Под одеялом

Когда Отабек ложился, Юра уже спал. Он первым пошел в душ, забрался под одеяло и сказал, что ждет, играл в снежки на телефоне, а когда Отабек вернулся в комнату — уже сопел, обнимая подушку. Не свою, на своей он лежал, а Отабека подушку, конечно же. Отабек выключил свет, сел на край постели к Юре боком. Юра сопел ровно-ровно, потом вдруг дернул ногой. Как кот. Снится, наверное, сосиска или мышка, которую надо поймать, или наглая синица, усевшаяся на карниз. Или золотая медаль, и это не дерг ногой, а заход на аксель. Ну-ка, ну-ка. Под одеялом ощутимо, мощно, Отабек почувствовал прошедший через матрас импульс, натянулась стопа, будто опираясь на ребро, нога коротко шурхнула по простыне, и Юра замер, расслабился. — Молодец, — шепнул Отабек. — Даже во сне ты прыгаешь лучше всех. Юра резко вдохнул и обхватил подушку ещё крепче, прямо впился пальцами, как в самые пиковые моменты, а у Отабека потом синие пятна оставались на заднице, по пять штук с каждой стороны. Юра их зацеловывал, говорил, ну прости, ну что я за жопа такая, я так больше не буду. Отабек смеялся. Пальцы у Юры цепкие, как у лемура, и длинные, ему бы на фортепиано играть. Отабек взялся за угол подушки, Юра взялся тоже — за всю, придавил локтем. — Юр, — шепнул Отабек, пофыркивая от подступающего смеха, — это моя подушка, отдай. И жалко же будить. У него тяжелые дни. Лилия Барановская уезжает на две недели, Юра стонет, что она за оставшиеся три дня хочет выжать из него всё, поставить хореографию так, чтобы осталось только самостоятельно закрепить, до малейшего движения, до взмаха ресниц. Домой Юра приползал, не ныл и не смеялся, сразу шел отмокать в горячий душ. И тренировки на катке тоже не отменял никто. И спит он в эти дни крепко, как никогда. Отабек взялся за угол крепче, чтобы не выскользнуло, тихонько потянул. Юра заворчал, дернул ногой, уже не прыгая аксели, а лягаясь. Ну и кто, усмехнулся Отабек, из нас конь? У них вообще-то была дакимакура, Юра привез из Японии и спал с ней, пока Отабек ещё жил в Казахстане. Втроем с ней спать стало тесно, поэтому дакимакуру убрали в шкаф, а Юра норовил заграбастать по привычке то подушку Отабека, то край одеяла, так, что приходилось разматывать его, как капусту, чтобы укрыться самому. В ногу толкнулось мягкое, Отабек дернулся. Мягкое развернулось хвостом, потом опять мордой и заурчало, встало Отабеку лапами на колено. — Ну а тебе что понадобилось? Пётя изрек «мур» и боднулся, Отабек погладил между стоячих ушей. Другой рукой погладил рассыпанные по подушке волосы, мягкие и ещё чуть влажные, осторожно провел пальцами по макушке. Нет, я не хочу будить тебя, ты так сладко спишь, но и мне спать хочется страшно. Глаза закрываются. Пётя, ничего не добившись, если он чего-то хотел, вспрыгнул на кровать, протоптался по одеялу и лег у Юры в ногах. Поосторожнее там, подумал Отабек, он во сне прыжки отрабатывает, пинается, хотя ты, наверное, привычный, ты с ним давно, не то что я — только в мыслях. Если придираться к определениям — в мечтах. Однажды, ещё в Канаде, Джей-Джей и Изабелла затащили Отабека на кошачью выставку, серьезную, с кубками и медалями, от которых кошки воротили разных вариаций приплюснутости носы. Отабек нашел невских маскарадных, стал возле стенда и думал: у Юрия Плисецкого такой кот. Думал, что они чем-то особенные, раз Юрий Плисецкий выбрал именно такого. Конечно, он особенный, сказал Юра, когда Отабек однажды его об этом спросил. Юра тогда затащил Пётю на колени, потом взял под передние лапы, поднял к лицу и поцеловал в нос: «конечно, он особенный, я люблю его!». Особенный Пётя утолокся и затих. Юра тоже, утопив лицо в подушку наполовину. Отабек отвел челку ему со лба. Вообще-то он спит с краю, а Юра у стенки, потому что любитель ворочаться и может упасть. От перемены мест слагаемых, пробормотал Отабек, перелезая через Юрины ноги. Осторожно, чтобы не пнуть ни кота, ни Юру, подлез под одеяло. Юра подвинулся вперед, совсем налег на обхваченную подушку, а на его собственной освободилось место. Как раз для меня, подумал Отабек, зевая. Сунул руку вперед, положил её Юре на бок, взялся за теплый живот, живот от дыхания мерно ходил под ладонью. Юра напряг ногу, словно хотел пнуть Отабека в голень, но замер, расслабился и как-то совсем растекся у него под рукой. — Спокойной ночи, — сказал Отабек еле-еле. Вспомнил, уже сквозь сон, как безраздельно владел и кроватью, и одеялом, и подушкой, только не было тогда ни кота, ни Юры, а значит, не было ничего вообще. Ну и пошло оно к черту. Что ему, подушки для Юры жалко? Отабеку для Юры не жалко вообще ничего.