Под одеялом

— Опа! — сказал Юра. Голос в темноте послышался каким-то особенно звонким, Отабек непроизвольно улыбнулся, встал, подошел к окну: чернота. Доложил: — Темно везде. Соседние дома сплошь в черных окнах с контурами пластиковых рам походили на любимую Отабекову толстовку с белым квадратом спереди. — Пиздец, — заключил Юра, — это надолго, раз везде вырубило. От ветра? — Наверное. Часто такое бывает? — Нечасто. У меня свечка где-то была, надо поискать. Вдруг приспичит кое-куда. — Фонарик, — напомнил Отабек, — в телефоне есть. У меня нормально заряжен. Юра сказал: а, ну да. Они смотрели кино, даже не ужасы, чтобы вписаться в законы жанра, а приключенческую комедию, и вдруг всё потухло. — Ноут, — спросил Юра, — включить? У нас там было что-то на посмотреть. Хорошо родиться во времена развитой цивилизации, подумал Отабек. Живи они когда-нибудь, да хоть два века тому назад, только и осталось бы что лечь и обниматься под одеялом. — А может просто, — предложил вслух, сам удивился неверному голосу, прочистил горло, — ну, полежим. Юра сказал: о-о-о. Конечно! И уже сверкал глазами, избавляясь от штанов, зашуршал покрывалом, откинул его на пустое кресло и лег. — Ну где ты там? Отабек нырнул в пока не нагретое, и Юра сразу к нему приник, весь, коленки к коленкам, грудью к груди. Ткнулся губами в нос, хохотнул, нашел губы, оглушительно громко чмокнул, сказал: ой, извини. Отабек положил руку ему на спину, Юра устроился на подушке и дышал в лицо только что выпитым чаем. Глаза привыкли к темноте, хотя ни луны, ни звезд не было, всё заслоняли тучи, которые нагнал сегодняшний дикий ветер, оборвавший, по-видимому, провода. Юрино лицо белело близко-близко, Отабек подался вперед, потрогал губами щеку и скулу. Юра улыбнулся, и Отабек слегка на него подул, словно сдувал перышко. Юра засмеялся, схватил его за затылок и поцеловал, как следует, так, что всё задрожало внутри. — Ты не боишься темноты? — спросил Отабек. Юра выдохнул: — Я? Ты че! Ты че думаешь, я боюсь? Утешать меня улегся? Отабек поймал его, когда Юра уже почти надумал вскочить, притиснул, смеясь. — Я не боюсь, — сказал Юра. Отабек нашел его ухо губами, волосы попали в нос, он почесал его о наволочку и вышептал: — Я знаю. Ты мой бесстрашный тигр. Прикусил мочку. Юра низко зарычал, схватил под мышки, опрокинул и навалился сверху, прошипел опасно: — Издеваешься? — Нет. Никогда. Юра выпрямил спину и сидел теперь верхом, как на коне, у Отабека на бедрах. Его встрепанные волосы белели в темноте, как львиная грива. Он ткнул Отабеку пальцем в грудь и объявил: — Я ничего не боюсь. Любого загрызу. А ты боишься? Отабек подумал и сознался: — Боялся в детстве. Теперь нет. — А в детстве чего боялся? Мне деда говорил не бояться ничего, потому что ничего нет, всё то же, что днем, а остальное сам себе додумываешь. — Всякого боялся, особенно если старшие пугали. В туалет сбегать — целое страшное приключение. Потом перестал. Потому что правда ничего нет. Юра покачался, будто и в самом деле в седле, и лег Отабеку на грудь, словно пустил лошадь галопом и прижался к гриве. Шепнул в губы: — А ты уверен? — М? — Что ничего нет? Отабек взял его за бедра, прижал крепче, нащупал край одеяла и накрыл обоих, темнота стала ещё гуще. — Ты думаешь, есть? — Я думаю, есть много такого, что мало кто видит или что мало кому показывается. Кто знает, одни мы здесь сейчас или не одни. Ты никогда не вслушивался в темноту, Отабек? Все эти звуки, шорохи, откуда они? Днем их нет. Отабек согнул колени, подпер ими Юру под попу, Юра прижался ещё теснее. — И постоянно, — продолжал Юра, — то скрип, то стук, тихий-тихий. Ты говоришь себе, что это ветер, или соседи толкутся у холодильника, стены же картонные, но разве ты знаешь наверняка? Вдруг это совсем не то, что ты думаешь? Вдруг тебе было чего бояться, когда ты бежал маленький, чтобы отлить? Отабек слушал и покусывал губу, Юра то и дело срывался на зловещий шепот и сполз уже губами в самое ухо, рассказывая, как шныряют по ночной квартире всякие, кого нельзя увидеть при свете дня. И вот ты высовываешь ногу из-под одеяла и тут… Ноги коснулось что-то щекотное и гладкое, Отабек со сдавленным вскриком дернулся всем телом, едва успел схватить Юру за бока, чтобы не скинуть с себя, и в ту же секунду вспыхнул, ослепив, свет. На краю постели сидел невозмутимый кот и смотрел на них, как на дураков. Юра упал на спину и дрыгал ногами, заходясь хохотом, перемежая смех завываниями и всхлипами. Отабек, чувствуя, как горят от досады и неловкости уши, навалился сверху, прижал Юру к кровати, но сказать ничего не смог. Заразный смех уже забирался в горло, и всё, что Отабек мог, сцепить зубы, чтобы не захохотать ещё громче Юры, когда тот посерьезнел вдруг, освободил руки, взял ими Отабека за лицо и сказал: — Ничего не бойся со мной, понял? Отабек, смутившись, кивнул.