Through deep waters

Взгляд в никуда. Плечи выгнуты, словно секундой ранее удар пришёлся между ключиц. Кисти рук спрятаны одна в другой. Шея продольно перечёркнута линией запекшейся крови — и как только билетёр ничего не заметил? Нужно с этим разобраться, но не при всех. — Мы почти на месте. Сюда, налево. Постарайся ни в кого не врезаться. Наверное, утренний чай обратился жидкой удачей. Иначе не объяснить, почему всё шло настолько гладко, а Грэйвс при этом чувствовал себя дураком. Слепым и глухим безнадёжным идиотом. С ним такого с первых месяцев службы не случалось. До сих пор не верилось. Обскуром оказался Криденс Бэрбоун, тенью человека скользящий рядом, но на шаг позади. Уже полгода как знакомый проблемный сирота. Принятый за сквиба юноша с удивительным иммунитетом к любым методикам забвения. Одно это расценить бы как знак, но Департамент в целом и его экс-директор в частности остались безучастны. Персиваль проклинал себя за то, что не уделил Бэрбоуну должного внимания после инцидента в приюте. Подобный вопиющий случай нужно было расследовать со всей серьёзностью, но волшебник рассудил, что это может подождать. Есть проблемы и пострашнее мальчишки, хватающегося за чудо всем естеством. Южноамериканские наркотики, множащиеся притоны, изготовители зелий, ставящие эксперименты с не-маговскими бутлегерскими перегонными аппаратами, покушение на французского посла… 1926-й выдался насыщенным, как предыдущая пятилетка. Неплохое оправдание, да только в противовес — нарушенная присяга. И если на сделку с Гриндевальдом в обход закона Персиваль пошёл сознательно и с полной ответственностью ради высших целей, то Криденса банально упустил. Недооценил опасность происшествий в кварталах не-магов, все взрывы, перевёрнутые автомобили и рухнувшие балконы. Списывал на происки мафии и внутренние разборки. Тянул с разбирательством так долго, что довёл до беды. Отделившись от системы, Персиваль понял мотив своих действий и его происхождение. Безучастность и чёрствость Конгресса оказались заразны. К счастью, возможность всё исправить стала на шаг ближе. Средство достижения цели было под рукой, но в данный момент его никак не использовать. На этот раз Криденс не изображал беспамятство. Он действительно не понимал, что происходит вокруг. Не каждый раз реагировал на собственное имя, то и дело начинал пристально вглядываться в пустоту, засыпал на ходу. Отправляясь по наводке Мастерса в проулок, Персиваль рассчитывал на сопротивление. Обскур не должен был сдаться добровольно в руки человека с лицом предателя. Была надежда, что едва не погибший Криденс окажется настолько ослаблен, что не сможет противостоять опытному дуэлянту, что удастся его отвлечь на плута-Мастерса, оглушить, опоить зельями и перевезти в Европу так. Совладав с тьмой, запудрить мозги наивному приютскому парнишке — проще простого. Но… это не потребовалось. Бэрбоун был не в себе. На него не мог подействовать дождь, очистивший память тысячам не-магов, но нечто иное спутало мысли. Грэйвс до последнего сомневался, что он осознаёт, за кем пошёл. На месте волшебника обскур мог видеть свою приёмную мать или, кто знает, одного из родных родителей. Потому и не нападал, что ощущал себя в безопасности. Как бы то ни было, удалось подняться на борт до отбытия вместе с бесценным спутником. Оставалось лишь уповать на то, что негласное перемирие не нарушится до прибытия к британскому берегу. «Олимпик» — одно из немногих творений не-магов, которые приводили Грэйвса в восторг. Огромный лайнер, движимый обыкновенным паром. Никакого волшебства, сплошь торжество инженерной мысли. Точный расчёт, труд рабочих судоходной верфи и команды моряков. Впрочем, опыт кровного брата этого лайнера, «Титаника», показывал, насколько наука и техника не-магов нестабильны и опасны. Где-то им везло, и огромные машины действовали так, как задумывалось, но в противном случае люди гибли тысячами. Впрочем, на этот раз главной опасностью был не айсберг, а особенный пассажир. Среди двух с половиной тысяч участников круиза ничего не стоило затеряться. Каюта располагалась во втором классе. Денег с лихвой хватило бы и на первый, но там был велик риск встретить знакомое лицо. Ради приватности и уединения для Криденса пришлось пожертвовать комфортом. Всего на неделю, не велика беда. Ещё до Рождества двое сойдут в пункте назначения — порту Саутгемптона. Дверь Персиваль закрыл с помощью чар. Движением руки отправил чемодан к дальней кровати. Осмотрелся. Каюта выглядела лучше, чем обещал Мастерс. Кровати, к счастью, одноярусные. Есть гардероб, где нашлось место для пальто. На двоих маловато места, но не придётся сталкиваться лбами при попытке сделать шаг. К тому же, в гости никто не напросится. — Ты будешь спать там. Располагайся. Удивительно, но в каюте Криденс был почти незаметен. Этого меньше всего ждёшь от чёрного пятна на фоне светлого интерьера. Юноша был тих и всегда занимал такое место, чтобы его нельзя было увидеть ясно, не повернув головы. Прятался и оставался в поле зрения одновременно. — Но сперва… иди-ка сюда, — поманил экс-аврор, — сядь. Оказавшись на чужой койке, обскур сложил руки на коленях, опустил голову. — Посмотри на меня, — Грэйвс уже свёл отвратительные ссадины с лица подопечного, избавился от оставленной осколком оконного стекла раны, но были и другие. Нужно осмотреть мальчика и устранить все следы нью-йоркского происшествия, которые могут привлечь любопытных и вызвать вопросы. Они так спешили на лайнер, что заниматься состоянием Криденса было некогда. Персиваль решил, что парнишка не развалится до тех пор, пока не очутится в каюте. Потерпит, ему не привыкать. — Да, сэр. Спасибо, сэр, — бесстрастно отозвался Бэрбоун, когда за ухом было устранено рассечение, прикрытое волосами. Поднял лицо, но не взгляд. Пришлось нагнуться, чтобы заставить юношу сфокусироваться. Это были первые его слова, сказанные Грэйвсу за полгода. С тех пор, как аврор дозволил странному сироте остаться в приюте, они не виделись. — Ты понимаешь, кто я? — прежде чем провести неделю в каюте с пороховой бочкой, мужчина счёл необходимым проверить, тлеет ли фитиль. Криденс согласно кивнул, но секундой позже отрицательно покачал головой. Слышал и понял всё. Сомневался, значит. При этом не нападал и не пытался сбежать. Или ему было плевать, кто и куда везёт его, или он… что-то замыслил. Ничего не прояснилось, но даже в случае однозначного положительного ответа нельзя было терять бдительность. — У тебя больные глаза, — заметил Персиваль с сожалением и долей беспокойства в голосе. На большой воде неоткуда будет достать зелья, если станет совсем худо. Запасов могло и не хватить. Не нужно было быть колдомедиком с солидным стажем, чтобы понять — Бэрбоун нездоров, он, чёрт возьми, совсем не в порядке. Авроры практически не ранили его, мальчишка сам падал, пока пытался спрятаться, сам ободрал руки, скулы и подбородок, нацеплял стекла, разбил коленки и локти, крючась от судорожных припадков. Это — не причина его недомогания. Что-то более страшное оставило раны на обскури. Пытаясь спастись от гибели, тьма пила из носителя всё, что в нём осталось. В Криденсе теплились только ничтожные крохи жизненных сил. В самый раз, чтобы дышать, моргать и кивать головой. Он вот-вот был готов безвозвратно провалиться так глубоко в себя, откуда вытащить не получится. Нужно было держать. Грэйвс пытался. Криденс был весь мокрый и дрожал, с него градом лил холодный пот, пропитывающий одежду. Стоило подтолкнуть, и он завалился бы набок, как набитый соломой мешок. — Уже лучше, но всё ещё никуда не годится, — губ волшебника коснулась улыбка, он потрепал вздрогнувшего обскура по волосам на месте исчезнувшей раны. Хотелось поделиться собственным воодушевлением. Им предстоял путь к свободе, а вовсе не подъем на эшафот. Конечно, Криденс не в том состоянии, чтобы оценить открывающиеся перспективы, но ему не помешает немного оптимизма. Пусть поймёт, что в данный момент ничто не угрожает, что рядом не враг. Грэйвс отвернулся, жестом и мыслью приказав чемодану переместиться на соседнюю кровать и открыться. Внутри — только его собственные вещи. Второй чемодан остался у Мастерса. В нём уместилась одежда для мальчика и девочки лет десяти, которая оказалась не нужна. — Переодевайся, — велел Персиваль, не глядя подавая куда-то назад свежую пижаму. Не по размеру, но альтернативы нет. Он бы отправил одежду в руки обскура магией, но тот боялся, когда рядом происходили чудеса. Лучше не провоцировать притихшую в нём тьму. — Хотя… погоди. Просто разденься, закончим с лечением. У тебя жар. Сейчас мы с этим что-нибудь сделаем. Криденс не запротестовал, поступил как велели. Сложил одежду, остался в одном белье. Худой, угловатый, он сильно сутулился и был исполосован блеклыми шрамами буквально весь. Персиваль вздохнул и неодобрительно покачал головой. Где были его глаза, когда Мэри Лу Бэрбоун всё это сотворила? Сколько других детей страдает от невежества не-магов? Это не закончится, пока действуют законы о неразглашении. На голову Криденса было наброшено полотенце. Мальчик отвлёкся, вяло завозился, вытирая волосы. Грэйвс, воспользовавшись моментом, осмотрел его и стёр все синяки и царапины, какие попались на глаза, заодно опробовав новую палочку. Неплохо было бы спровадить обскура в ванную, но без присмотра его оставлять не хотелось, а присутствие аврора станет для сироты лишним стрессом. Быстро нашёлся флакончик с зельем сопротивления магии. Персиваль нацедил в пиалу пятьдесят капель и попросил выпить. — Лучше? — поинтересовался волшебник, забирая из чужих рук нуждающееся в просушке полотенце и пустую пиалу. — Да, сэр, — отозвался Криденс. Ему не было лучше. — Я хочу попросить тебя быть со мной честным. Иначе я не смогу тебе помочь. — Я постараюсь, сэр. Грэйвс нахмурился. Экий бесёнок, правду так и не выдал. Бэрбоун мог показаться безропотным, но это было не так. Недомогание вытягивало из него последние силы, мальчишка с трудом шевелил языком и сохранял глаза открытыми. При этом ему удавалось противиться чужой воле, да так, что и не придраться к этому в открытую. Что же будет, когда он поправится? Раньше ходить за больными детьми не приходилось, но Персиваль решил, что неплохо справляется. Недомогание спутника было выгодным. Путешествие пройдёт спокойно. Несложно приглядывать за ослабшим мальчишкой в лихорадке. Практически всю дорогу больной проведёт в постели, будет спать, набираться сил. Немного лекарств, немного внимания, немного ласки, немного тишины — вот и все его потребности. Оделся Криденс с минимальной помощью. Старался справиться сам, но тело его не слушалось. Дольше всего он возился с пуговицами, пока Персиваль не устал за этим наблюдать и не воспользовался магией, мигом укорив себя за позабытые правила обращения с обскуром. Юноша глядел прямо перед собой, не заметил, что дело сделано, не перепугался. Повисла пауза. Грэйвс понимал, что не время вести серьёзные беседы и напоминать подопечному о пережитом, а больше и говорить было не о чем. Пусть лучше отдыхает. — Спи. Я схожу на палубу и вернусь. Дверь будет заперта, тебя никто не потревожит. Если что-то случится, я узнаю. Криденс не ответил. Завалился на постель, не накрывшись одеялом, закрыл глаза. Он не собирался спать, просто хотел, чтобы волшебник ушёл и оставил его в покое. Персиваль покинул каюту, наложив пару простеньких сигнальных чар на дверь и заперев её на ключ.

***

Спустя два часа Грэйвс вернулся к Криденсу. Тот лежал в той же позе, разглядывал потолок. Уже стемнело. — Всё в порядке, сэр? — не было похоже, что обскура это интересовало, но он решил соблюсти приличия. Хороший признак. Пусть отзывается хотя бы так, не придётся тянуть из него слова клещами. — На лайнере безопасно. Нас не ищут. Мастерс позаботился о том, чтобы поселить Персиваля и Криденса с не-магами. В соседних каютах — молодая семья и двое шахматистов. Напротив — какой-то мелкий начальник с любовницей. Грэйвс перекинулся парой слов с соседями, найдя для каждого какой-нибудь дурацкий повод. Убедился в том, что им нет дела до «отца» и «сына». Затем проверил ярус на сложные чары, отдал одежду в чистку, как поступил бы на его месте не-маг, и сходил в обеденную. — Голоден? Я кое-что тебе принёс. Давай, поднимайся, а то не уснёшь ночью. Пришлось помочь обскуру принять сидячее положение. Ему стало хуже. Он привалился спиной к стенке, безвольно уронив руки на одеяло ладонями кверху. Криденс был до того податливым, что можно было засомневаться в его душевном здоровье. Такими оставались люди после близкого знакомства с дементорами. Показать бы колдомедику, да где ж его на лайнере возьмёшь… — Не голоден, вижу, — сам ответил на свой вопрос Персиваль, но всё же присел рядом вместе с тарелкой, на которой было по чуть-чуть того и этого. — Держи. Поешь хоть что-нибудь. Криденс несмело принял вилку из его рук, со второй попытки подцепил кусок тушёной моркови и отправил в рот. Затем — второй. Проглотил, не разжёвывая. Выражение лица не изменилось. Грэйвс понял ещё в подвале у Мастерса, когда поил будущего спутника отвратительно кислым смердящим зельем — юноша не различал вкусы и запахи. Он слышал не все слова и видел то, чего здоровые люди не видят. Все органы чувств подводили его, обманывали. Началось ли это, когда обскури понеслось громить Нью-Йорк или Бэрбоун был таким все последние годы, в том числе — при первой встрече? — Молодец, — похвалил Персиваль, положив ладонь мальчику на влажный лоб. Горячий. На ночь понадобится зелье посильнее. Перебирая в памяти список прихваченных с собой лекарств, мужчина не заметил, как Криденс ушёл от прикосновения и даже безуспешно попытался отодвинуться. Стукнулся головой. — Я не сделаю тебе больно, — глупо объяснять очевидное, но необходимо. — Моя задача — позаботиться о тебе. Вылечить тебя. Помочь овладеть твоей силой. Направить. Поддержать. Признаюсь, мне не доводилось быть воспитателем, но я постараюсь ради тебя. Ты — очень ценный юноша, Криденс. Уникальный. Ты можешь изменить мир к лучшему. Бэрбоун выронил вилку и воззрился на волшебника жутким немигающим взглядом. На карей радужке глаз проступили белые пятна. «Геллерту понравится этот цвет», — подумалось почему-то. — Ты это уже слышал, — запоздало спохватился Грэйвс. Стоило немалых усилий не схватиться за палочку. Воздух переполнился магией, послышался свойственный статике треск. Столовый прибор не упал на пол, скатившись с одеяла, а завис в воздухе, изгибаясь в скобу. — В этом он не ошибся, Криденс. Выражение лица юноши сделалось мученическим — глаза распахнулись, губы задрожали. Он держал в себе все слова, которые хотелось прокричать Грэйвсу в лицо, держал обскури, готовое броситься на волшебника. Себе в ущерб. Ради чего-то. — Я хочу спать, — слова были процежены сквозь сомкнутые зубы. Получив в руки тарелку, Персиваль решил, что самое время отнести её обратно на кухню. Возвратившись, он застал Криденса спящим.

***

Ночью Грэйвс тысячу раз пожалел о том, что ввязался в эту авантюру. В третьем часу его разбудил грохот упавшего тела. Решение зажечь на кончике палочки огонёк Люмоса было поспешным — Персиваль предпочёл бы не видеть ни мертвенную бледность лица обскура, ни затянутые белой поволокой глаза, ни роящийся вокруг него чёрный песок. Посторонних в каюте предсказуемо не оказалось — сработали бы сигнальные чары. — Криденс?.. Какие бы черти не подняли обскура с постели и не заставили подойти к спящему экс-аврору, они не сумели спровадить его обратно. Едва сообразив, что же произошло, Грэйвс бросился к юноше. Приподнял за плечи, поддержал голову. Всё пытался придумать, чем помочь. Он знал, что делать с раненными, на войне и на службе вечно приходилось латать ближнего своего после неудачной стычки с врагом, но Бэрбоун не был ранен. На нём не осталось ни царапины, кости и внутренние органы целы. Причина приступа глубже. Что-то жрало его изнутри, отхватывало по куску, сминало грудину, вынуждая вцепиться в пижамную куртку обеими руками у сердца. Что-то забило его лёгкие, мешая дышать, вызывая частый сухой кашель. — Ма… ма… — хрипел Криденс. Кого звал? Погибшую от его рук Мэри Лу Бэрбоун? Родную мать, бросившую годами ранее на пороге приюта? Ни одно из имеющихся зелий не было предназначено для таких случаев. И понятно — никто не варит специализированные лекарства для носителей обскури, которых официально не существует, никто не изучает влияние различных чар на редкую тёмную магическую сущность. Зарубить бы себе на носу, что Криденс не человек. С ним не сработает то, что мгновенно исцелит не-мага или волшебника. Обскури точно как-то повлияло на его физиологию. Он невосприимчив к заклинанию забвения, вполне возможно, что и зелья не дают эффекта… или, что куда хуже, действуют непредсказуемо. Что тогда? Пробовать всё подряд в надежде, что хоть что-то подействует? Просто позволить умереть у себя на руках?.. — Пустите… я не хочу… пустите меня… Неведомая сила бросила тело юноши вперёд, да так, что Персиваль едва удержал его. Криденс рвался из рук… и ему удавалось. Тело делалось невесомым, сыпалось сквозь пальцы, чтобы следом осесть недвижимой тяжестью перед новым рывком. Решение не шло в голову. Следовало предвидеть такой расклад. Поспешность могла погубить всё, погубить обскура. Надо было отложить путешествие. Вывезти юношу из Нью-Йорка, куда угодно, хоть в дом покойной тётушки Розмари к совам и кошкам, хоть в провонявшую дешёвым пойлом тараканью квартирку, предложенную Мастерсом. Дать немного отжиться, проверить, здоров ли он, не повредился ли умом, а потом тащить за океан. Конечно, было бы гораздо труднее покинуть страну, не попавшись агентам МАКУСА и Министерству магии принимающей стороны, но хотя бы обошлось бы без этого… Персиваль так и сдался, не выпуская носителя обскури из захвата, не позволяя ему навредить себе ещё сильнее. Стал ждать. Сжимал предплечья и чувствовал, как колотится пульс, как он замирает, когда внутренняя тьма берёт верх. Шептал, что опасности нет, что худшее уже позади. Надеялся, что Бэрбоун слышит. Четверть часа спустя Криденс затих. Дыхание стало ровнее, глубже. Остаток ночи прошёл без происшествий. Ночевать пришлось на полу, прислонившись к тумбочке. Из удобств — подозванное с кровати одеяло. До пробуждения Криденса Персиваль успел пару раз задремать, а в перерывах думал о том, как быстро отвык от подобных внезапных встрясок, отойдя от полевой работы. Так и не выпустил влажную ладонь. От скуки считал кончиками пальцев грубые рубцы. Крупных оказалось двадцать два. — Мистер Грэйвс? — Бэрбоун отдёрнул руку, спрятал под одеялом, втянул голову в плечи. Он выглядел встревоженными и растерянным, пытаясь понять, как оказался на полу, но Персиваль был этому рад. Хотя бы какая-то эмоция вместо вчерашней безучастности ко всему. Кризис миновал. Мальчик пойдёт на поправку. — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался мужчина, разминая затёкшее запястье. Ныла спина, хотелось не то принять горячую ванну, не то проспать часов двадцать. Себе он мог позволить только первое. Нужно быть настороже. Следить и не допускать повторения. — Под сердцем болит, — неплохо бы запомнить, что на вопросы, не дающие возможности ответить однозначное «да» или «нет», Криденс отвечал более честно. — Простите. За то, что было ночью. Персиваль отмахнулся от извинений. Они могли бы встретить рассвет с рыбами на дне Атлантики, случись худшее. В сравнении с этим бессонная ночь в обществе бьющегося в лихорадке мальчишки — сущий пустяк. — Зачем ты вставал? В твоём состоянии… — Вы меня звали. Ответ удивил Грэйвса. Он за собой ничего подобного не помнил, да и привычки болтать во сне за ним не водилось. Должно быть, Криденсу это приснилось или привиделось. Попытка убедить в этом обскура провалилась: юноша кивнул, соглашаясь с доводами волшебника, но, судя по взгляду, остался при своём. Был абсолютно уверен в том, что слышал.

***

К вечеру подопечный немного побродил в сопровождении Персиваля по коридору. День спустя Грэйвс сводил Криденса в обеденный салон, где тот без аппетита, но всё-таки полноценно поел. На обратном пути сказал, что общие столы напомнили ему о приюте. Так и не удалось понять, к лучшему это или к худшему. В каюте ждали принесённые накануне из библиотеки книги. Бэрбоун практически не умел читать, но ему нравилось разглядывать скучные недвижимые картинки. Персиваль пожалел, что не прихватил с собой ни одной колдографии, наверняка ожившие изображения вызвали бы восхищение. Прежде чем Криденс взялся за книгу, Грэйвс попросил его внимания. К юноше возвращалась ясность ума. Он точно мучился вопросами, которые не решался задать. Кое-что можно и прояснить. — Обо мне ты не знаешь ничего, кроме имени. Это нужно исправить. Что ж, Криденс, давай знакомиться как положено. Мы с тобой виделись в августе, в приюте. Ты верно помнишь. Среди волшебников я был равен начальнику полиции не-магов, у меня были власть и репутация. Я дал присягу служить и защищать, до поры удавалось, но… порядки в магическом мире обветшали и дали трещину. Мне пришлось покинуть пост и страну… ради общего блага. Я знаю, как сделать мир безопасным для волшебников и не-магов. И мне понадобится твоя помощь. Что скажешь? Персиваль протянулся к юноше за рукопожатием, с опозданием подумав о том, что Бэрбоун может вообще не понять, чего от него хотят. Вряд ли кому-то раньше приходило в голову пожать дрожащую, покрытую шрамами и пятнами чернил руку безродного сироты с листовками. Персивалю тоже не пришло бы, но это был первый вспомнившийся способ нейтрально продемонстрировать расположение. Криденс понял. Вцепился в протянутую ладонь. Обеими руками. Словно это — последняя на свете опора, единственный оставшийся шанс удержаться на ногах и не упасть. Да так крепко, что Грэйвс подивился, откуда в этом тщедушном теле, взращённом на постной капустной похлёбке и чёрством хлебе, взялось столько силы. Волшебник нахмурился. Вдруг он осознал, в чём секрет обскура-долгожителя. До этого момента думалось, что дело в особо сильном магическом потенциале, который формировал стихийный защитный барьер. Был готов план исследований, но всё полетело к чёрту. Персиваль понял — это не магия. Просто у Криденса была крепкая хватка. Как за протянутую руку аврора раньше он цеплялся за обязанность идти на мороз с дурацкими бумажками, за холодную приютскую стену, за боль в окровавленных руках, за придуманную семью, за вскормленную Гриндевальдом идею собственной уникальности. Бэрбоун узлами вязал себя с каждой мелочью. Узлы обращались пудовыми цепями и не позволяли бурному течению жизни смести Криденса, бросить с водопада, разбить о камни. «Вот ты и стал ему новым якорем, Персиваль, — подумал мужчина, — не спеши радоваться. Гляди, как бы тебя однажды не бросили лежать на дне мёртвым грузом». Взгляды встретились. К своему удивлению, Персиваль не увидел в подопечном ни испуга, ни непонимания.

***

За два дня до прибытия в пункт назначения Грэйвс вывел Криденса на шлюпочную палубу. Тот за всё время путешествия впервые о чём-то попросил. Ему хотелось посмотреть на открытый океан. Дело было к ночи. Гонимые прохладой, гуляки уже разошлись. Первый класс давал самый громкий приём за весь круиз, второй и третий пытались от него не отставать в меру финансовых возможностей. В ресторациях гремела музыка, но до палубы доносились лишь отдалённые отзвуки. Юноша не выглядел впечатлённым. Не стал приближаться к перилам, остался в десяти шагах. Испугался, как решил волшебник. Оно и верно — за пределами электрического освещения простиралась бескрайняя серость, постепенно перерождаясь в ночную темноту. К такому зрелищу быстро не привыкнуть. Персиваль не собирался торопить Криденса — времени валом, пусть гуляет хоть до полуночи, хоть до того как стюарды попросят удалиться. Отвернулся, чтобы отойти к скамейке и подождать там, но, наперекор полному штилю, в спину ударил ветер. Точно такой мёл, поднимая клубы непроглядной пыли, по окраинным покрытым шлаком улицам за границей благополучного Уэст-Эгга, где, монотонно скрипя, неустанно ползали по железнодорожной паутине груженые углём вагонетки. — Криденс? — Персиваль вдруг понял, что юноши нет рядом. Оглянулся, ожидая увидеть его в отдалении, скрывшегося в тени от случайного прохожего, но этого не произошло. Обскура не было, он как сквозь землю провалился. Волшебник ещё несколько раз окликнул юного спутника, а затем направился к перилам. Неужели упал? Или… сбросился? Взглянув вниз, Персиваль замер, но не потому, что увидел тело. У самого борта, где расступался океан — чёрное пятно, как будто под «Олимпиком» добрых три тысячи футов глубины. Оно двигалось вслед за кораблём. Одна за другой начали гаснуть лампочки, пока лайнер не погрузился во тьму. Послышались крики, топот ног; кто-то бил в сигнальный колокол. Вечеринка была сорвана. «Это обскури», — понял Грэйвс, отступая от перил. Ветер вновь хлестнул по палубе, разбросал мигом исчезающий песок, чтобы подняться ввысь и зависнуть там чуть заметным полупрозрачным куполом. «Так скоро? Оно вошло в силу так скоро?» — в увиденное было трудно поверить. Прошла всего неделя, а живая буря в Криденсе способна накрыть «Олимпик» целиком. Что ещё она может? Пробить сквозную брешь в борте, разрушить машинный отсек, просто пролетев мимо насосов и паровых турбин, выпить жизнь из всех пассажиров и членов экипажа, оставив лайнер дрейфовать в океане кораблём-призраком?.. Теперь Грэйвс осознавал, что Гриндевальда спасла тюрьма. Там, в камерах отделения строгого режима, подальше от обскура, он в полной безопасности. Самоуверенность его сгубила бы через день-два. Даже несмотря на слабость в ногах, головокружения и плохой сон Криденс мог бы его уничтожить после первого же резкого высказывания. Не исключено, что в процессе он бы погиб, но тёмного мага и пару тысяч невинных жизней непременно забрал бы с собой. — Нам пора. Возвращайся, — позвал Персиваль. Голос не дрогнул. Волшебник не вертелся по сторонам, чтобы не вызвать подозрений, убеждал себя, что Криденс услышит и послушается, ведь иначе пришлось бы применить силу… и добром бы это не кончилось. Полминуты спустя за спиной послышался тихий ровный голос, в котором звучало не чувство вины, а умиротворение: — Я здесь, мистер Грэйвс. Электричество вернулось само собой. В каюту шли молча. Персиваль Грэйвс не спал той ночью, зато его соседа не беспокоили ночные кошмары.

***

Странное соседство подходило к концу. Утром беглецы должны были ступить на островную землю. После Персиваль собирался найти гостиницу в не-магической части Саутгемптона. При нём был список имён и адресов от Мастерса, тот велел обратиться первым делом к лондонскому лавочнику со звучной фамилией Гриди. У него есть завязки в Министерстве, которые позволят перебраться на континент без лишних проверок. В Британии долго оставаться нельзя, ведь поблизости человек, которого опасался и возомнивший себя величайшим Геллерт Гриндевальд. Грэйвс не был знаком с Альбусом Дамблдором лично, но имел о нём противоречивую информацию. Проверять факты на себе не хотелось. Пассажиры собирались ложиться спать, когда в дверь постучали. На пороге ожидал стюард. Извинившись за беспокойство в поздний час, он протянул Грэйвсу конверт. Получил чаевые и, поклонившись, удалился. Внутри обнаружилась вырезка из свежего номера «New York Ghost». Свёрнутая вчетверо колдография: за столом в допросной — Геллерт Гриндевальд. Его уже перевели в основной тюремный блок, судя по робе. Глаза международного преступника смеялись. Под колдографией: короткая статья без заголовка об аресте, за которую тут же зацепился взгляд, но был отвлечён сорвавшимися с мест буквами. Бумажные прямоугольники перемешались в воздухе и сложились во фразу в самом низу листка. «За вами следят. Доброжелатель». Вырезка вспыхнула колдовским синим пламенем в руке и пропала, не оставив ни пепла, ни ожога.