Самый банальный роман

Скажем так, утро выдалось не самым добрым. Тарьяй подскочил на кресле от невероятного шума и ужаса, сводящего мозги. Что-то орало. Визжало. Хрипело. Так, что закладывало уши. Тарьяй метался по креслу с вытаращенными глазами, пытаясь определить источник шума или хотя бы понять, на этом ли он свете или уже в преисподней? В наказание за свои сны. А сны сегодня были беспросветно пидорскими. На дисплее чьего-то телефона горел экран. Но звук исходил не из телефона. А из ебаных колонок, стоявших на полу. Стёкла дребезжали. В белых керамических горшках тряслись цветы. У Тарьяй с космической скоростью дохли нервные клетки. Бледная жилистая рука вытряхнулась из вороха одеял на кровати, нащупала телефон и, тренькнув по экрану, прекратила экзекуцию. Там же, на полу, эта рука осталась спать. Ошарашенный Тарьяй ещё немного посидел в оцепенении, но, так как на него никто не смотрел и выпендриваться не имело смысла, вскоре вылез из постели, натянул джинсы и побрёл на поиски ванной комнаты. Голова была свежей. Что в общем-то редко бывает после таких... насыщенных ночей. И на душе было как-то... как-то не обычно. Не привычно. Наполненно. Тарьяй пытался разложить по полочкам все события вечеринки, спускаясь, освежившимся и одетым, на первый этаж. Оказалось, что уже половина первого. Народ постепенно расшевеливался и расползался по каким-то своим делам. Со двора раздавались мужские голоса. Две девушки собирали раскиданные диванные подушки и сгребали мусор со столиков. На кухне Румен с Маррит вяло жевали тосты. Тарьяй полез по шкафам в поисках кофейного зерна. - Ты остаёшься здесь? - спросил Румен. - Эммм... Не знаю, - замешкался парень. Он был тут третьим гостем и даже не поинтересовался вчера планами Хенрика на субботу. Да, Хенрика. Как бы, получалось, что сейчас Тарьяй зависел именно от него, а не от хозяина дома. Вообще, он любил вечеринки, но исключительно в кругу друзей. И этот круг был у него намного, намного уже, чем у Холма. Или же, тот называл "друзьями" всех, с кем только познакомился. В общем, Тарьяй никогда не мог понять, как можно иметь с т о л ь к о "друзей". Даже присутствие Марит вот сейчас не давало почувствовать себя свободно и почесать языком со своим другом. - Что ищешь? - раздался голос позади. Это был тот парень, который вчера вел игру. - Кофе. Парень открыл нужный шкафчик и протянул Тарьяй банку с молотым зерном. - С машиной справишься? - спросил он. - Эээ. Да. Да, конечно. - Гард. - парень протянул ему руку, - Если будет что-то нужно, обращайся, я тут за главного. - Ооо, - замялся Тарьяй, - хорошо. Кажется, в своих снах сегодня он проебал весь лексикон и в обновлённый мозг занёс только необходимейшие предлоги и междометия. - Мы с парнями собирались в Skatehall, там сегодня турнир. А после восьми покататься дадут. Ты не увлекаешься? - Неа. Я по футболу... - прогудел Тарьяй в открытую коробку с молоком, так как пытался понять, прокисло оно или нет. - А. Ну да, я слышал. Ну, короче, не скучайте тут тогда. - Гард задумчиво постучал костяшками кулака по столу, оглядел кухню и, не найдя больше тем для разговора, махнул всем на прощание. Кофемашина мерно загудела. Марит шмыгала носом, а Румен каждый раз смотрел на неё при этом, но ничего не говорил. - Вы остаётесь? - спросил Тарьяй молчаливую парочку. - Мне нужно домой, - после некоторой паузы, будто виновато, ответила Марит, - кажется, я простудилась. Видимо, вчерашние водные процедуры в соседском бассейне не пошли ей на пользу. - Значит, мне нужно её отвозить, - недовольно добавил Румен, - Если будет совсем скучно - звони. И парень как-то слегка прищурился, вглядываясь в лицо Тарьяй. Сандвик знал этот взгляд. Знал и не любил. Поэтому он просто кивнул и сосредоточился на своей тарелке с хлопьями. Когда звук отъезжающих с парковки автомобилей окончательно удалился и стало так тихо, что в гостиной оглушительно затикали часы, Тарьяй почувствовал себя так легко, будто парил в полуметре над полом. Непроизвольная улыбка заиграла на его губах. Тарьяй вышел на террасу. Небо было затянуто многообещающей непроницаемой пеленой, ещё о большем говорил тёплый порывистый ветер, натягивающий провода и треплющий макушки сосен. Будет дождь. Сильный, восхитительный дождь. Охрененная погода. Нет, серьёзно, это самая лучшая погода - преддверие грозы. Воздух пропитан электричеством, как... Хаха! Как в первый день съёмок постельной сцены в отеле... Тарьяй вышел на улочку и зашагал, вдыхая всей грудью влажный, сладковатый, напитанный озоном воздух. Игривый настрой природы передавался его настроению. Ветер завывал в проводах, выводя хромой напев. Тарьяй остановился, прислушиваясь. И правда, если добавлять пропадающие нотки, то получается мелодия. Офигеть. Никогда раньше такого не замечал... - подумал парень. Лицо охладили первые, мелкие, как пшено, капли приближающегося дождя. Тарьяй развернулся и направился к дому. Ему стало интересно, сколько ещё в доме осталось людей. Но проверять не было желания. Поэтому Тарьяй постоял немного под навесом со стороны внутреннего двора, глядя, как капли дождя отскакивают от тугой обивки барного стула. Затем, решил, что, наверное, для мебели не полезно мокнуть под дождём и затащил все оставленные на газоне стулья в прихожую. Довольный своим утренним душем, он даже не стал менять мокрую белую футболку, только вытер лицо полотенцем и зачесал пальцами назад мокрые волосы. Постоял перед зеркалом. Подмигнул себе. Поржал с этого. Ухмыльнулся отражению, произнёс, встав в позу: "Хочу от тебя детей, красавчик". Опять же по приколу. Разумеется. И в следующий же момент сбросил это с себя, посерьёзнел, будто получил команду переиграть сцену. Усталым взглядом окинул пустую гостиную. Перебрал пальцами все книги в небольшом узком шкафчике, пощёлкал пультом перед внушительной плазмой, но, скривившись, выключил. В конце концов, не найдя себе применения, Тарьяй забрался на обтянутый грубой серой тканью диван и залип на капли, стекающие по стеклам большого окна. Со второго этажа еле слышно доносилась музыка. Хенрик такое не слушает, значит в доме ещё кто-то есть. Второй час, сколько можно дрыхнуть? Или Холм впал в кому, или они там с Леа кувыркаются. Тарьяй поборол желание подняться и изобразить, что ему чертовски что-то понадобилось в своей сумке. Где твоя гордость, Му? Либо Холм гей, либо ебаная "творческая личность". Но он не гей. Потому что он с Леа. И, кажется, они отлично ладят друг с другом. Он просто попался на удочку Джулии, как и миллионы парней и девушек по всему миру. Он влюбился в любовь, поверил в сказку, создаваемую им же самим и всей съёмочной группой на площадке. Или не на удочку Джулии, а в ловушку мирового фандома. По логике этих "миллионов", мы просто обязаны (вот усраться-не поддаться), обязаны! втюхаться друг в друга, и вставлять друг-другу по самые гланды за каждым углом. И логика их при этом весьма убедительна и аргументирована. Словно съёмки закончились, а игра продолжается. Я больше не чувствую, что принадлежу сам себе. Будто теперь моя жизнь принадлежит тому огромному "намерению", которое сформировали фанаты вокруг нашей с ним дружбы. Будто эта концентрированная сила управляет нашими действиями, желаниями... Вселенская провокация. Я не могу идти на поводу у неё. Я должен сопротивляться, должен слышать себя и отличать правду от наваждения. Я не попадусь в эту ловушку. Незаметно для себя, Тарьяй задремал под эти мысли и под тихое бормотание дождя. Его разбудил звон посуды. На кухне мелькала родная тощая спина в тёмной мятой футболке. Тарьяй лениво наблюдал как двигаются костлявые локти и ходят под тканью лопатки, пока Хенрик резал хлеб. - Сбавь температуру, мне жарковато с твоего взгляда, - не оборачиваясь крикнул с кухни Холм. Тарьяй вытаращил глаза. Да что эта шпала о себе возомнила! Но уже открыв было рот, чтобы выразить праведное возмущение, Тарьяй вдруг его закрыл. Ведь Холм оказался прав. Может, он на удачу крикнул. И тем не менее угадал. Поэтому, выгораживать себя сейчас было бы слишком подло, хотя бы, перед самим собой. Поэтому, Тарьяй промолчал. Что автоматически подтвердило для Холма его шаманские догадки, если исключить тот вариант, что Тарьяй спал и не слышал. А Тарьяй не спал. И всё слышал. И Холм об этом знал, потому что он уже залез на диван в ноги Сандвика, удерживая в руках чашку с кофе и тарелку с тостом. Его глаза смеялись, да так подъёбски, что хотелось врезать пяткой по этому самодовольному ебалу. Божественной красоты ебалу. Хенрик вытянул ноги, укладываясь поудобнее, засунул носок одной ступни под задницу Тарьяй, чтобы согреть холодные пальцы, другую ногу согнул и уложил на ногу друга. Сандвик парировал взгляд Холма ледяным непроницаемым взглядом. - Как спалось? - как можно язвительнее спросил Тарьяй. Во-первых эта хрень утром на телефоне Холма чуть не вынесла Сандвика на тот свет. Во-вторых, уже три часа дня и скорее всего... Да, не важно. - Al dente, - заулыбался Хенрик. Тарьяй опустил взгляд типа "да уж!", многозначительно вскинув брови. - Что это было? - спросил он, будто Холм сам должен был догадаться, что именно Тарьяй имеет сейчас в виду. Хенрик замер с недожёванным тостом во рту, как испуганное животное, видимо, припоминая все свои грехи за последние сутки и боясь угадать "не тот". - Ты... Ты про мой будильник, наверно? - неуверенно спросил он. Брови Тарьяй снова полезли на лоб, даже не отдохнув от предыдущего захода. - Ммм, ну, как видишь, даже он меня разбудить не смог, - Хенрик шкодно заулыбался. - Извини. Я совсем забыл снять его. Несколько минут провели в молчании, под жующие звуки и тиканье часов. - Леа не заболела? - спросил Тарьяй, - Она тоже купалась вчера? - Эм... Не знаю, - Хенрик неопределённо повёл плечами, - Она уехала рано утром. Ей завтра нужно быть в Стокгольме... Там ещё нужно какие-то бумаги собрать, вещи... Я ей поражаюсь. В смысле... я не думал, что она поедет сюда, чтобы подрываться в такую рань, но она всё-таки решила приехать. Тарьяй почувствовал, как терпкое чувство стыда и омерзения к себе зашевелилось у него где-то в ямочке под кадыком. Ладно. Теперь я придурок. Официально. Но это ничего больше не значит. Или значит? Ревность. Значит ли это, что есть и чувст... кхем... ну. В смысле. Вообще, что значит "чувства"? Ну, это... это как желание разделить себя с кем-то, разделить каждое мгновение. Облегчить свою жизнь в два раза, а затем в два раза усложнить. Вообще, странно, что люди стремятся к таким зависимостям... Связывают себя. Делят пополам. Словно не хотят ходить цельными. Или они уже изначально ходят половинками. Хаха. Люди-половинки. Прикол. Это же инвалидность первой степени можно официально оформить на душу. Так, о чём это я? О "любви", типа... Да? Это огромная степень доверия. Открыть кому-то свою душу - это многократно круче, чем раздеться до гола на школьном дворе. И секс туда же. Доверить своё тело... с самых непредвиденных ракурсов... Вот он чистый секс: откровение. Что-то такое, что может узнать о тебе только один человек и никто больше. Откровение - это, например, лицо во время оргазма. Которое увидели вчера человек двадцать... Блять. Нет, плохой пример. Но сейчас вот не так-то легко представить его лицо в такой момент, представить то, чего никогда не видел. И всё равно. Остановлюсь всё-таки на том, что секс в отношениях - это нежность и выражение доверия. А не животные потрахушки с затуманенным мозгом. Холм ткнул Тарьяй носком свободной ноги во внутреннюю часть бедра. - О чём думаешь? Я вижу мысли в твоих зрачках, как в телесуфлёре. Но отсюда мелковато, никак не разберу. - Ты дохера смешной. Хенрик зашёлся в голос, откинувшись на подлокотник. Чтобы не придавать значимости затягивающемуся ответу, Тарьяй попробовал что-нибудь наскоро придумать, но кроме самых остротрепещущих тем последних суток ничего в голову не шло. - Я... думал о том, что с некоторых пор меня стали напрягать твои развлечения. Хенрик нахмурился. - Говоришь как Леа. Её тоном. - он сполз пониже на диване, устроив свою ступню почти на паху Тарьяй и отвернулся к окну, - Как баба мне выписал, короче. Тарьяй почувствовал, что краснеет. - В смысле, блин! - вспылил он, торопясь оправдать свой обновляющийся оттенок лица, - А тебя всё устраивает!? Я не могу расслабиться с тобой рядом, хотя два дня назад всё было абсолютно по-другому! А что изменилось? А нихера! Просто Его Величеству Холму захотелось разнообразия! Хенрик замер с театрально вытаращенными глазами, вжавшись затылком в подлокотник. - Миледи, да вы с утра не в духе? Тогда, Вам показан спокойный променад и чашка ромашкового чая. - Пошёл на хуй, Холм. Я серьёзен как никогда. Ты думаешь, всё так просто? Парни, девушки - не важно? Ты, может, тайно сменил гражданство? Да, нахрен гражданство! Планету!? Ты с какой, вообще, луны свалился!? - Тарьяй чувствовал, как его несёт, и, при том, совсем не в ту степь, в которую он намеревался вести, но остановиться всё никак не получалось, - Это всё очень мило, нежности, запретная любовь, бла-бла. Но ты не вступишь в отношения с парнем. Женщины притягивают мужчин тем, что они устроены по другому. И физически, и психологически - они, как закрытая книга. Ты действительно представляешь, что значит переспать буквально... с самим собой? Омерзительный междусобойчик... Какой в этом интерес? Хенрик с еле заметной улыбкой выслушивал эту тираду, отвернув голову к окну и чуть прищурившись, как сонный кот. - Представляю ли я? - неторопливо, чуть с хрипотцой, протянул он и "по-исаковски" облизнул верхнюю губу, - Я бы... Я бы обвёл языком каждую твою мышцу. На руках. На ногах. Спине. Груди. Я бы покрыл отметинами твою шею. Ключицы. Живот. Я бы вылизал твой член до стерильной чистоты. Я бы вытрахивал тебя языком до тех пор, пока не опустошил бы твои яица настолько, что ты на неделю бы забыл о потрахушках. И не смог бы представить, что может быть что-то круче секса со мной. Дождь принялся по новой накрапывать в стекло, постепенно ускоряя темп. Хенрик по-прежнему смотрел в окно, но на его губах теперь открыто играла довольнейшая ухмылка. А его стопа мягко и ненавязчиво лежала на распирающем паху Тарьяй. Блять. О чем я там думал только что? Секс - это нежность? Да. Но блять. Хенрик развернул лицо к Тарьяй и сучиным победным взглядом вжегся Тарьяй прямо за хрусталики, в самую в роговицу. Это не он в ловушке влияния. А я. В ловушке сопротивления влиянию. И аутсайдер я. Снова я. На шаг позади. - Не вздумай шевелить ногой, мудила, - прошипел Сандвик, из последних сил сопротивляясь желанию сигануть с дивана и позорно сделать ноги. - Иначе что? - Иначе я её тебе сломаю. Хенрик разулыбался ещё шире. - Не сомневаюсь. Я даже догадываюсь, ч е м. Если расстегнуть ширинку... И Хенрик ликующе взвыл, закрываясь руками от Тарьяй, который в одно мгновение, собравшись как пружина, отскочил от Холма на несколько сантиметров, вскочил на корточки и сиганул вперёд, целясь вытянутыми руками прямо Хенрику в горло. Хохоча и посильно отбиваясь от цепких пальцев, Холм обхватил Тарьяй длиннющими ногами и, пыхтя от напряжения, зажал его руки в своих. - Банальщина, - просипел Хенрик в красное лицо Тарьяй. - Что!? - закипел тот с новым остервенением. - Ну, знаешь... Когда подростком хочешь полапать девушку, там, подругу... То начинаешь с ней возиться, типа драться... - Пошёл НАХРЕН!!! - истерически забился Тарьяй в паутине из замкнувшихся конечностях Холма. Хенрик подождал, пока парень устанет дёргаться и заглянул под его растрёпанную, упавшую на лоб чёлку. - Ну же, - тихо сказал он. - Что, "ну же"? - прошипел Сандвик и ещё немного, на пробу, подёргался. Руки стали затекать. - Ну? - Хенрик сделал движение головой, словно носом хотел поддеть подбородок Тарьяй. - Ты даёшь слово? - пропыхтел Тарьяй. - Какое слово? - пришла очередь Холма не понимать. - Исполнить все свои угрозы, - процедил Тарьяй как можно более наглым тоном. - Можем начать прямо сейчас. Тарьяй поджал губы. Что, как минимум, свидетельствовало о небольшом паническом приступе. - Думай быстрее, - попытался вернуть его внимание Холм, - у меня уже яица звенят. - Я чувствую, - улыбнулся наконец-то Тарьяй. Хенрик поднял голову, вытянул шею, выпрашивая поцелуй. Тарьяй без раздумий закрыл глаза и поцеловал тёплые шершавые губы, окунаясь в толщу белого шума, давящего на перепонки и поглощающего все звуки вокруг. Но блаженное оглушение продлилось не долго. Горячий, мокрый, пошлый, как самые потаённые фантазии, язык мазнул по зубам Тарьяй, с жаждой принялся тереться о нёбо, отправляя в мозг развратнейшие посылы, которые рикошетом вернулись по позвоночнику в пах мощнейшим электрическим импульсом. Тарьяй дёрнулся, протестующе замычал, но отпрянуть не смог - Хенрик крепко цапнул его за верхнюю губу, расплываясь в довольной улыбке, вжался бедрами в шевельнувшийся под тканью член, крепче сомкнул захват паучьми ногами. Тарьяй зажмурил глаза, его руки мелко дрожали от напряжения. Как дышал Хенрик, держа на своей груди почти весь вес спортивного юношеского тела - одному Богу известно. Сандвик чувствовал, как с астрономической скоростью контроль над телом ускользал от него. Да пошло оно... - только и мелькнуло в его голове. И "оно пошло"... Тарьяй вжался гудящим от напряжения членом в пах Холма, ощутил рядом столь же готового к бою "соседа", двинулся бёдрами вперёд и вверх, поджимая таз, как одуревший от похоти пёс. - Оххх, блять... - выдохнул Холм, откинув голову на диван. И остервенело выдернул свои руки из затёкших пут, притянул за голову Тарьяй, впился в него горячими губами, лишая напрочь кислорода и остаточных признаков самообладания. Тарьяй сполз руками на диван, снимая вес с груди Хенрика и приподнимаясь, чтобы пропустить его руки к ширинке. Холм рванул ремень из пряжки, в одно движение расстегнул пуговицу (хоть бы не вырвал), вжикнул молнией и жадно накрыл ладонью пульсирующий член, сжал его через намокшую ткань трусов, нежно и крепко огладил горяченную головку. Тарьяй не вытерпел и застонал, не разжимая челюстей. Губы Хенрика раскрылись, веки задрожали, мутный, дезориентированный взгляд нашёл точку опоры на заалевших, тоже раскрывшихся для вдоха губах Тарьяй. Хенрик бережно оттянул большими пальцами резинку трусов, обходя ей чувствительную головку, запустил руку в жаркое нутро кожи и ткани, собирая пальцами паутинки щедро растрачиваемой смазки, накрыл головку ладонью, сложив её "чашечкой" так, чтобы пальцы укладывались на ствол вдоль по обхвату члена. Тарьяй как-то сдавленно заскулил и толкнулся в "чашечку", задрожав всем телом под многочисленными, снующими по телу разрядами. Хенрика и самого трясло, а драма в его собственных штанах разворачивалась с такой отчаянной самостоятельностью, что, наверное, там уже сформировало все права суверенное государство и подписывалась местная конституция. Хенрик размазал всю собранную смазку по оголившейся нежнейшей головке, со знанием дела подтянул крайнюю плоть, крепко обхватил длинными тонкими пальцами и задвигал рукой, акцентируя нажим на нужных местах. Тарьяй практически в планке нависал над Хенриком, подаваясь на носках вперёд всем корпусом, чтобы Хонк мог удобнее развернуть руку. Подавляемый утробный стон чередовался с шипением и рваными вдохами, хлюпающими, обжигающими слух звуками. Звуками уединения... Когда дыхание Тарьяй замерло и стало почти неосязаемым на губах, а сам он весь напрягся и вытянулся как струна, готовая лопнуть, Хенрик перехватил удобнее крайнюю плоть и задвигал рукой с бешеной скоростью. Захлебнувшийся вздох известил о накатывающей волне и член запульсировал, забился в сжатых пальцах, выплёскиваясь прямо на тёмную футболку, добавляя глубокомысленных мазков к бездарному абстрактному рисунку на ней. Хенрику показалось, что Тарьяй зарыдал, обмякнув и грохнувшись на него всем телом в следующую секунду. То есть, он издал какой-то сдавленный вопль подбитого зверя, отчаянный, горько-солёный. Всхлипнул, зарывшись лицом в диван за плечом Холма. Затих, редко вздрагивая от уходящего электричества. Дождь равнодушно настукивал в стекло свой колыбельный ритм. Хенрик обнял Тарьяй руками и ногами, затягивая его как куколка в кокон из своих конечностей. - Банальщина, - неразборчиво прогудел Тарьяй в диван спустя минуту. Грудь Холма мелко затряслась от смеха, раскачивая на себе обессиленное, поверженное тело.