Самый банальный роман

От резкого толчка в грудь Хенрика отбросило практически на середину маленькой старопланировочной кухни. Он перепуганно уставился на Тарьяй, который состроил какое-то страшное необъяснимое лицо, прорычал что-то нечленораздельное и отвернулся к столешнице. Ударил по ней кулаком. Не с размаху, но крепко. Только тогда Херик услышал за окном звуки сигналящей машины. Ах, да, они ж собирались к друзьям. Стоп, что? Тарья так взбесился из-за того что их прервали??? Кит в животе Холма сделал сальто (*всем известно, что в животах у людей живут киты. это не обсуждается) и тут же ухнул вниз. Нет. Не поэтому. Хенрик заметил, что его стояк призывно упирается в жёсткую джинсу. Ну, йобана... Вот и всё. Можно записываться на пятничные курсы "Как стать гетеро, если знаком с Тарьяй Сандвиком Му" и стирать из телефона его контакт. Нуууу… Это было предсказуемо. Или нет? Хенрик стоял и думал, насколько это могло выглядеть неуместным в столь странной ситуации. Молчаливая сгорбившаяся над столешницей спина Сандвика напрягала сильнее чем настырные гудки за окном. Холм не нашёл ничего лучшего чем нервно рассмеяться и сказать: - Пошли, а то сюда припрутся. «Что, блять? Что? А я не должен как-то успокоить его? Весь из себя Ловелас… Вообще, что говорят в таких случаях? Ты сейчас всё только усугубил. Можешь попрощаться с весёлыми выходными, придурок.» - думал лихорадочно Хенрик, собирая трясущимися руками одежду и сумки. Он не слышал, когда вышел Тарьяй.

* * *

Когда парни появились с вещами на улице, машина поприветствовала их сотрясающими грудь басами. Автомобиль стал похож клубную колонку: стекла вибрировали кажется вместе с корпусом, а открывать дверь салона расхотелось под страхом быть снесёнными звуковой волной. Тарьяй подумал, что это пошло. А потом подумал, что он, наверное, зануда. И всё же испытал облегчение, когда музыка залила грудную клетку изнутри и заглушила напряжение. Было очень странно наблюдать, как Холм беззаботно плюхнулся на сиденье и чмокнул в губы свою девушку. Теми же губами, которыми только что его целовал. Других губ у Хенрика не было. "Вот чёртова шлюхенция", зло подумал парень. "Хотя, что это я, в самом деле? Нет, это не ревность, просто... просто я зануда..." Тарьяй отвернулся к окну и постарался просто расслабиться, погрузившись полностью в одно из своих любимейших занятий - поездке в автомобиле. На заднем сиденье было, конечно, не так круто, как на переднем. И всё же ему думалось, что водить машину самостоятельно он бы не хотел. Весь кайф именно в том, чтобы откинуться в кресле и, не следя за дорогой, растворяться в проплывающих мимо видах, убаюкиваться мягкой качкой и прохладой из открытого окна, ни о чём не думать. Ему казалось, что он бы мог так ехать вечно. Когда едешь куда-то, то свои проблемы ты оставляешь там, откуда уехал, а те, к которым едешь ещё далеко. Пока едешь - нет прикреплённости к месту, ты ничей, ты неприкосновенен. Никто не подойдёт к тебе в троллейбусе и не начнёт напоминать, о том что ты должен срочно-высрочно выполнить свой полугодовой план в одну оставшуюся неделю. Пока ты едешь - ты никому ничего не должен.

* * *

К тому времени, когда машина пересекла черту города, Хенрик был готов выплюнуть из себя весь завтрак. Нет, его никогда не укачивало, но всегда тошнило от волнения. И сейчас его желудок просто скручивало от того, как же ему было паршиво. Паршиво смотреть, как беленькая ручка Леа листает для него фотографии со своей вчерашней фотосессии, паршиво видеть плотно сжатые губы Тарьяй и легкую морщинку, залёгшую между его пафосно-идеальными бровями, паршиво слышать гогот своих друзей, разошедшихся в предвкушении крышесносной ночной тусы. Холм дорвался до пива и постепенно стал забывать выдавливать из себя улыбки в ответ на рассказы девушки. Лея вспоминала, как уморительно было изображать на камеру желание, если фотограф – полнотелая женщина-карлик с пучком искусственных волос на голове. Хенрику нравилось, что у Леа чуть тяжеловатое лицо. Не абсолютно кукольное, а с изюминкой. И вообще во внешности людей он всегда искал именно неровность, за которую можно зацепиться глазом. Может, потому что в самом себе видел уйму этих "неровностей"? У него были ярко выражены клыки, и это смотрелось суперкруто. А вот собственные пухлые губы всегда казались ему нелепыми, хоть он и понимал, что узкие ему б не пошли. У Леи были пухлые щёчки и близко посаженные глаза. Если б её лицо было той же эльфийской худобы как и тело, то наверное выбор Хенрика никогда б на ней не остановился. Дело, конечно, не только во внешности. Но, согласитесь, чтобы завести с незнакомым человеком разговор, нужно, по крайней мере, им заинтересоваться. Она оказалась неглупой, спокойной и рассудительной. Нежной. "Удобной"... Они быстро нашли общий язык. Он сам предложил ей встречаться, и до сих пор из-за этого подумывал, что она не испытывает к нему никаких чувств, хотя её отношение к Хенрику было буквально безупречным. Он не разгадал её до сих пор, поэтому так отчаянно за неё цеплялся. И поэтому ему казалось, что он любит эту юную и свежую, как апрельский первоцвет, девочку лёгкой и ненавязчивой любовью. Но Тарьяй.... Тарьяй он страстно. безумно. почти безудержно. желал. Телом. Душой. Всем, что имелось. Казалось, каждый его мозговой импульс теперь настроен на сандвикволну. Желал так, что каждая минута, проведённая с ним рядом, вызывала в теле Хенрика явственно ощутимую физическую боль и одновременно пьянящее наслаждение, состояние эйфории как медицинский диагноз. Хенрик пил его, пожирал взглядом "неровности" его идеального давидовского лица. Да нет, что там, Микеланджело не удалось воплотить столь совершенную и порочную красоту, видимо фантазии не хватило или демографического антуража. Да, когда он разговаривал с Сандвиком первый раз, он лишь равнодушно отметил для себя: "пиздец красавчик". Но вскоре разглядел что у красавчика бывают мешки под глазами от недосыпа, причём очень странные, где-то в области скул, а его верхние зубы отступают друг от друга как минимум на миллиметр. "В стиле Лондона", вспомнил Хенрик дурацкий слэнг с какой-то старой рекламы. И вот тогда-то ему выбило все предохранители. Но и это было не всё. Точнее, это было не то.... Самой могущественной силой притяжения для Хенрика, с детства и по сей день, обладало одно единственное магическое слово: нельзя. "Нельзя курить и употреблять алкоголь?" Ха. Догадайтесь, кто первый в классе Хенрика долбанул травы? В пьяном состоянии, естественно. С девчонкой. Перед сексом. И после - тоже. Разумеется, первым человеком, прознавшим эту фишку, была Сив. Именно поэтому все лучшие книги в доме были под строжайшим запретом, да и чтение, в принципе, не поощрялось. Когда Хенке подрос, ему запретили крутиться на кухне, даже из лучших побуждений, якобы, помогая матери, он бил больше посуды, чем носил на стол. Естественно, с кухни мальчика было не выпиннуть, а тот день, когда он устроился помогать Сив в кафетерии, Хенрик посчитал апогеем своего непослушания. Иииии…. догадайтесь, кто стал самым примерным парнем после достижения совершеннолетия? Правильно. Это был самый натуральный экзистенциальный кризис. В 18 лет Хенрика накрыл жёсточайший депресняк. Всё было безвкусным и до ужаса правильным. Вот уж заставил понервничать мать. Нет, он не потерялся и не зачах, жажда жизни всегда бурлила в нём неиссякаемым ключом, но стал заметно тише, ровнее и задумчивее. Тасманский Дьявол остепенился и превратился в источающего секс и силу нордического Ловеласа. Он не нашёл для себя ничего лучшего, как смеяться над миром, особенно, когда хотелось плакать. Когда ничего в жизни больше не имело значения. Пока он не встретил Тарьяй. "Гомо-любовь? Как же ты сразу-то не догадался. - истерически сарказмировал про себя Хенрик, залипая втихаря на Тарьяй в общей комнате каста перед первыми съёмками. - Фааааак твой мозг, тебя и всю твою жизнь, конченный ты придурок... Не живётся ж твоей душеньке спокойно. Говорила мама, шило в жопе, как в воду глядела. Прости, мама."