Through deep waters

Год близился к концу, а удобный случай всё не желал подворачиваться. И вот — высшие силы подали Персивалю Грэйвсу знак. Скоропостижно скончалась одинокая двоюродная тётушка Розмари. Её разум отбыл в мир иной парой лет ранее, поэтому многочисленная родня хором вздохнула с облегчением вместо того чтобы облачиться в траур. Персиваль был единственным, кто вызвался отправиться в покосившийся дом, где без попечения остались тринадцать кошек и две совы. Под благовидным предлогом взял два отгула, из которых на дела похоронные и наследственные извёл от силы пару часов. Пообщался с гоблинами из банка, вручил чек добродушной соседке, взявшейся распорядиться тётушкиным зверинцем. Остальное время посвятил подготовке к операции. Гриндевальд прибыл накануне, спустя неделю с последней короткой встречи. Он продолжал метаться между Европой и Америкой, силился поспеть и тут, и там. Персиваль не брался судить, насколько у него получалось управляться с делами на родине, но заокеанские планы оставались далеки от завершения. Был риск не успеть. — Неверно, — то ли приговор, то ли диагноз. Грэйвс в очередной раз покачал головой, наблюдая, как двойник пересекает комнату от одного угла к другому. Даже если наслать слепоту на весь Департамент, подчинённые определят подмену по одному лишь незнакомому стуку каблуков, от которого холодок не побежит по позвоночнику. — Пока приучаетесь к походке, выдумайте пару ответов на вопрос, почему Вы спите на ходу. Человек с его лицом закатил глаза, развернулся, раскинул в стороны руки в немом вопросе: «Что опять?». Он был весь негодование. Эта картина — тоже не из тех, какие Персиваль привык видеть в зеркале. — Вы спешите на совещание по коридорам аврората, Геллерт, а не по Центральному парку в послеобеденный час прогуливаетесь. Репетиция затягивалась. Гриндевальд переигрывал. Вышагивал, словно поверх паркета залили ледовый каток, совершал десятки лишних движений, ломал образ человека с посекундным расписанием, шипел что-то на немецком, отборный мат, должно быть. Несмотря на все воспоминания, которые аврор великодушно передал сообщнику, в том до сих пор было слишком много индивидуальности, которую не спрятать за оборотным зельем и вспомогательными чарами. Магия могла изменить цвет волос и замаскировать бельмо на глазу, но не искоренить позёрство и вычурность во всём. Быстрее всего Геллерт выучился ставить на бумагах подпись Грэйвса: резкий размашистый росчерк, движения руки, схожие с пассами палочкой. Читать отчёты гость из Европы явно не собирался, но хотя бы видимость работы поддержать требовалось. Подчинённые, привыкшие к тому, что начальник не допускает просчётов, ничего не заподозрят. Вдобавок, особо важные дела Персиваль собирался изучать самостоятельно, чтобы скоротать время. С колдовством тоже было всё в порядке. Несмотря на соперничество между школами чародейства и волшебства по всему миру, детей учили одному и тому же, немного разбегаясь в методах. Общеупотребительные заклинания отрабатывались до автоматизма. Магическая энергия становилась инструментом, а колдовство — навыком. Сложно было признать, но Геллерт достиг больших успехов в освоении заклинаний, чем сам Персиваль. Ему легко давалась невербальная магия любого уровня, он знал проклятья и сглазы, с которыми Департамент никогда не сталкивался. Под маской Грэйвса Гриндевальду придётся сдерживаться, зато не нужно учить его ничему новому. Была и загвоздка. Палочка Персиваля поддалась чужой руке не с первой попытки — пыталась подкинуть неприятных сюрпризов, искрила, дымилась. Наблюдать было потешно, право, как глядеть через стеклянную витрину за потугами продавца подобрать чего-нибудь для очередного малолетнего посетителя. Пришлось потрудиться, чтобы не рассмеяться перед Геллертом, разрушив установившиеся между ними доброжелательные отношения. У хозяина палочке нравилось больше. Они отлично сработались за минувшие десятилетия, прошли огни и воды. Будь Персиваль сентиментальным, назвал бы происходящее предательством. Но он не был. Или думал, что не был. Пришлось убить пару дней, чтобы найти подход. Когда в последний понедельник сентября чужое заклинание — примитивная Алохомора — впервые сработало безупречно, Грэйвс ощутил утрату, вставшую в горле вместо слов одобрения. С палочкой расставаться было сложнее, чем с лицом. Что-то подсказывало, что в руки истинного владельца она больше никогда не вернётся. Ещё одна жертва ради общего блага. Как бы то ни было, в тот день Персиваль уверовал в то, что план может сработать, а потом они начали отрабатывать мимику, походку, повадки… и всё полетело баргесту под хвост. Подолгу сносить неудачи у Гриндевальда не выходило. В растрёпанных чувствах он совершал больше ошибок, начинал злиться, сыпать колкостями, сверкать глазами. Ему было невыносимо терпеть поучения, сказанные без тени насмешки тем самым будничным тоном, который не удавалось в точности скопировать. Вопреки злости и раздражению, Геллерт не сдавался. Позволял учить себя так, как реальный Грэйвс мог и умел. Столь похвальное упорство должно было рано или поздно привести к успеху. Персиваль предпочёл бы первый вариант. Не в этот раз. И без того никудышная актёрская игра снова превращалась в грубую гротескную пародию. Как ещё назвать это похабное похлопывание по плечу, адресованное невидимой госпоже Президенту?.. — Неверно, — повторял Персиваль, склоняя голову, морщась, сводя брови, трогая переносицу. — Хуже некуда. Подобные фамильярности с Серафиной чреваты разжалованием в патрульные. Если, конечно, Вы собираетесь искать обскура по подворотням лично, то… — Вам бы в цирке работать, Персиваль, — в тоне созвучного собственному голоса столько желчи, что хватило бы на то, чтобы затопить пару кварталов Нью-Йорка. — Дрессировщиком. Может, возьмётесь за кнут? — Не могу сказать того же о Вас, Геллерт, — вздохнул аврор. Отняв открытую ладонь от лица, пригласил широким жестом на новый круг по комнате. — Вы плохо поддаётесь дрессировке и тратите время. Гриндевальд в своей манере поставил перед собой практически невыполнимую цель — за пару десятков дней, разбросанных по нескольким месяцам, стать другим человеком. Заметным, со связями и определённой репутацией. Персиваль предлагал обойтись лицом одного из своих подручных. Подобрал несколько кандидатур, не желторотиков, со стажем, без семьи, мутных и скрытных типов, небольшим переменам в поведении которых никто бы не удивился, но куда там… Поставивший Европу на уши бунтарь не желал довольствоваться малым, прикидываться пешкой и выжидать на задворках, пока не настанет черёд его выхода на сцену. Стоило признать, что Гриндевальд был великим человеком. Его амбиции громадны настолько, чтобы застилать зрение и обманывать слух. Ему не откажешь в алчном стремлении к собственным идеалам, он упорен сверх меры. Сильнейшие заклинания не вызывают у него проблем, он не боится сложных решений. Хороший оратор, неутомимый спорщик, опасный противник… и никудышный актёр, твердолобо не признающий отсутствия у себя хотя бы одного из мыслимых талантов. Это неугасающее стремление покрасоваться и погромче заявить о себе могло обернуться грандиозным провалом. Персиваль перерос эту дурь в первые годы службы. Для этого потребовалось вылезти из культурных домов, интеллигентных компаний и уютных кабинетов, чтобы окунуться в дерьмо по самые уши, проплавать в нём вплоть до последнего повышения, а затем отмыться, убив уйму сил. У Геллерта не было времени на прохождение такой школы. Хуже того, Гриндевальд не верил, что ошибётся. Вёл себя так, будто обскури уже у него в руках, а Европа пала, пока он обворожительно и победоносно улыбается с первой полосы «Daily Prophet» и ещё сотни европейских газет. Глава аврората держался подальше от этой утопии. Персиваль, как всякий человек, привыкший не делать не подумав, сомневался. Геллерт, как всякий фанатик, от подобных терзаний был избавлен. — Одиннадцатый час, — Грэйвс взглянул на часы, — не желаете прерваться? — Уже сдаётесь? Мы только начали, — европеец безэмоционально рассмеялся, хлопнул в ладоши и опять приосанился, пытаясь повторить то, как оригинал держит спину. Получил одобрительный кивок. Внешние различия проистекали из внутренних. В начале личного знакомства казалось, что у Грэйвса и Гриндевальда схожие взгляды на мир и представления об общем благе. Оба видели проблемы и признавали, что медлить дольше смерти подобно. Оба сошлись на том, что реформы ничем не помогут. Нужна встряска, толчок, который разрушит то, что обветшало, и освободит место для нового строительства. Привалившись к подоконнику, Геллерт курил и рассказывал о том, какой видит жизнь волшебников десять-двадцать лет спустя, а Персиваль пробегал глазами по отчёту, время от времени согласно кивая. Никому не придётся скрываться. Не-маги будут вынуждены принять существование магии и подчиниться тем правилам, которые установят сильнейшие. В прошлом останутся запреты, Статут о секретности и другие пережитки ушедших эпох. Никакого Нового Салема. Никаких детей-волшебников, даже сквибов, страшащихся поднять взгляд в присутствии магоненавистников. Равенство среди равных. Справедливое распределение ролей. Это не миф, это — будущее. То, каким оно станет, если прекратить прятаться и начать действовать. Геллерт говорил складно, вдохновенно. Приводил примеры спасённых свободой судеб в европейских странах. Нахваливал своих соратников, вынуждая ждать скорого знакомства с ними. Хотелось верить, за ним следуя, чтобы однажды встать вровень. Персиваль возвращался в юность, он снова ощущал себя как в те годы, когда мог часами спорить с другими студентами Ильверморни в дискуссионном клубе, когда ещё не устал биться в глухие и безучастные стены, не погряз в бумажной рутине. Он снова горел возможностью изменить что-то в мире. Грэйвс ждал, что за красивыми общими фразами последует конкретика, но время шло, а ничего не менялось. Европеец пренебрежительно отмахивался от вопросов о том, что сделает после свержения Министерства магии или Конгресса, с чего начнёт наведение порядка. Это ребячество выводило Грэйвса из себя, прямо как во время первого разговора. Сделавшись не международным преступником, а правителем, Гриндевальд рассчитывал, что всё устроится само. Полагался на своих многочисленных последователей, которым, кажется, доверял. Не собирался останавливать революцию на паре стран, грезил о пламени свободы, которое прокатится по всему миру, оставив пепел, на котором со временем прорастут побеги идеального общества. Так и вскрылись различия. То, что Персиваль принимал за браваду, было истиной, прикрытой за громкими речами. Нет, Гриндевальду не стать тем лидером, за которого Грэйвс согласился бы отдать жизнь без промедления. Да и не дело это — отдавать такую власть в руки одного. Должна произойти смена магической элиты — и только. Втайне от соратника Грэйвс думал, что станет делать, когда пути разойдутся. Складывать огромную головоломку начал с ближайших событий, разумно рассудив, что без этого ничего не выйдет. Не нужно было быть прирождённым прорицателем, чтобы понять — Геллерт облажается. Ему не успеть отыскать в Нью-Йорке ребёнка с живой тьмой под сердцем, самообладание закончится раньше. Разбитый спешкой и неизбежностью неудачи, он не сумеет играть роль до конца и уйти тихо, не наделав шума. Поднимется переполох, который спугнёт обскури и заставит выдать себя. Грэйвс будет следить за приютом со стороны и точно заметит, когда это произойдёт. Пока Гриндевальд будет под следствием, обскуром Персиваль займётся лично. Вывезет, проведёт основные опыты, попытается наладить контакт. Окончательно решит, какую можно извлечь пользу. Это сыграет ему на руку, когда настанет день начать большую игру и выйти из тени. — Вы не гвозди в пол ногами заколачиваете, Геллерт! Себя не жалеете, так пощадите хотя бы туфли и паркет. Персиваль уже бросил гиблое дело наблюдения за потугами европейца. Изучал новостную хронику и раздел некрологов «New York Ghost», мысленно отмечая просчёты подчинённых. Слушал шаги. Что дальше? МАКУСА не в том положении, чтобы удержать Гриндевальда. После войны в штате поубавилось людей старой закалки, на которых могли ровняться молодые, зато освободились вакантные места на всех уровнях. Эта волна подхватила не только аврора средней руки Персиваля Грэйвса, но и многих других. Не приходилось удивляться, принимая на службу по безупречной рекомендации из Ильверморни то возомнивших себя спасителями мира тихонь, то потерявшихся в жизни охотников за солидным жалованием, то ещё какой сброд. Пропасть между магической аристократией и рядовыми служаками росла. Первые не желали слушать последних, всегда используя Персиваля в качестве переговорщика. Последние травили кабацкие шуточки про первых, злорадствовали в дни громких отставок, только что вслед не плевали. Конгресс утопал в бумагах: полевая работа в какой-то момент стала считаться грязной, примитивной и тупой, требующей обоснования на пяти листах по предварительно утверждённой форме. Верхи позабыли о том, каково это — марать руки. Низы потеряли идею и стали пешками, совершающими ходы лишь в чьих-то руках, без приказа способные лишь занимать своё место, пока фигура противника не подберётся на расстояние удара и не разнесёт на куски одним взмахом меча. Самозванец может допустить просчёт и попасть под арест, но лазейка найдётся. Какой-нибудь Джон Смит поленится перестраховаться и наложить пару-тройку лишних охранных чар просто потому, что ему плевать на то, чем он занимается. Останется лишь выйти в открытую дверь. В Америке беглецу будет нечего делать, что бы он ни говорил, его главная цель — Европа. Следовательно, двигаться стоило туда. Может пройти месяц, даже полгода, но в конечном итоге тёмный маг вырвется. К тому времени Грэйвс будет ожидать в Британии вместе с обскуром… и план перейдёт в основную фазу. Оставалось управиться с подготовкой. Едва Гриндевальда закроют за решёткой и оплетут сотней защитных чар, как начнутся поиски. Нужно заранее выйти на человека, который поможет с документами и билетами на лайнер. На двоих. Потом постепенно и в разных местах заказать второй гардероб, собрать комплект необходимых вещей на первое время — имеющееся имущество останется в доме, чтобы запутать следы. Там же будет фальшивое тело. Грэйвса не объявят погибшим и не прекратят преследовать до тех пор, пока не найдут труп. Благо, в Нью-Йорке хватало нищих неизлечимых больных, готовых поскорее умереть под оборотным зельем за содержание для детей или престарелых родителей. Персиваль уже подписал несколько распоряжений о переводе, убрав подальше особо наблюдательных и сообразительных подчинённых и Тину Голдштейн. Несмотря на благие помыслы и неиссякаемый энтузиазм, Порпентина, увы, была простушкой. Ей бы книжки детские писать, а не за преступниками по подворотням бегать. А вот её сестрица Куинни — та ещё штучка, палец в рот не клади. Чтобы оставить на отдалении вторую, начать следовало с первой. Пока Тина будет перебирать бумажки на новом месте, Геллерт Гриндевальд на посту директора Департамента магического правопорядка инициирует внутреннее расследование. Это оправдает его повышенное внимание к приюту «Вторых Салемцев». Порпентина Голдштейн окажется под угрозой пойти под трибунал. Вряд ли успокоится, но не будет мелькать в окрестностях кабинета начальства, особенно — вместе с младшенькой обманчиво безобидной бестией. И самое главное — Грэйвсу придётся какое-то время обходиться без идеальной палочки, поскольку её конфискуют и отправят в хранилище изъятых артефактов до выяснения обстоятельств. Нужно было убедить Геллерта на днях спровадить подручных обнести какой-нибудь приличный магазин. Обычный налёт, рядовое ограбление с непременной облавой. Пусть возьмут десяток-другой палочек, в числе которых будет та, которая подойдёт Персивалю. Нескольких шестёрок можно пустить в расход — нью-йоркские улицы только тише станут. — Вот! — Зашелестела небрежно смятая газета. Персиваль услышал то, чего очень ждал. — Сейчас было точно. — Хвала Мерлину, — Геллерт задержался у дальней стены. Стоял спиной у зеркала, прикрыв глаза. В отражении лица двойника виделась знакомая усталость, темнеющая в морщинах на лбу и под глазами. До тех пор, пока линия губ не изогнулась в кривой полуулыбке, можно было говорить о неотличимом сходстве оригинала и двойника. — Успеваю. Мы успеваем. Значит, я увижусь с ним через две недели, — подал голос самозванец. С Криденсом. Грэйвс помнил, что у Гриндевальда архиважные дела за океаном, что приступить к поискам обскура он сможет не ранее упомянутой даты. Аврорская слежка за раздатчиком листовок уже была снята, ничто не мешало начать претворение плана в жизнь. Несмотря на кажущуюся со стороны недалёкость, Криденс был наблюдательным и отнюдь не глупым. Без этих качеств он банально не выжил бы среди магоненавистников. Стоит лишь втереться в доверие — и из мальчишки получится идеальный информатор. Было лишь одно обстоятельство против — то, кем был Криденс Бэрбоун. Его влажный взгляд, исполосованные ладони и то немое искреннее восхищение, которое врезалось в память. Мало ли было за годы службы попавших в беду юнцов и девиц? С расквашенными губами и переломанными носами в подвалах спикизи, с палочкой в окаменевших руках над телами жестоких родителей или насильников, в зачарованных клетках на задворках экзотических борделей… Они бросались к Персивалю за утешением и спасением то в ноги, то на шею, а он брезгливо отступал, отдёргивал руку, сплавлял звонкоголосых пташек с надломленными крыльями членам группы захвата или напрямую — чистильщикам. За каждым проблемным подростком была жизнь и история, но ни одного, ни одну не хотелось слушать, никто не запомнился ни в лицо, ни по имени дольше, чем было открыто дело. Кроме одного. Для Криденса Бэрбоуна было бы лучше, если бы судьба развела их с Персивалем Грэйвсом. Он сильный, несмотря на кажущуюся ломкость. Научился выживать у «Вторых Салемцев», среди тех, кто его ненавидел и презирал. Не наложил на себя руки, не предпринял попытку сбежать. В этой броне, сплетённой из шрамов и приобретённой глухоты к оскорблениям, было мало брешей. Зато если лишишь мальчика брони — он станет податливым, как глина. Сам скинет свои щиты, как только поймёт, что больше не нужно быть сильным, что можно хоть ненадолго освободиться от тяжкой ноши. Эта уязвимость поможет Геллерту Гриндевальду обнаружить обскура, но… выживет ли Криденс, оставшись нагим в своём мире, доверху засыпанном битым стеклом? — Чем мне завлечь его, Персиваль? Пообещать ему освобождение от матушки-садистки? Образование? Деньги? Что? Что-то внутри не велело говорить, предлагало опять пожалеть мальчишку. Это был бы честный, но ошибочный выбор. «Малая жертва ради наших великих целей», — в ответ на любые сомнения убеждал европеец. Хорошенько поразмыслив, Грэйвс был вынужден согласиться. Да, судьба паренька с листовками складывалась трагично, но благодаря добытой информации сотни тысяч других вздохнут с облегчением и заживут счастливо. Если не тронется умом и не повесится в своей приютской каморке, Криденс сможет увидеть рассвет лучшего мира и станет его частью. Персиваль был готов оказать протекцию юноше в качестве благодарности за содействие, когда всё уляжется. Несмотря на отсутствие таланта к магии, Бэрбоуна будут почитать, как героя революции. Его мечта — найти себе место в волшебном мире? В таком случае, неизбежную боль можно принять как плату за её исполнение. — Пообещайте магию. Это точно сработает. Будьте добры, ласковы. Утешьте его. Прикормите надеждой. Дайте побыть слабым. Вы поймёте… почувствуете, когда мальчишка заглотит наживку. Затем убедите, что он совершает хороший поступок, что помогает несчастному и напуганному ребёнку. Продемонстрируйте, что Вы — тот, кто способен и готов спасти и обскура, и того, кто помог его отыскать. Умение вовремя пойти на сделку — ключевое для любого аврора. Особенно если речь идёт о сделке с собственной совестью. — А теперь давайте закрепим успехи или встреча не состоится. Повторим, — не дожидаясь ответа, Грэйвс вновь отгородился от Гриндевальда газетной стеной. Ему расхотелось продолжать разговор.