Through deep waters

Силуэт, затянутый в чёрное полотно, вертикальной чертой рассекал низкое пасмурное небо. Без края, без берега — океан трогал ткань, но не утягивал в пучину. Криденсу стало не по себе, он огляделся в надежде обнаружить лодку или плот, но ничего не было, ног не было; остался один рваный плотный угольный туман. Минутой раньше был незнакомый дом, в котором никогда не приходилось бывать. Видение, а не сцена из прошлого. Такое Бэрбоун точно запомнил бы. Трещали поленья в камине, гроза билась в оконные стёкла. На широкой кровати, кто-то — не похоже, что впервые — целовал Криденса в губы. Чужая ладонь закрывала глаза, но и без этого юноша не осмелился бы взглянуть на того, кто рядом — сгорел бы, не то со стыда, не то от жара, поднимавшегося от низа живота. Грехопадение оказалось приторно сладким, забило патокой рот, не дав произнести ни слова. Испуг обращался эйфорией. Криденс не понимал, как очутился в этом месте, но не хотел возвращаться в свою прежнюю жизнь. — Запомни меня. Мы не увидимся больше, — зашептал мужчина хрипло, горько, прощаясь в губы между поцелуями; от него несло алкоголем, щёку кололо щетиной, — башня заберёт тебя. Слова о расставании резанули душу, тисками сдавили колотящееся сердце. «Башня? Какая башня?» — хотел спросить Криденс, ухватив мужчину за руку, но там, где она должна была быть, её не оказалось — лишь пустой рукав сорочки. Запаниковав, Бэрбоун заметался на простынях, чтобы вывернуться и посмотреть, что случилось, но чужое тепло тут же пропало, растаяло в океанском бризе. Он и не заметил, что окна остались закрыты и целы. Распластался на постели, теряя вдохи и выдохи, и глядел невидящим взглядом в невероятно высокий потолок. Слушал, долго и мучительно ждал, что скрипнет дверь, что послышится родной — чей? — голос, спросит, о чём был очередной дурной сон. — Останьтесь… останьтесь… — Криденс понял, что не дождётся. Хотел позвать по имени, но задохнулся нагнавшим одиночеством и осознанием предательства, захлебнулся слезами, солёной морской водой. Мир накренился, линия горизонта завалилась влево. Стало темно. Бэрбоун понял, что тонет вовсе не в перине. Сердце болело так, что хотелось окончить всё: впустить воду в лёгкие и тихо отправиться на дно. Вместо этого незримая сила выдернула из воды. Силуэт никуда не переместился, лишь только двинул плечом, подзывая. Что-то подхватило и понесло вперёд вопреки желанию, медленно и неостановимо. Велело следовать и не противиться. Было не за что уцепиться, вода пополам с сухим песком струилась сквозь ставшие бесплотными пальцы, оставляя без всякой опоры. Под водой… было что-то… шевелилось, притягивая полный испуга взгляд. Рыба? Наверняка. Что же ещё? Просто морские твари, потревоженные присутствием чужака. Эта вонь — невыносимый рыночный смрад гниющих под солнцем потрохов — тоже от них. Когда-то Бэрбоун верил в то, что океан пахнет свежестью свободы и вольного ветра, но он ошибался… в который раз ошибался. — Пойдешь ли ты через глубокие воды — Я буду с тобой, — читал по памяти Криденс. Те же слова он повторял себе каждое утро, отправляясь в городскую толпу. Те же слова твердил, возвращаясь в фальшивую семью. С теми же словами засыпал, отправляясь в мир ночных кошмаров. — Станешь переходить бурные потоки — они тебя не захлестнут. Нечто — Бог или скорее Дьявол — слышало. Оно хранило Криденса Бэрбоуна уже семнадцать лет. Вот и сейчас океан не разверзся и не поглотил юношу, а позволил скользить по наклонённой относительно линии горизонта водной глади, как по прочному льду. Ближе и ближе к силуэту, затянутому в чёрное. Дальше и дальше от всего, что за спиной. Ощущение опасности отступало, сменяясь смирением. Криденс так и не достиг цели, замер, устремив взгляд вверх, где вдруг разверзлось небо. Серость отторгла бетонные плиты, разбитые, как глиняные черепки, и многотонные балки, переломленные пополам, как тонкие прутики. Парализованный немым ужасом, юноша наблюдал, как океан принимает обломки, скалясь ребристыми волнами, выбрасывая брызги и пену. Облако строительной пыли оседало к воде вулканическим пеплом, а Криденс гадал, бывают ли вулканы посреди океана. Почему так знакомо? Вот же — окно дома напротив приюта, где жила добрая старушка, что иногда улыбалась раздатчику листовок. Вот фонарь, у которого женщина с приятным румяным лицом — чья-то любящая мама — отдала ему горячие пирожки с яблоками. Вот стена шкафа для мётел, где он ещё мальчиком прятался от гнева Ма… Сморгнув, Криденс увидел не одну стену, а всю кладовую целиком. Света чуть, всего и только, что пара лучей, проникающих сквозь дверные щели. Одежда сухая. Где-то на втором этаже — шаги близкой кары за разбитое блюдце. Страшно до того, что с места не двинуться, но дети помогали. Сотни, тысячи детей, чьи маленькие холодные ладошки лежали на плечах и спине, обнимали за пояс, цеплялись за карманы короткого пиджачка и заплатанные брючины. И как все они поместились в тёмной каморке, где и одному не двинуться, чтобы не поднять шум?.. Почему в носу стоит запах тухлой рыбы, а в ушах грохочет шторм? Кто-то всё ближе к двери, к двери, которой нет, а есть грязная лужа в узком проулке, лужа, вместившая в себя океан и остатки воспоминаний. В трёх минутах от дома. В одной минуте бегом. Всего ничего. Почти добрался. Дети помогут, и тогда… — Я тебе не враль какой, сэр! Сказками не торгую! Обещался найти пацана — вон твой пацан. Не кто-то из приютских. Не Ма. Незнакомый взрослый. Какой-то чудак, обычный зевака. Мало ли их на улицах? Постоит, посмотрит, головой покачает, да пойдёт своей дорогой. Если повезёт, даже не станет звать патрульных. Оставит собираться с силами, чтобы сделать последний рывок и добраться домой. — Это его черномазые отделали, сэр, зуб даю! А я тебе ещё два года назад говорил — наступи им на яйца, пусть убираются из наших городов. Эй-эй, сэр, палочку-то опусти! Я не со зла и не чтоб президентшу кольнуть! Забылся, дурак, каюсь! Узкая тень скользнула по стене, вытянулась и устремилась вверх по кладке. Шумный человек пятился от угрозы, пока не оказался в опасной близости от полуобморочного юноши. — Ни хрена себе! — обернувшись, чтобы не оступиться, он отскочил как ошпаренный. Тьма зашипела, прибив Криденса к земле сильнее. Дышать стало невозможно. Ещё немного — и затрещали бы рёбра. Клочья срывались с плеч и спины, чёрный живой песок старался унести и спрятать или хоть полностью скрыть, но был слишком слаб. — Ты тоже видишь? Что это за чертовщина? А-а, не, не рассказывай, знать ничего не хочу об этом. Глушил бы ты его, сэр, бросал и ехал морем один, покуда не спеленали! Давай, соображай! Я приберу, вовек никто концов не найдёт… Что случилось? Бэрбоун решил, что опять попался под горячую руку подвыпившим фабричным рабочим. Бывало, он протягивал листовку не тем людям и шёл домой в синяках. В этот раз они не ограничились обидными словами и парой оплеух. Избили безропотную жертву как следует, так, что память перемешалась с фантазиями, а вокруг стал мерещиться какой-то чёрный туман, пробравшийся в реальность из кошмарных видений. Потом они ушли, но в проулок заглянули прохожие. Один — говорливый, хамоватый и наглый, а второй… — Он уже не опасен, — второй сделал первого приманкой. Проверил на нём, кинется ли тьма на подошедшее живое существо. — Мастерс! Вон отсюда! Живо! Перекрой дальний выход из переулка. Знакомый голос… такой знакомый… чей? Не вспомнить, не посмотреть, кому он принадлежит. Невесомый песок обволакивал мягким коконом, струился по спине, стекал в грязь, вновь поднимался, зависая в воздухе на мгновение, чтобы вновь прильнуть к телу. Не подпускал. Криденс снова подумал, что напавшие на него перестарались, что он сильно ударился головой, а может умер и попал в Ад. Вокруг ни огня, ни серы, ни, казалось бы, дьяволов, но это похоже на глубины преисподней гораздо больше, чем место, описанное в Библии. Появлялись и пропадали слова и звуки, расплывались очертания, исчезала даже боль. Что-то вымывало из памяти запахи, вкусы, лица и образы. Слизывало шершавым языком, как оголодавшая собака с ладоней последние крошки вчерашнего хлеба… и после, когда крошек уже не оставалось, опять и опять, до полной пустоты, до стёсанной плоти и открытых костей. Вот уже юноша не мог вспомнить, как выглядит Модести, всё ещё знал, что она была, но забыл цвет волос и глаз. И Ма… была ведь, её звали Мэри Лу… что с ней стало? Где она? Где все остальные дети? Почему так долго молчит колокольчик, зазывающий на обед?.. — Криденс? Слышишь? Знаю, слышишь. Вставай, мальчик. Нужно спешить. Вставать? Спешить? Зачем? Куда? Это место подходит, оно совсем рядом с домом. Недвижимый, юноша не реагировал на зов. Неотрывно смотрел в стену переулка, увешанную листовками, силился прочесть на них хоть слово, но буквы казались незнакомыми. Голоса звучали рядом, но были приглушёнными, как будто люди из переулка находились за каменной стеной. Гул в голове перемешивал звуки и краски в едином котле. Всё серо, всё едино. Ни в чём нет разницы, нет ничего определённого, прямо как во сне. Грязь под щекой не холодная, не тёплая. И только этот голос… его голос. — Криденс, ты узнаёшь меня? Понимаешь, что я не тот, кто обманул тебя? Обманул? Да, кажется, был кто-то. Волшебник. Оборотень. Самозванец. Бэрбоун не видел, но темнота под его сердцем помнила, кто это был на самом деле. Блеклый страшный человек с полубезумной улыбкой. Тот, кому удавалось смотреть на всех сверху вниз, стоя на коленях в путах. Не тот? Значит, другой. Кто?.. — Персиваль Грэйвс. Помнишь? Летом, в приюте. Я пришёл тогда и пришёл сейчас. Чтобы помочь. Тьма зашелестела, вторя голосу. Персиваль Грэйвс. Это было то самое имя, которое носил бесцветный человек. Но его арестовали, забрали в тюрьму, откуда так просто не выбраться. На его место пришёл другой маг, памяти о котором не сохранилось. Криденс не хотел ему верить, не хотел от него помощи. Вообще ничего не хотел. Предпочёл бы остаться в проулке, пока жизнь не закончится. Колокольчик молчал, не звал его домой. Куда ещё идти? Слоняться по улицам, пока не заберут голод или болезнь? Отправиться в другой приют? Одна дорога другой краше… И когда этому человеку с тяжёлым тёмным взглядом удалось подобраться так близко? Вот же он, на расстоянии протянутой руки, склонился над Криденсом в попытке попасть в поле зрения. Ожившая сажа была к нему безразлична, хотя Бэрбоун не запрещал нападать. Или всё-таки?.. — Эй, сэр-белая-подкладка, ты бы пошевеливался хомутать своего недожмурика! — затараторил второй голос с присвистом. — Скоро твои бравые ребята покажутся — и пиши пропало. Поди, ты им даже нужнее мальчонки. Ишь, как обернулось! Сам дирехтур встал на тропу беззакония! — Надо было закрыть тебя на годик-другой. Глядишь, рот держать на замке научился бы, — зло бросил волшебник своему подручному. — Э-э, нет! Шиш! Обосрались твои бумажники, не нашли, чего пришить, так и дело с концом! Да и чего там, на годик-то, так, тазики-кастрюльки, — суетился Мастерс, нервно смеялся. — Не бойся, — Грэйвс потянулся к Криденсу, попытался поймать за отворот пиджака. Сила, оберегающая носителя, воспротивилась, подбросила тело юноши и откатила назад, пока тот не встретился виском с мусорным баком. Чертыхнувшись, волшебник подошёл ближе и повторил попытку. На этот раз рука зачерпнула эфемерный чёрный песок. С третьего раза вышло зацепиться за влажную и грязную ткань. — Мастерс! Уходим! Всё закружилось, и настала темнота.

***

— С этим кончено. Так, документики мальчишке надо поправить. Да куда они провалились, здесь же были… — Нужна фотокарточка. Остальным займусь сам. У нас ещё два часа до отбытия, но лучше поторопиться. Переулка уже не было вокруг. Душная, тесная, тёмная комната, сплошь заваленная хламом, который не разглядеть. Стул у пустой стены, куда Криденса усадили. Кто? Как давно?.. Куда девалось время, кем было украдено? Почему вонь не пропала, если вокруг — ни океана, ни рыбы, ни хотя бы бездонной лужи? Веки тяжёлые, под сердцем холодно и пугающе спокойно. Персиваль Грэйвс ждал поодаль, сунув руки в карманы. На миг показалось, что кроме него и второго — Мастерса — есть кто-то ещё. Силуэт позади волшебника, повторяющий его очертания, но не тень. Тени не живут своей жизнью, покачиваясь и изгибаясь. Тени не похожи на затянутые в ткань манекены. — Сделаем! Почисти-ка ему физиономию и костюмчик, сэр, а я пока аппарат поставлю, — послышался грохот, падали и взлетали какие-то вещи, по мановению изогнутой волшебной палочки сдвигались тяжёлые ящики, разворачивались подпирающие потолок шкафы. Мягкий, но настойчивый нажим на правый висок вынудил запрокинуть голову. Повинуясь движению руки Грэйвса, из щеки выскользнул и повис в воздухе окровавленный осколок стекла длиной с палец. «Я точно умер и попал в Ад», — утвердился в мысли Криденс. Любой живой нормальный человек обезумел бы от боли, а он даже не мог вспомнить, откуда взялась эта уже затянувшаяся рана. — Вот, выпей. Станет легче. Рука поддержала за подбородок, вторая влила безвкусную жидкость в приоткрывшийся рот. Лекарство? Яд? Невыносимо белый, словно светящийся в окружающей полутьме платок промокнул бледные потрескавшиеся губы. Грэйвс нахмурился. Наверное, ждал какой-то реакции, но её не последовало. Разве что, взгляд немного прояснился. — Эй, пацан, — через мгновение или гораздо позже другие — кривые и костлявые — пальцы шустро защёлкали над глазами, вынудив попытаться сфокусировать на них взгляд. Мутное марево ещё не пропало. Удалось кое-как рассмотреть широкий улыбающийся рот, в котором не хватало многих зубов. — Давай, подъем! А то птичка не вылетит! Ишь, стервец, упрямится… Сэр, сэр начальник, ты гляди, он у тебя, кажется, совсем того, — Мастерс сдался и отошёл, оставив Бэрбоуна в покое. — Без тебя вижу. Криденс? — знакомые руки крепкой хваткой сдавили плечи, выгнав из тела короткий выдох. — Ты должен посмотреть прямо. Постарайся, ладно? Скоро ты сможешь отдохнуть, я обещаю. «Я сделаю всё, только отведите меня домой», — пытался ответить юноша, но горло сдавило спазмом, скрежещущим хрипом. Лишь после того как Криденс затих, Грэйвс выпустил его из рук, велев помолчать, пока силы не вернутся. — Извольте свалить и не светиться на карточке, — скомандовал Мастерс. Волшебник отступил в сторону, ушёл к столу, на котором были разложены бумаги. Перед собой Бэрбоун увидел фотоаппарат. Старый, таких уже не делают… Раздался хлопок. Похоже, нужное было сделано. Свет почти погас. Криденса, скованного полудрёмой, оставили сидеть на стуле у стены и слушать непонятные слова, которые шептались над фотопластиной и бумагами. Все мысли были о тихом саде на заднем дворе небольшого двухэтажного дома. Трава и листва ярче, чем на самых прекрасных картинах. Молодые побеги сильны, пробивая землю. Чей-то взгляд из-за задёрнутой шторы. Откуда взялся этот пейзаж? Может, это дом родных мамы и папы, тот второй настоящий дом, который где-то есть, в котором будут рады? Стоило попытаться найти его. Юноша убеждал себя в том, что его вот-вот отпустят, ведь он не проронил ни слова, не мешал и слушался. Зачем волшебникам заморыш из приюта? Необучаемый, пустой и бесполезный. — Мы отправляемся в путешествие. За океан. Там ты сможешь начать новую жизнь. Мы оба сможем. Не пугайся. Я буду с тобой, — Грэйвс говорил воодушевлённо, Криденсу полагалось обрадоваться, а он испуганно вздрогнул, цепляясь негнущимися пальцами за стул. Этот ужас — совсем не из-за скорой дороги; из-за слов, тех самых слов. Волшебник ничего не увидел. Он был занят подготовкой документов.

***

Второе мгновенное перемещение за половину города Криденс хотя бы запомнил. Стало дурно, внутри зашевелилась тьма. Накатила бы тошнота, но в желудке давным-давно было совсем пусто. Свободной от ручки чемодана рукой Грэйвс поддержал юношу, который совсем не чувствовал ног и был готов в любую секунду повалиться на мостовую, привлекая к себе лишнее внимание. В этом районе Нью-Йорка Бэрбоун не был, но понял — рядом порт. Запах тухлой рыбы наконец-то не вызывал вопросов. — Точнёхонько, — просиял Мастерс, появившийся из ниоткуда в пяти шагах, под фонарём. Теперь Криденс мог его рассмотреть. Низкий, сухощавый и вёрткий, одетый в обноски, зато при новых карманных часах. Хитрый взгляд с прищуром и лохматая голова. Шрам поперёк носа. Прохиндеи в магическом и не-магическом мире выглядели одинаково. — Пора идти, — поторопил Персиваль Грэйвс вместо благодарности. Повёл к причалу. — Криденс, не спеши. Не ясно, о какой спешке шла речь. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Не будь глотка той непонятной жидкости, не получилось бы даже встать со стула в тёмной комнате с фотоаппаратом. «Так было бы лучше», — подумал спутник волшебников, надеясь, что ничего не сказал вслух. У причала высился четырёхтрубный лайнер, подобный плавучему городу. Бэрбоун, раньше видевший только игрушечные кораблики, и представить не мог, что настоящие — такие. К гиганту уже не стекались люди. Посадка заканчивалась, а последние пассажиры составили небольшую очередь перед билетёром. — Ну, бывай, сэр, за пацаном приглядывай! Я, знаешь, сам собирался глянуть, какие порядки белобрысый поставит в своих Европах, хоть глазком. Живы будем — свидимся! Попутного ветра! — Мастерс шутливо отсалютовал. Он искренне улыбался во весь щёрбатый желтозубый рот. Так провожают в дальний путь добрых друзей. — Свидимся, — коротко распрощался с ним Персиваль Грэйвс. Мужчина подхватил Криденса под локоть, повёл вверх по трапу. Трансатлантический лайнер дал предпоследний гудок, юноша дрогнул, задышал чаще, но продолжил идти дальше, пока его не остановили. — Документы, пожалуйста. Говорить не пришлось. Бэрбоун опустил голову, пряча взгляд под шляпой. — Хорошего дня! До Саутгемптона. Сэмюэл Фитцпатрик. Это мой сын — Николас. — Молодой человек болен? — Бурные проводы с дружками, понимаете ли, — удивительно, но именно с такой интонацией о своём непутёвом приёмном сыне говорила посторонним Мэри Лу. — Вышли на бутлегеров, достали это дрянное пойло… Перед глазами потемнело. Криденс привалился плечом к «отцу». Это сыграло им на руку. Шуршание бумаг в руках спешащего билетёра, пара ответных слов неодобрения в адрес не знающей меры молодёжи, кивок и позволение пройти дальше. — Ты молодец, — семь шагов спустя шёпот у виска, сливающийся с гомоном голосов, шляпы, платья и сигарный дым, стук каблуков и скрежет пряжек чемоданов о внутренний борт. — Ты молодец.