Под одеялом

Стриженые волоски оказались совершенно не колкими, скорее по-странному мягкими, и ещё издавали щекотный шуршащий звук, возвращаясь на место. Юра никогда не думал, что гладить ежик волос так приятно, ещё приятнее, чем запускать пальцы в длинные пряди. Провел по виску и ниже, за ухом, ещё раз, вслушался в уютное шелестение. — Ты спишь? Отабек промолчал. Он лежал на коленях у Юры, поджав ноги и сложив руки у живота, а Юра всё гладил его и гладил, не мог нагладиться. — Ну не спишь же, — сказал, не дождавшись ответа. — Не хочешь со мной говорить? — Не хочу вставать, — признался Отабек очень тихо, получилось так низко, что вибрация прошла Юре по коленкам, как мурлыканье. Ты мой большой черный кот, подумал Юра. Как я мечтал о таком, огромном, чтобы гладить, а он никуда не уходил бы, лежал на мне. — Я и не заставляю, — Юра погладил опять, прислушался к ощущению волосков под пальцами, — вставать. Лежи. Дальше за стриженным шли уже длинные волосы, густые, жестковатые. Юра зарылся в них и с наслаждением почесал макушку. По позвоночнику пробежала волна, когда Отабек застонал и, вытянув ноги, задрожал всем телом. — Я тебя ещё не отлежал? — спросил он, снова согнув колени, потому что иначе ноги упирались в подлокотник дивана. Вообще-то они оба запросто помещаются на нем в длину, но Юра сидит не у самого изголовья, потому что там лежал Пётя, а когда ушел — и захрустел кормом из кухни, словно разгрызал кости загнанной в саванне добычи — Отабек так хорошо лежал, что Юра не стал подвигаться. — Нет, — шепнул Юра, — не отлежал. А тебе не жестко? Наверняка его коленки — не самое мягкое место в мире, а Отабек терпит. — Мне очень, — Отабек подчеркнул с придыханием, — очень хорошо. Как никогда. Можно — ещё? Можно ли? Юра запустил все десять пальцев в эти черные волосы, и Отабек окончательно по нему растекся, как расплавленный солнцем шоколад. Солнца за окном не было, весь день то лило, то просто плотным строем ходили тучи, но на это настолько плевать, Юра вообще не помнил, когда ему было так плевать на что-нибудь. Отабек приехал, и они оба ещё не до конца уверились в том, что это не просто на выходные, не на неделю и даже не на целых двенадцать дней, максимум, который им удалось пробыть вместе, а насовсем. Навсегда. Свершилось. Юра сразу сказал: разбирай чемоданы, чтобы я их не видел. Чемодан, этот стильный баул, черный с серебряной ручкой, вечно всё портил, потому что каждый взгляд на него напоминал, кричал в уши: он уедет. Да, сейчас он лежит здесь, и ты можешь его погладить и почесать, и вы можете заняться любовью или поужинать вместе, и ты в любой момент можешь его поцеловать, но это закончится через три, два, один день. Сегодня. А дальше дорога в аэропорт. Юра с огромным удовольствием запихнул этот чемодан за шкаф, в компанию своего леопардового. Живите дружно. И они жили, вот уже пятый день. Юра по утрам боялся открыть глаза. Лежал и вслушивался, как Отабек сопит или шуршит, если уже проснулся, или возится в кухне, если уже встал. Отабек повернулся, лег на спину. Челка упала ему на лоб, и он из-за этого стал такой домашний, даже ещё домашнее, чем обычно, в футболке и спортивках. Юра потянулся зачесать эту челку, чтобы не лезла ему в глаза, но остановил руку на полпути. Потом всё-таки аккуратно отвел пальцами. — Я не сплю, — сказал Отабек, не открывая глаз. — Да я верю, — ответил со смешком Юра, — верю. Отабек улыбнулся едва-едва, самыми уголками губ. — Это я себе. Я не сплю, это правда ты, я ничего себе не придумываю. — Добавил через короткую паузу тихо-тихо: — Боюсь открывать глаза. Юра накрыл ладонью его щеку, колючая, к вечеру Юра исколется об неё весь. Провел большим пальцем вдоль короткого носа, по брови, по крутой скуле, вернулся вниз, чуть оттянул уголок рта. Расслабленные губы раскрылись. Юра наклонился и поцеловал переносицу, бровь, лоб. Отабек почти не дышал, лежал, замерев. Юра очертил пальцем нижнюю губу, склонился ещё ниже и вжался губами, плотно, влажно, напряг язык, провел им по кромке зубов, по кончику языка, дал Отабеку взять его губами. Забрал. Отабек потянулся следом своим, и Юра дал ему скользнуть себе рот. Отабек всё лежал с опущенными веками и чуть жмурился, ресницы дергались. Юра невольно улыбнулся, и Отабек сомкнул губы. — Что? — расстроился Юра. — Я не смеялся. Отабек неуверенно кивнул. На лбу проступила испарина, Юра вытер её и поцеловал тревожную складку. — Давай, — шепнул быстро, — рискни. И Отабек распахнул глаза, как человек, просыпающийся от кошмара с мыслью, что никакой это не кошмар. И улыбнулся так ясно, что Юра улыбнулся и сам, чувствуя, что даже щекам становится больно. Сказал тихонько: — Ты дома.