Самый банальный роман

*В предыдущей главе*

- Я сделал что-то не так? - подал голос Тарьяй, выбрав самый естественный и необходимый для него вопрос на этот момент. - Почему? - глухо и не сразу ответил Холм. - Ну, не знаю. Как-то все быстренько смылись, не успел я и глазом моргнуть. Холм опять помедлил с ответом. Сверчки стрекотали в траве очень в тему и обстановку явно не разряжали. Лицо Хенрика было в тени. Тарьяй не разглядел его выражения, поэтому снова уставился на свои колени. - А разве не понятно? - опять же глухо отозвался Холм, - Труханы пошли в бассейне полоскать. Тарьяй сдавленно прыснул и закрыл лицо руками. Кончики ушей запульсировали от прилившей к ним крови. Минуту посидели в молчании. - Ну а ты, блять, что ж тогда не пошёл!!!???? - вдруг накинулся на Хенрика Тарьяй, подняв с ладоней уже полностью малиновое лицо. Хенрик даже не шелохнулся. - А я и в мокрых посижу. - чуть погодя откликнулся он. Сверчки эпично надрывались, старательно выводя аккомпанемент к ночной тишине, делая её... абсолютной.

* * *

- Ты не хочешь извиниться? - спросил Тарьяй спустя минуту, намереваясь высадить на Хенрика разрастающуюся в груди волну напряжения. Ему стало казаться, что набирающие амплитуду удары сердца раскачивают тело так, что это становится заметным. - Тогда тебе пришлось бы извиняться за сам факт твоего существования, - голос Холма становился всё жёстче, в нём стали проскальзывать металлические звенящие нотки. Тарьяй "задышал". Так мама всегда говорила, когда они с Тарьяй вступали в перепалку. Когда парень сжимал челюсти, из последних сил сдерживая своё волнение, или гнев, или расстройство, его тренированное сердце уже наворачивало такие обороты, что тело фактически совершало спринтерский забег и воздуха катастрофически не хватало. Грудь начинала ходить ходуном, а нос начинал сопеть так, что мама обязательно говорила: "Ну, чего задышал?" В этот момент всем становилось смешно и накал сходил на убыль. Но Хенрик не знал этой материнской хитрости. - Это всё бред! - выпалил Тарьяй. - Ты сам накрутил себя! Ты... просто впечатлительный! И... и это всё.. у тебя в голове! Это фантазия! Ты понимаешь, о чём я?! Было чертовски обидно. Обидно терять такого хорошего друга. Хорошего человека. И это придётся сделать, если Холм не уймёт свой мозг, или член, или задницу, или хрен знает что, короче главный думательный орган! Потому что продолжать так попросту нельзя. Почему нельзя? Потому что... Потому что Тарьяй чувствовал, что он не может дать Хенрику отпор. Холм поднялся и вышел из тени, упёрся ладонями в бёдра Тарьяй, который всё ещё сидел на высоченном стуле. Когда Сандвик поднял глаза на его лицо, весь гнев схлынул, и сразу стало холодно и жутко, словно с души содрали одежду вместе с кожей. Никогда ещё Тарьяй не чувствовал себя таким беспомощным и никчёмным. Хотя, может быть, в детстве, когда на его руках умирала кошка, сбитая машиной... Перед ним, сейчас, почти на его руках, умирала душа. Лицо Хенрика выглядело болезненно бледным, и даже тёплый свет садовых фонариков не оживлял цвета кожи, не отражался бликами в серых водянистых хрусталиках. Губы плотно сомкнутые, прекрасные и окаменевшие, застывшие, как у статуи, словно они никогда не растягивались в улыбке и не произносили ни слова. Судорожно сжатые скулы придавали лицу ещё большую худобу, натягивали кожу, прорисовывая челюстную кость. Это было лицо, способное убить. В предсмертной агонии, на последнем дыхании и бешеном адреналине растерзать руками всех своих... убийц. Тарьяй закрыл глаза. И приготовился к боли. От страха и напряжения позорно задрожали брови, веки и губы, как бы Сандвик ни пытался расслабить лицо. Он чувствовал эту режущую боль чужого сердца. Слепую ярость. И почти жаждал принять на себя весь обрушаемый гнев. Потому что больше ничем помогать не хотел. То есть, отказывался. "Пусть лучше бьёт. Хотя бы, отведёт душу." Под ресницами стало влажно. Тарьяй плотнее сомкнул веки, чтобы не проронить ни слезинки. Почему всё так паршиво? Несправедливо. Почему обязательно кто-нибудь страдает? Тарьяй не дождался избиения и наконец-то открыл глаза. Неизвестно, что прочитал на его лице Хенрик Холм, но он с усталой нежностью смотрел прямо в глаза мальчику, и в его собственных глазах тоже стояли слёзы. Он наклонился и мягко поцеловал Тарьяй сначала в один глаз, потом в другой, слизывая солёную влагу. Затем поцеловал в самый кончик носа. В скулу. Щеку. Шею. Тело Тарьяй отзывалось дрожью на каждое прикосновение. Из левого глаза всё-таки сорвалась по щеке горячая капля, которую тут же слизнули тёплые губы. - Нас могут увидеть, - неслушающимся, дрожащим голосом просипел Тарьяй. - Прости меня. Прости. - зашептал Холм еле слышно. Он взял лицо Тарьяй в ладони, повернул так, чтобы тот посмотрел на него. - Я только хочу, чтобы ты смеялся. Хочу смотреть на твою улыбку. Я больше никогда ничего не попрошу. Я просто хочу быть поблизости и видеть, когда ты смеёшься. Пожалуйста. Тарьяй заколотило крупной дрожью, как от нервной слабости после перенапряжения. Руки Хенрика сжали его плечи, будто забирая эту дрожь на себя или не отдавая в её объятия Тарьяй. - Не расстраивайся больше из-за меня. Это не то, чего я хочу. Я постараюсь держать себя в руках, окей? Я... Я иногда... Как будто в голове темнеет. В следующий раз, когда я почувствую это, я уйду. Обещаю. Хорошо? Сандвик медленно моргнул в знак согласия. Хенрик позволил себе улыбнуться, его руки скользнули с плеч Тарьяй за спину и заключили мальчика в тёплые примирительные объятия. Затем Хенрик отстранился, развернулся к Тарьяй спиной и, взяв парня ладонями под колени, сказал через плечо: - Залезай. Сандвик был готов уже на всё. На любой исход. Его только что не убили, не полили керосином, не расчленили, и не закопали под розами. Он соскользнул Хенрику на спину, обхватив за плечи и крепко сжав тонкую талию бедрами. Тазовые кости пребольно впивались в мышцы. Пришлось перенести основной вес на руки и поёрзать в поисках удобного положения. Шпала один раз чуть качнулся и уверенными шагами направился к дому. Тарьяй зарылся холодным носом в непослушные волосы Холма, с наслаждением наполнил лёгкие кисловатым запахом кожи и шампуня. Сейчас он чувствовал себя без зазрений совести капитулировавшим. Глупым. Слабым. Он совершенно не знал, как выживать в подобной эмоциональной мясорубке, если это будет происходить снова и снова. Если честно, люди никогда прежде не заставляли его испытывать столько эмоций одновременно. Особенно посторонние. Дома всё было ровно. Книжные герои цепляли редко. В театре всё было проще и понятнее. Влюблённости были поверхностными. Да и сейчас это не было похоже на влюблённость. Это было похоже на какой-то конченый распиздец. Просто мешанина противоречивых чувств вместе с перемолотой требухой болталась где-то в брюшной полости. Кажется, Тарьяй срочно требовалось медицинское вмешательство. И психиатрическое. И его, как раненного, несли в кровать. Нёс человек, который знал, что делать, и всё у него было под контролем. Прям, какое-то обострение хронического инфантилизма. Хенрик замедлил шаг, проходя через дверной проём, чтобы Тарьяй пригнулся. Музыку уже убавили. Какая-то парочка зависала в гостиной на диване. Кажется, они были очень увлечены, и на парней никто даже не обернулся. На кухне кто-то гремел посудой. Остальные, наверное, ушли к соседям. Хенрик направился к лестнице. Тарьяй слегка запаниковал и заболтал ногами. - Хенке, - осторожно запротестовал он, - Хееен-кееее! Может, я сам? Это... Как его... - Сандвик истерически хохотнул, - Ножками?.. - Ты меня оскорбляешь, - совсем беззлобно ответил Хенрик, - весим мы практически одинаково. - Вот уж пиздёж, Хенке, без обид, - зашипел ему на ухо Тарьяй. Не дав Сандвику вставить ещё хоть слово протеста, Хенрик с маху шагнул через ступень чуть закрученной двухмаршевой лестницы. Дерево удивлённо заскрипело под его ногой. - Так тебя растак, Холм!!! - ругался Таряй, в ужасе вытаращившись на ступени, пролетающие внизу, - Вот только спусти меня, вот ты получишь!!! Хенрик остановился на середине второго марша перевести дух. Он подкинул Тарьяй повыше на спине и шагнул снова. Вот тут-то его и повело, потому что Сандвик вдруг увидел как ступеньки поплыли вверх. - ТВОЮ-Ж!.. - заорал парень, вскидывая руки, и уцепился за обвязку проёма. Холм подтянулся за перила, наклонился, чтобы Тарьяй снова ухватился за него, и преодолел последние ступени. - Если бы мы упали, я бы сломал позвоночник, а ты разбил бы башку, кретин! - рычал Тарьяй и лягал Холма по ногам. - Не ёрзай, - серьёзным тоном отрезал Хенрик, так что Тарьяй сразу усёк в чём дело и притих. - Ты сам вечно... - Хенрик осёкся и молча зашагал дольше по тёмному коридору. Толкнул дверь в какую-то комнату. Внутри тоже было темно, только через окно пробирался с улицы ослабевший фонарный свет. Тарьяй наконец-то соизволили отпустить на пол. Они стояли в маленькой комнате, буквально забитой мебелью. По крайней мере так казалось после просторного оформления нижних комнат. Здесь было пузатое кресло, компьютерный двухэтажный столик, заставленный цветочными горшками, кровать, узкий шкаф и ещё один чем-то заваленный стол. На полу валялись сумки, среди которых Тарьяй признал свою. - Нужно разложить тебе кресло, - тихо сказал Хенрик. Тарьяй и впрямь почувствовал, что готов свалиться с ног. Запах ополаскивателя от постельного белья оповестил о том, что приключения окончены. Опять эти приступы инфантильности... Как же они приятны порой... Тарьяй вылез из одежды, забрался в разложенное кресло и с блаженством вытянулся во весь рост. Больше всего сейчас хотелось ни о чём не думать, отпустить всё. Тяжесть угловатого тела Холма приятно навалилась сбоку. Тарьяй подвинулся. - Ты будешь спать здесь? - спокойно спросил он. Скорее, чтобы выслушать положительный ответ, а не чтобы возмутиться. - Полежу немного, - сказал Хенрик, зарываясь носом в затылок Тарьяй, - а потом на кровать уйду. Там Леа спит. Тарьяй забросил руку Холма на себя и обхватил её покрепче. Всё снова было так, как должно быть.