаза. Словно омуты распахнулись, придвинулись. Алесандро даже успел заметить рисунок радужной оболочки. Перламутрово-золотистый. — Он вас ищет. Пока безрезультатно. Я не могу ему помочь… Это его убьёт. — тихо сказал Алесандро. — Что можно сделать? Чтобы мне вернуться к нему… Нет, я помню, что ты мне говорил вчера…это не подойдёт, — злые слезинки блеснули, словно блестящие, быстрые рыбки своими чешуйками. — Ваш отец, несомненно, страшный человек… Но…он умеет чувствовать. Если вы хотя бы на йоту сможете его полюбить, у вас есть шанс растопить его холодное сердце. Может быть. — Ты же знаешь, что это невозможно! Всё, что он сделал с моей матерью…насильно… Таких людей разве что могила исправит. — Глупый мальчишка, — прошептал Алесандро, — У каждого человека есть то, о чём бы он хотел забыть. То, что ты желаешь другому — случается с тобой. И так всегда. Твой отец сделал зло, теперь ты хочешь ему отплатить. Но если двое встают на путь мщения, им приходится рыть две могилы. Понимаешь? Если один не остановится — зло не закончится. Остановись первым. Ты знаешь, что Анхель любил твою мать? Он умирал без неё. Не мог дышать. Сорвался и стал монстром. Насилие — это всё, что он мог противопоставить этому миру. Он выбрал это сам и сам пожинает плоды. Но, ты-то ведь можешь выбрать другое… Почему — не любовь? *** Снова шёл дождь. Потоки воды смывали с города пыль и за день нагретую жару. Водоотводы не справлялись со своей ролью. Ручейки бежали по гладкому асфальту. Почва впитывала воду плохо, напитанная влагой «под завязку». Хорошо было лишь траве. Она сочно блестела, радуясь новому дню. Питающему её дождику… Марк проснулся. Кукс лежал рядом, придвинувшись во сне вплотную. Туан отбросил от себя горячие руки и выбрался из постели. Виза во Вьетнам не требовалась, если ты там собрался быть не более пятнадцати дней. А больше и не нужно. Туан ещё вчера собрал рюкзак. Тутса он брать не хотел. Пропускать занятия в консерватории было нельзя. Не зря же Джинён старался? Парень Марка не слушал. Вёл себя, как «поперёшный» ослик. Злился, но после разговора ушёл в свой угол и там сидел тихонечко. Укладывал свои нехитрые пожитки. А когда Туан собрался спать, пробрался в его комнату незаметной тенью и уснул рядом, свернувшись в позу эмбриона. Туан решил приготовить завтрак. Не всё же парнишке стараться. Руки заняты, но мозг-то свободен. Мысли сразу заполнили черепную коробку. Сможет ли Марк справиться? Не налажает ли? Далёкая страна манила любимыми глазами, что стояли перед ним, словно картинка. Вернее, фильм. Потому что Туан слышал и голос. Пак что-то говорил ему, соскакивая на низкие ноты. От этого стыла кровь в жилах. Хотелось зарыться в вихрастые волосы и вобрать в себя родной аромат. — Хён, ты готовишь еду? — заспанный Кукс пробрался незаметно на кухню. Остановился в проёме. Смешной, тёплый, как плюшевый мишка. — А почему бы и нет? — улыбаясь сказал Марк. Смотреть на парнишку было приятно. Душа теплела, — Иди в душ, у меня уже почти всё готово. — А что мы будем есть? — Кукс прошёл и заглянул в кастрюлю, — Рамён? — Сам ты рамён! Забыл, что это слово упразднено Нёном? Бестолочь. Это куриная лапша. Никогда не размениваюсь на малое. — сообщил хён. Кукс счастливо засмеялся квакающим смехом. А Марк отметил про себя, что уже давно не слышал этого жизнерадостного избытка чувств. Сделалось легко и хорошо. Словно он поверил, что всё получится. — Тутс, ты не можешь. — Туан укладывал предметы гигиены, а парнишка канючил над душой, вытирая слёзы пальцами и всхлипывая. Он стоял рядом и жаловался на судьбу. Они позавтракали и Марк стал собираться. — Я должен быть с тобой! Одному ехать опасно… Если ты не справишься, кто спасёт Джинёна-щи? Если ты старше, думаешь, имеешь права мне приказывать? Я не хочу. Эта страшная участь младших! Да кто придумал эту иерархию дурацкую! Беспредел! Дискриминация! — Это, между прочим, твои предки придумали. У нас в Штатах такого нет. Там все равны. Поэтому перестань ныть, а просто помоги…принеси мне мою зубную щётку…я забыл, — пробормотал Марк, пытаясь донести до парня хоть что-то. Но тот его не слушал. Размазывал по лицу мокрые следы и жалобно подвывал, словно прощался навсегда: — Хё-ё-ён…я тут один умру! И я не буду ходить на занятия! Всё равно же мне это не нужно. Ничего мне без тебя не мило! Я погибну от тоски и голода, потому что не смогу себя заставить даже подняться. Мои ноги отнимутся от горя… — Тутс, а как же Страшилка? Он же завянет без воды, — Марк посмотрел на окно, где, привезённый ещё Джинёном, стоял кактус. — Не надо его поливать. Он вполне может обойтись без воды очень долго. Ты что, не знал? — сразу успокоился парень. — Правда? — удивился Туан. — Конечно. Так ты возьмёшь меня с собой? Я же всё равно не отстану… Полечу следом, стану твоей тенью. — Тутс! Ты мелкий манипулятор и шантажист. А что ты своей маме скажешь? — Марк поднялся с пола и прищурился сердито. — Ничего. Думаешь, она спросит? Она сейчас занята лишь собой… Замуж собирается. — вздохнул парень. — Так вот почему ты всё время таскаешься за нами с Джинёном, — удивлённо протянул Марк, — А почему я ничего не знал? — А потому что ты и не спрашивал… Ты очень изменился, хён… Кроме Джинёна-щи никого не видишь… Я чувствую себя таким покинутым… Если и ты от меня отвернёшься, я правда погибну. — обещающим голосом сказал Кукс. — Эй! Я же почти купился! А ты снова манипуляциями занимаешься! — прикрикнул Марк, — Никогда я не опущусь до такого, что взять тебя с собой! Никогда! Город их встретил неприветливо. Прямого рейса не было, но Марк узнал, что лететь можно до Хошимина. И вот они тут. Кукс слабо зевнул и потёр кулаками глаза. Он все четыре часа проспал в самолёте, но казался сонным, всклокоченным. Марк же не спал. Не мог. Думы не отпускали. Нён держал его крепко. Не отпускал ни на минуту. Немного лихорадило от передозировки адреналина. День клонился к вечеру. Душный воздух обволакивал пыльный мегаполис. Жара не спадала. Марк увидел цифры на табло: + 35ºС. Ну и пекло! До Вунгтау они решили добираться на скоростном катере. Порт был близко от аэропорта. Всего в каких-то двадцати минутах. Да и на катере было удобнее — через час они могли оказаться на месте. Кукс разглядывал незнакомый город из окошка такси. В машине работал кондиционер и они немного расслабились, вдыхая прохладный воздух. Домчались быстро. Марк расплатился по карте. Всё же хорошо иметь в кармане международный платиновый прямоугольник. Где бы ты ни был, тебя не оставит забота выбранного банка… И это не пафос. Они едва успели на катер. Последний отходил в четыре с чем-то по местному. Белый скоростной лайнер на подводных крыльях, называемый также «Hydrofoil», показался слишком красивым и надёжным. Марк судорожно вздохнул, когда они помчались по сверкающей ряби воды. Кукса стало укачивать. Он и не знал, что морская дорога приносит столько неудобств. Туан молча дал ему маленькую, белую капсулу и протянул воду. — Что это? — побелевшими губами спросил парень. — Я купил таблетки от тошноты, там предупреждение было. — усмехнулся Туан. — Хорошо, когда кто-то знает хотя бы английский, — шёпотом заговорил Кукс, — Что бы я без тебя делал? — Сидел бы сейчас на занятиях и наслаждался жизнью! — прикрикнул Марк. Кукс послушно пригнул голову, словно решил на этот раз не спорить. Он был слишком потерян и напуган, как щенок, впервые оставленный в чужом мире. — Мы уже почти добрались, Тутс. Потерпи. Раз уж ты здесь, со мной. — вздохнул Туан. Хошимин таял в прозрачной дымке палящего солнца. Он казался нереальным из-за смещения воздуха, словно мираж. Совсем скоро на горизонте будет виден новый город и что он принесёт: радость или боль, никто не знает. *** — Вы куда? — удивился Алесандро, когда Джинён пошёл мимо своей спальни, — Ещё же слишком рано…до завтрака вы вполне сможете подремать час — полтора. — Я всё равно не смогу уснуть. И ты это знаешь, — серьёзным голосом заговорил парень. Он смотрел странными глазами. Какими-то сухими и холодными. Решительными. — Я мог бы колыбельную, конечно, спеть, — откашлялся хранитель тела, — Только нет ни слуха, ни голоса. — усмехнулся он. Пак не улыбнулся. Он, вроде и не расслышал. Думал о чём-то своём. — Отведи меня к отцу, — не терпящим возражения тоном приказал он, — Я хочу поговорить с ним. — Прямо сейчас? Может, после завтрака? — заглядывая в глаза, забеспокоился мужчина. Но уже понял, что Джинёна не переубедишь. — Я сказал СЕЙЧАС. Разве ты не понимаешь меня? — Просто господин Анхель Рабах Гарсия никогда не принимает гостей в своей спальне. — объяснил Алесандро. — Разве я — гость? — удивился Пак, — Так ему и скажи, что пришёл сын и желает незамедлительно пообщаться с ним. — Как скажете. — белозубо ухмыльнулся Алесандро и пошёл вперёд. Джинён не заставил себя ждать. Они прошли по широкому переходу из одного крыла здания в другое. И снова Пак осматривал мраморные коридоры, витиеватые скульптуры. Словно попал неожиданно в римскую колонию. Он увидел охрану. Здесь они скучковались. Поглядывали заинтересованно, но не пытались их задержать. Алесандро был правильным проводником. Возле одной из дверей остановились. Телохранитель попросил Джинёна подождать и ступил в святая-святых. Его долго не было, у Пака уже весь пыл пропал и он испуганно озирался. Охранники следили за каждым его шагом. Но он и не двигался. Стоял смирно, словно на параде. Выпрямив плечи и высоко подняв голову. Выправка всегда была его коньком. Никогда, ни при каких обстоятельствах, он не горбатил спину. Даже его поклоны были полными достоинства. Такой уж он был, Пак Джинён. Появился Алесандро. Улыбнулся глазами, подбадривая. — Он ждёт вас… Не наделайте глупостей, милый актёр Пак. — прошептал беззвучно. Джинён моргнул и сделал первый шаг в раскрытую дверь. Потом ещё и ещё… «Святая святых» — оказалась большой и солнечной комнатой. Явно предназначенной для небольших церемоний. Для деловых встреч и подобного рода занятий. Чёрно-угольный стол из обожжённого стекла. Такие же стулья. Полупрозрачные, с глубиной. Очень изысканная мебель. Белый ковёр на полу с языческим орнаментом. Шёлковые портьеры, выдержанных, бежевых тонов. Значит есть он, вкус-то. Тонкий и уместный для такого места. Не всё потеряно. Джинён даже почувствовал себя каким-то маленьким, невзрачным, в своей застиранной рубашке, потёртых джинсах. Эта одежда смотрелась на нём сейчас, как насмешка. Но обратного пути нет. Вошёл отец. Вид у него был бравый. Словно он недавно совершил пробежку на свежем воздухе. Белая, просторная рубаха и такие же шорты только добавляли ему молодцеватости и красоты. Глаза мерцали, притушенные и настороженные. Он окинул Пака любопытным взглядом и поморщился. Ну, конечно, как же иначе. Его тонкий вкус был испорчен шокирующим видом сыночка. Но что поделаешь, терпи, папочка, терпи. — Зейд, сынок…что-то случилось? Почему ты побеспокоил меня столь внезапно? — Извини… Я думал, могу входить к тебе в любое время. — Джинён вдруг перешёл на неформальный язык. Это произошло случайно и незаметно. Как будто всегда так было. Отец не придал этому никакого значения, уселся на мягкий диван. Призывно улыбнулся. Показал на место рядом с собой. Пак неторопливо подошёл, сел прямо. Поближе к краю. — Ты всегда можешь приходить, если будет надобность. Но предупреждай хотя бы за час. Мало ли, чем я занимаюсь? — сказал он шутливо-игривым тоном. Джинён не повёлся. Сидел серьёзный и спокойный. — Я же даже совсем ничего про тебя не знаю… — сердито начал он, — Ты хочешь, чтобы я тебя заменил… А держишь меня, как узника. Думаешь, силой можно заставить что-то чувствовать? — Конечно, именно. Только силой. А разве ты захочешь остаться со мной по доброй воле? Ты же меня ненавидишь. — глаза отца сделались холодными и расстроенными. — А за что тебя любить-то? Ты же не даёшь этого делать! Знаешь, я всю жизнь был один. Исключая то время, когда со мной был папка. С ним мне было хорошо и спокойно. — А мама? Разве она не хорошо воспитала тебя? Мне нравится твой характер. — папочка положил нога на ногу и погладил себя по щеке, словно проверяя, чисто ли выбриты скулы. — Маму я и не знал. Ей приходилось скрывать, что она моя мама. Она боялась, что ты вмешаешься каким-то образом и заберёшь меня. Предпочла меньшее из зол…только и всего. — тихо проговорил Пак. — Я бы воспитал тебя лучше. Ты бы сейчас не был таким напуганным и несчастным. — Тогда я бы испытал те же чувства ещё в раннем детстве, когда ещё совсем слабая психика. Не знаю, выдержал бы? Если даже сейчас сложно. — вздохнул Джинён. — Чужой человек сделал из тебя чувствительное и нежное создание. Как ты собираешься жить? — Ты же только что сказал, что тебе нравится мой характер. — усмехнулся Пак. — Характером ты пошёл в меня. Я это вижу, но при этом ты слишком восприимчив к чужим бедам, сочувствуешь людям, а это лишнее. Избавляться нужно от ненужного балласта. — Душа… любовь… вера — это для тебя ненужный груз? — надтреснуто спросил Джинён, — И нужно иметь гибкую совесть, эластичную душу и шёлковое сердце? — Вот я сейчас не совсем тебя понимаю. Что плохого в том, чтобы иметь власть и не прогибаться перед другими? — Думаешь, без власти — это не прокатит? Только сила, да? Любить из-под палки, радоваться лишь СВОЕЙ победе. Слушаться лишь сильнейшего? Ты говоришь: не прогибаться, но разве это не есть — пресмыкаться перед более достойным противником? Или ты достиг предела и сравнялся с Богом? Почти неуязвим и непобедим. — Ну что ты. Ты сейчас так напомнил мне моего брата…твоего дядю… Он такой же индивидуалист и яркая личность. Однако, ему это не мешает властвовать. Он пощады не знает. Пак задумался. Наверное, не стоит говорить отцу, что он уже познакомился с Нгоком. Ведь он может подставить Алесандро. Сам дядюшка вряд ли об этом расскажет, похоже, он редко общается со старшим братишкой. — Отец, а ты знаешь, что я очень скучаю по своей работе? Не думал, что люди могут что-то любить, без чего жизнь невозможна? — Актёрство? Пустая трата времени и сил. Разве это профессия? Здесь у тебя будет настоящее, а не выдуманная мыльная опера. — Откуда ты знаешь, что — настоящее, а что нет? — не согласился Пак. — Я очень много чего повидал, сын…вот увидишь, что я окажусь прав. — отец поднялся и заходил по комнате. Он почему-то заторопился закончить разговор. Видно было, как ему не терпится избавиться от настырного сыночка. — А если нет? Если ты ошибаешься? — снова тихо сказал Джинён. Он поднял глаза на снующего из угла в угол мужчину, — И у тебя уже не будет времени всё исправить… Что тогда? Жизнь будет закончена, а ты ещё ничего не успел… Что будешь делать? Нгок*- драгоценный камень.