Осколки счастья

       — Я приму все, поверь, — принцесса легонько толкает того в знак поддержки и пытается улыбнуться, что у нее не выходит. Улыбка выходит слишком кривой. Для ситуации это чувство очень сильно не подходящее, — представь, как хорошо будет в прайде. Убийца будет скинут с трона, я стану править и…        — Серьезно? — самец снова отворачивается, истерически и тихо смеясь, — ага, конечно. Можешь остаться в прайде и стать моей преданной последовательницей-королевой, которая родит мне детей. Нет, а что? Будут у тебя и смысл жизни, и прайд, и дети.        Темно-коричневая львица уже хочет ответить, сказать что-то, но почему-то не может. Слова остаются такими же недосказанными и забытыми. Будто она еще где-то слышала точно такие же слова. Точно такую же фразу и почти тот же голос, но не может вспомнить, как на зло. Давай же, Жади, вспомни. Где ты еще слышала такие слова? Где еще проскальзывал подобный момент в твоей жизни?        И тут же в памяти болезненно вышибает момент, как раз-таки самый потребный в такой ситуации. Она не может в это верить. Хочет, но не может, потому что это не может быть правдой. Или же, может?        — Постой…        Жади отчетливо ощутила странное чувство экстаза. После последующих действий все тело львицы тряслось, но уже не от холода. Нет, гнев ее был куда сильнее…        Необъяснимое, иступленное чувство исказившегося в некоторой радости гнева. В один момент Жади чувствовала и счастье, которое нельзя передать словами, и злость, от которой хотелось все вокруг разрушить на мелкие куски, не оставляя ничего больше. Когти разрывали землю, в то время как тело так и тряслось от истинного раздражения. Между хищниками повисла гробовая тишина, разрушаемая, разве что, только совсем тихим рыком львицы, издающимся сквозь крепко сжатые зубы и дождем, что лил без остановки, еще и ускоряя свой темп. Дождь, будто завидев эту ситуацию, начал литься быстрее, вникая в атмосферу тревоги и ссоры, со временем превращаясь в ливень. Лапа львицы, как ей показалось, загорелась обжигающим огнем. И она знала, во что она хочет это использовать.        — Идиот!        Лев тут же получает сильную пощечину, но все еще стоит ровно, не показывая, что он напуган или ему было больно. Слышны его равномерные вдохи и выдохи, скорее, от волнения, а в глазах так и читается открытое чувство вины. Вины перед Жади. Это он заставил ее страдать. Он заставил ее мучиться столько времени.        — Кретин! Дурак! Лжец! Ты… Ты врал мне! Врал весь месяц, прикрываясь кем-то другим! Да какой же ты лев после этого?!        Представитель мужского пола склоняет голову, не зная, что и ответить. Все возможные отговорки будут выглядеть слишком жалкими и будут только понижать его авторитет. Хотя куда уже ниже? В глазах принцессы он и так уже упал.        Перед Жади стоял уже не серый лев. Уже не тот, кого она знает только месяц. Уже не изгнанник. Уже не Сири… Теперь она отчетливо видит того, чья шерсть отливала бежевым цветом, подобно цвету шерсти ее бабушки. Теперь она видит, как под глазами в ряд по пять штук строятся черные пятна, а грива, двухцветная грива, которой у него не было в детстве, разливалась в огненно-алый и черный цвета. Это совершенно другой лев, и она не знает, как ей реагировать на него. Как среагировать на него, если целый год Жади мучилась, считая себя его же убийцей и теперь понимает, что он просто играл с ней столько времени? Играл на ее чувствах, задев за самое больное. Прикидывался кем-то другим, выслушивая все ее проблемы, и только сейчас набрался смелости признаться! Неужели, совесть замучила, все-таки?        Он сам не лучше был, по правде. В первый раз в жизни сын Симбы чувствовал себя аж настолько паршиво, как сейчас. Принц, сын великого короля, сбежал из родного дома во время того, как враги на его глазах убивали его же отца, а после скрылся под опекой шамана и попросил его изменить ему внешность. Совсем изменить. Неужели, любовь аж настолько пьянит, что он не заметил, насколько сильно ранил ту, кого любил? Ранил ту, внимание которой все детство пытался привлечь в свой адрес. А он и не замечал. Не замечал, что она волнуется за него, считая, что виновата в его «смерти». Да уж, чувство вины, в конце концов, смогло одержать вверх. Скрываться долго он не мог, тем более видя то, насколько страдает самая дорогая львица в его жизни. Он виноват. Да, виноват. И теперь готов получить хоть еще сто таких пощечин. Он все поймет.        — Скажи, о чем ты думал, когда сделал это?! — львица снова рычит, но теперь пытается смягчиться и говорить спокойнее, что выходит у нее не очень хорошо. Все равно ярость побеждает в ее случае, — неужели, ты не видел, что ты делал со мной?! Ты не видел, насколько сильно я ощущаю чувство вины перед твоей, так называемой, смертью?!        — Видел, — лев подавленно усмехается, не испытывая в этой ситуации никакой радости. По крайней мере, он признался. Он отпустил с плеч этот камень. Он больше не мучает себя из-за того, что кто-то по его вине страдает, — и по этой причине я признался. Я не думал, что ты будешь страдать так сильно.        — Зачем… Дениз, зачем? Зачем?! — ее нижняя губа дрожит и кажется, что сейчас из глаз польются горячие слезы. К черту обещание! Она тоже живое существо. Она тоже имеет право на то, чтобы уединиться и поплакать.        Нависло гнетущее молчание, но длилось оно недолго. Очень недолго…        — Потому что я ничего не знал… , — Дениз опускает вниз глаза, почему-то не поменявшие серый на цвет на такой родной бирюзовый, похожий на цвет моря. Престолонаследник не смел глянуть на нее. Не смел соприкоснуться с ней взглядом, — я не знал, как ты отреагируешь. Я не знал, что ты ощутила после моей смерти. Ты могла и радоваться тому, что меня нет. Просто радоваться, но я и не думал, что все может быть иначе.        — И ты видел, что все и без того «иначе». Почему ты не раскрыл себя до этого? Почему не рассказал мне в тот день, как на небе появился твой призрак? Почему хотя бы не попробовал до этого заговорить со мной не под именем Сири, а под своим настоящим?        — Потому что, — внезапно он стал говорить тверже, сделал небольшой шаг вперед и оказавшись вплотную к темно-коричневой львице, — возможно, тебе надоест это от меня слышать, возможно, ты об этом узнала, но я любил тебя. Всегда любил. И я всегда пытался в первую очередь подумать о тебе, потому что любил тебя больше, чем кого-то еще.        В воздух взмыла лапа, на пальцах которых когти уже выпустились в полный рост, после чего блеснул очередной удар грома, от которого все вокруг снова на секунду стало белого цвета. Дениз не прижмурился, не отошел, даже не среагировал на это, только вознес зрачки наверх, спокойно смотря на лапу Жади. Нет, он не боялся. Вообще не боялся. Пусть она ударит его до смерти, ему все равно. Он заслужил. Он потерпит все, чтобы она успокоилась.        Как только лапа оказывается у щеки льва, кошка резко останавливается и смотрит на него полными безумия глазами, тяжело дыша и отходит назад. Будто что-то сыграло в ней не ту роль. Она передумала, но это не всегда хорошо. Видимо, сейчас будет что-то хуже, чем просто удар. Эмоциональный настрой был всегда хуже, чем физический, и кому как не им обоим об этом знать?        — Как ты можешь говорить, что любишь, меня после того, что сделал? — запрещая всем чувствам завладеть ею, Жади говорит это совершенно спокойно, а в голосе можно услышать лед, не дрогнувший и не разломавшийся ни разу.        Пока что.        Дениз не смеет ей ничего сказать, не смеет перечить, потому что понимает ее. Понимает, почему она так злится на него, и поэтому не мог с этим ничего сделать. Он даже не останавливает ее, когда львица оборачивается и бежит стремглав куда-то далеко, пытаясь где-то вдали от него выплеснуть все, от чего слышны тихие всхлипы, которые скоро переродятся в плачь. Это он довел ее до такого состояния. Он не признался раньше, заставляя ее многострадально провести целый год в небытии.        Жади всю трясло, а в зеленых глаз было все размыто от не дающих нормально дышать кристалликов слез. Она то и дело останавливалась, оборачиваясь назад и сквозь пелену дождя пыталась отыскать силуэт приближающегося принца, который пошел за ней вдогонку, но нет. Он где-то там, не смеющий приблизиться к ней. От этой мысли львице хотелось испариться сквозь землю, лечь и больше не встать. Никогда! Сколько же за ее жизнь было предателей?        Припав к влажной, мокрой земле, кошка зарылась головой в лапы и дрожала, беззвучно роняя слезы и боясь оглянуться. Жади не могла понять саму себя. В одно и то же время ей хотелось оттолкнуть его от себя, не видеть больше или вообще разорвать своими же лапами, но так же она боялась остаться без него. Не чувствовать рядом с собой его присутствие.        Но сейчас она никого не хотела видеть рядом с собой. Никого…        На раннем небе без какой-либо устали играло тысяча ярких красок, начиная с яркого, вырывающего глаза янтарного и заканчивался местами розовым цветом, а вдобавок еще и величественное, кровавого цвета зарево, искрящееся на этом цветном полотне из радужных оттенков. Безмятежно скрывающиеся огоньки палящего солнца украшали собой пейзаж. Погода решила резко смениться с холодных тонов на более теплые, хотя климат особо жарким или очень теплым назвать тоже нельзя. Все еще неприступно веяло недавней мерзлотой, а вчерашний ливень давал о себе напомнить уймой лужиц. В это раннее утро первых источником звуков были утренние птицы, пробудившиеся раньше всех, даже раньше солнца, и уже одаряющие джунгли своим звонким шебетом.        Львица услышала прорезающий уши звук и только дернула ухом, поморщившись во сне и перевернулась на другой бок, но это не помогало. Веки дрогнули, и нехотя она слегка приоткрыла глаза, оглядываясь по сторонам и лениво проводя темной кистью хвоста по земле. В голове туманом плавали осколки давнишних воспоминаний, которые никак не могли собраться в одно большое стекло и позволить ей все вспомнить. Оглянувшись и не застав рядом с собой никого, Жади несколько удивилась. Обычно, просыпаясь, она видит рядом с собой трех все еще спящих львов, а в лапах у нее сопит детеныш с темно-черной, как смоль, гривой. Сейчас же она одна среди заполненных густыми листьями, тропических деревьев и не вникает в происходящее.        Сон одолевал ее, но принцесса быстро справилась с ним и, привстав, потянулась во весь рост, тихо мурлыча от попадающих на нее лучей солнца. Внезапно послышался хруст костей и зеленоглазая поморщилась, после чего оглянула свои лапы и покачала головой. Тихо вздохнув и невмочь улыбнуться хотя бы немного, кошка глянула на лазурное, совсем немного серое, небо. Что-то, все же, порадовать ее может. Наконец-то нет дождей. Наконец-то Короли Прошлого даровали джунглям лучистое солнце, но Жади знала, что эта погода, скорее всего, нависла над этим место по ее вине. Предки не хотели видеть ее настолько далеко от земель прайда и, похоже, подобный климат будет преследовать все места, в которых она есть, пока она не вернется в родные земли.        В подсознание ударяет неожиданный вопрос, от которого она оглядывается по сторонам, пытаясь найти кое-что. А если точнее, то кое-кого.       «Где же Сири?»        И тут ответ сам собой ударяет ее, а фрагменты вчерашней ночи отображаются медленно, в виде черно-белого фильма, но так эффективно дают ответ на вопрос. Нет, Сири — фальшивка. Его не было, нет, и не будет, а она так и не научилась различать обычных львов от лицемеров, но… Что это за странное чувство, которое завладело ею? Почему-то она снова и снова думает, что с ним, со львом, сыгравшим на ее чувствах, ей было намного лучше. Быть может, он был прав, когда говорил, что после долгого расставания старые обиды сами собой улетучиваются? Пускай тогда он прикрывался этим незнакомцем, но он был прав.        Жади чувствует обиду. Невыносимую обиду. Ей казалось, что в первый раз всю жизнь она предана. Ее предал тот, кому она могла довериться, а желание быть с ним впивалось в нее мертвой хваткой сильнее. Она не могла от него отцепиться. Никак. Как бы она не старалась. Он сумел создать эту ловушку любви в виде паутины, в которую она сумела угодить.        Она вздрагивает, слыша за спиной шаги и догадывается, кому они могли принадлежать. Тихие, словно крадущиеся, вот только она уже смогла услышать их. Слышала, не реагировала. Все еще стояла спиной к нему и ожидала чего-то, но не могла понять, чего. А шаги все приближались, пока так и не стихли и в спину Жади не принялся ударять горячий воздух обжигающего дыхания.        Не сразу, но она поворачивается и внимательно изучает его изумрудного цвета глазами, пытаясь не упустить хотя бы малейшую деталь внешности. В утреннем свете легче было его распознать, чем в ночи. Вот и он, каким она его помнит еще в детстве и в подростковом возрасте. Шерсть кремово-бежевая, приятного цвета, под глазами черные пятна, расположенные в пять рядов каждый, и появившийся из ниоткуда шрамик на переносице, а грива огненно-черного цвета. Вот только глаза… Почему они не приобрели свой родной, бирюзовый цвет? Почему они стали такими чужими и холодными? Возможно, для того они чужие, а вот для Жади они те самые, и глядя в эти глаза, она видит того, с кем провела детство. Большую часть детства…        Оба боятся глянуть друг на друга после того, что случилось. У обоих в душе целый переполох чувств, который не нарисуешь ни одной кистью. Оба не знают, с чего начать разговор, утыкаясь куда-то в другую сторону. В одну минуту одной из них это молчание надоедает, и она решает его прервать.        — Это правда?        Дениз приподнимает голову, удивленно смотря на Жади и плохо понимает, что она имеет в виду. Или же не хочет понимать?        — Это правда, что ты любил меня?        Бежевый вздыхает и смотрит на нее уже более спокойным, будничным взглядом, но если присмотреться, то можно было увидеть промелькнувшую грусть.        — Всегда любил.        Жади смотрит не пойми куда, приподнимая брови, после чего утыкается в гриву льва и плачет, уже не стыдясь того, что ее могут услышать. Сероглазый вздрогнул от этого действия, но после проводит лапой по спине, пытаясь утешить, а потом приобнял ее, прижимая к себе. Наконец-то, ему позволено это. Ему позволено любить ее, не боясь этого говорить. Ему позволено видеть в ней ту, кто достойна его сердца.        — Мы пройдем эту преграду. Обещаю, — шепчет он ей на ухо, прижимая крепче к себе и обещает себе сидеть так до тех пор, пока не будет достаточно.        Темно-коричневая продолжает плакать, зарываясь глубже в гриву и не боясь, что ее застанут в таком положении. Да, она обещала себе не плакать. Обещала, еще будучи львенком, что больше никогда не прольет слез, но иногда это просто необходимо.