Под одеялом

Отабек влип в скайп, как муха в варенье — на весь вечер. Юбилей у тети, сорокалетие. Юра, стоя у Отабекова плеча, тоже её поздравил. Отабек знакомил их в третью, кажется, поездку Юры в Алматы, невежливо было бы не поздравить. А потом с Отабеком захотела поговорить бабушка, а потом дядя, а потом ещё какие-то родственники, и Юра уже перестал понимать, собрались они все поздравить именинницу или замучить Отабека расспросами как он поживает, как его тренировки и — главное! — остальная, вне катка, жизнь. Юра слился в кухню готовить суп. Потом, когда понял, что родственники не переводятся, отнес Отабеку чай и бутерброды. С монитора как раз смотрело строгое мужское лицо, так что Юра быстро пристроил возле колонки чашку с тарелкой, буркнул «здрасьте» и свалил обратно. Прислушался из коридора — Отабек говорил по-казахски. Согласные и буква «ы», и, может быть, он просит родню забрать его от ужасного Плисецкого, который уже вкрай замучил, пинается по ночам, а на днях вообще отнял подушку, и Отабеку не на чем было спать. Мужик с монитора отвечал тоже на казахском и строгим тоном. Ты кто вообще такой, возмутился про себя Юра, так с ним разговаривать? Ты не папа, папу я знаю, папа клевый. Он, когда Юра гостил у них какой-то, он уже сам не помнит в который, раз, пришел домой во внеурочное время, а они с Отабеком не слышали. Юра думал, конец всему, но папа ничего не сказал и вообще сидел на кухне в наушниках, обедал. Юра потом сказал: — Надо же, и никаких претензий. — По поводу? — спросил Отабек. — По поводу того, что я тебя обесчестил. Это надолго стало их внутренней шуткой. А с отцом Отабека отношения так и остались ровными, взаимовежливыми. Отца, кстати, Юра и не слышал вроде бы и вообще даже не понял, которая это юбилейная тетя, в смысле, кого из родителей сестра. Юра уже нарезал и отправил в бульон картошку, а Отабека всё не отпускали от вебки. Бедный мой, думал Юра. А с другой стороны — семья. Он как-то у Отабека спросил, сам тот прибыл в Питер к дяде Яше, или кто-то приехал с ним. Со многими приезжали родители, жили рядом или вообще не сдавали в сам лагерь жить, а просто возили на занятия. Юра не помнил мелкого Отабека, поэтому и не помнил, встречал ли его в столовке на ужине или возле душевых вечером. Может, он тоже жил отдельно, вон у него сколько родни, всяко было кому с ним отправиться, с будущей гордостью страны, которая ногу прямо задрать не могла. Но оказалось — нет. Просто привезли и оставили. И потом он тоже по всем Америкам с Канадами ездил сам. То есть с тренером, который за него, такого не-балетного, взялся. Тяжело ему было, без семьи. Привыкаешь же. Юре и то было тяжело. Хотелось звонить дедушке и выть. Но Юра выл в подушку и звонил только раз в день, отчитаться, что жив и старается, чтобы услышать «молодец, Юрочка, ты там не очень устал?», и ответить, что нет. А так хотелось домой!.. Когда появился, как снег на голову, Пётя, — реально снежок, в ладонь помещался, — все говорили: Юра, ты чокнулся, какой тебе кот, куда, что ты с ним делать будешь? Юра огрызался. Ничего вы все не понимаете. Просто кто-то уже вырос и подзабыл, каково это было — одним, а кто-то вообще не расставался с семьей, с дедушкой, который печет пирожки по воскресеньям и разрешает — только не очень много, Юрочка, — воровать из мисок начинку. Отабек не признается по нормальному, просто говорит «бывало тяжело», но ясно же всё, потому что Юра точно такой же. Был и есть. Но теперь им обоим легче, правда же, потому что это семья, с которой уже не придется расставаться: они двое и Пётя. И дедушка в Москве, и все эти дяди, тети, бабушки и деликатные папы. Не говоря о маме уже, мама у Отабека вообще обалденная. И ничего Отабеку не запрещали и не полоскали мозги, что как же так, сынок, мы надеялись, ты женишься и нарожаешь нам внуков. Даже спрашивали всегда, как у Юры дела, и следили за его выступлениями! Пришел Пётя, потерся о ноги и упал, обессиленный. — Чё ты актерствуешь? Ну пиздец, Пёть, полная миска! Не полная. Середина выедена и там, между хрустящих кусочков чуть-чуть проглядывает железное дно. Юра досыпал корма, Пётя мигом ожил. В семье не без… В смысле, мы любим близких, несмотря на тяжелый характер. — Что там, — спросил Юра, — мучают его ещё? Пётя хрустел кормом и не отвечал. Даже кота утомили. Решил, наверное, что в комнате много людей, раз голоса, и свалил, как Юра. Весь в папку! А Отабек терпеливый. Юру иногда дергает родня, какая-то там двоюродная сестра отца или кто-то вроде, он её даже и не помнит, поздравляет с днем рождения и победами, особенно с победами. Юра старается быть вежливым и свернуть разговор поскорей. Всем нужен призер, никому не нужен мальчик, которому наскребают с ночных подработок на приличные коньки и тренера. Это не семья. С семьей Юре не влом разговаривать. Он уже бросил в суп зелень, подождал, пока покипит и выключил газ под кастрюлей, когда понял, что не слышит из комнаты голосов. Снял фартук, переступил через уснувшего тут же у миски Пётю и пробрался в комнату, как ниндзя. Кресло, развернутое к двери, пустовало. Отабек лежал в странной позе, в которую можно упасть только смертельно устав, на минуточку: потом достану из-под себя руку, вытяну ногу и вообще встану, потому что не собираюсь спать. Юра подошел, убедился, что скайп выключен. Поднял вебку, чтобы смотрела в потолок. Он не параноик, но на всякий случай. Один тапок покачивался у Отабека на пальцах, Юра осторожно снял его, поставил возле кровати, поднял и нормально поставил его перевернутого собрата. Взял сложенную тут же, в ногах, махровую простыню, развернул с осторожностью, словно она могла зазвенеть или зашуршать. Осторожно, с ног, накрыл. Отабек дышал тихо-тихо, зажмурился вдруг, так, что ресницы слились в один черный контур, и пробормотал: — Спасибо, Юр. Я встану сейчас. Что-то меня умотали. — Лежи-лежи. Я там суп сварил, остынет как раз чуть-чуть, а то кипяток. Пришел возмущенный кухонным одиночеством Пётя, с коротким мявом забрался в кресло. Вот всё тебе, улыбнулся Юра, не так — с людьми плохо и без людей плохо. Поэтому когда находишь своих, тех самых, от которых не хочется убежать, свернуть разговор, отмазаться вежливостью, это настолько приятное чувство. Баланса. И спокойствия, конечно же. Юра скинул тапки и носки заодно. Подтянул ноги, забрался на кровать, Отабеку со спины, прижался животом к оттопыренной заднице, подлез под край простыни. — Уснем же так, — сказал Отабек и засопел. И отлично, подумал Юра.