Под одеялом

Юра заорал от порога: — Я заме-орз! Как же я, сука, замерз! — и швырнул в Отабека пакетом с батоном, банкой кукурузы и тремя апельсинами. Потом, не расшнуровывая, стащил кеды. Кеды чавкнули, как лопнувший на болоте пузырь, Отабек быстро поставил пакет на тумбочку, развел руки, Юра влез на него, как кот, цепляясь за майку, и обнял ногами. Отабек придержал его под попу, прижал всего. Холодный, господи, прямо льда кусок. А носки мокрые! — Лужа, — сказал Юра на ухо, шмыгнул носом. — Лужам нельзя доверять ещё больше, чем людям. Я думал, она мелкая, а там сраное Каспийское море. Я мог утонуть, Отабек. Ты бы по мне скорбел? Отабек представил это и сказал себе не смеяться. Не смешно. Кошки боятся воды, ему, наверное, было страшно. Бедный мой мокрый тигренок. Юра кое-как, не слезая, снял и повесил куртку, обнял Отабека снова, спрятал холодный нос у его шеи, а дышал горячо. — В ванную? — спросил Отабек. — Не. И он понес Юру в комнату, вслепую стащил покрывало, надеясь, что кошка по-прежнему в кресле, а не перебралась на кровать, откинул одеяло и опустил Юру на простыню. Стащил, преодолевая сопротивление, шипение и ворчание: «хочешь, чтоб я околел?" футболку, расстегнул и сдернул прилипшие на коленках джинсы. Подумал про белье, но решил оставить пока, укрыл Юру до самого носа, всего, кроме ног, снял и бросил на пол сырые носки. А ступни ледяные! Юра страдальчески застонал из-под одеяла. Отабек скинул тапки, влез на кровать тоже, обнял стопы ладонями, помял заледеневшие пальцы. Юра застонал громче. — Я сдо-охну. — Нет, — сказал Отабек. В голове вертелось откуда-то «не в мою смену». Какие ещё смены, он тут бессменный, один, на страже Юриного здоровья и счастья. Он задрал майку, взялся за ступни крепче и прижал себе к животу. Как две креманки с мороженым. Юра дернулся, покатался с боку на бок, но освободиться не смог. — Ты это!.. Блин, да не надо! Холодно же! — Сейчас согреешься, — Отабек погладил щиколотки большими пальцами, уложил ладони на своды, подвинул вверх, на теплую кожу. — Я бы сам сходил. Он и хотел сам, но Юра сказал, чтобы теплолюбивые казахи сидели дома, охраняли кошку и заваривали чай, а он, как исконный русский, который может спать на снегу и при надобности забороть медведя, который вдруг может встретиться по дороге в магазин, пойдет и добудет им мамонта, в смысле хлеба. Аррр, я саблезубый тигр! И пошел. И вернулся через пятнадцать минут околевшим котенком. Юра утолокся, наконец, посопел, взбил подушку и стащил одеяло с лица, устроился поудобнее. Спросил строго: — Успел соскучиться? — Да, — ответил Отабек. Юрины ноги согревались, и уже не было чувства, что к животу прижаты два куска льда. Ноги у Юры маленькие, ещё меньше, чем у самого Отабека. И сам он ещё меньше, а Отабек уже привык быть ниже и меньше всех, очень странно было отвыкать. Юра иногда грозился: вот вымахаю и буду тебя на руках таскать. Отабек отвечал, что будет этого ждать и даже в шутку пытался повиснуть у него на шее, Юра громко возмущался. Не вырастет. Не настолько, чтобы Отабек не мог носить его, замерзшего, из прихожей в постель. Или в ванную, когда Юре ну очень лень идти самому. Отабек поднял его почти совсем уже теплые ноги ещё выше, на грудь, укрыл майкой, погладил через неё. Юра выдохнул и улыбнулся, развел колени, обхватил ими Отабека за бока, сжал и потянул вниз. Отабек нырнул под один конец одеяла и вынырнул из другого, у Юриных губ. Прижался, как после долгой разлуки. Восхитился в который раз: сам едва перестал дрожать, а рот горячий, поцеловать — как глоток сладкого чая сделать, только в тысячу раз лучше. Юра прижал ноги ему к пояснице, повозился, обнял за спину, потянул на себя так, что Отабек почти лег сверху, оперся на локти, чтобы совсем уж не задавить. — Ты как с подогревом, — заявил Юра. — Что, кусок солнца откусил, а? Отабек отвел ещё влажную челку ему со лба, поцеловал над бровями, переносицу, щеки и острый нос, и сказал прямо в рот, задевая губами губы: — Я от тебя не откусывал.