Through deep waters

Из своей комнаты к общему столу Криденс не выходил три дня.

***

Первый провёл в постели, скованный слабостью. Мистер Грэйвс сам принёс завтрак и обед. Справился о самочувствии подопечного, пытался развлечь, заставив движением пальца вертеться ложку в чайной чашке, но не преуспел. Велел звать эльфов, если что-нибудь понадобится. Ушёл и не явился, чтобы пригласить на ужин. Криденс был благодарен за избавление от неловкости в присутствии мужчины. Он никого не стал беспокоить, но пустая посуда куда-то исчезла сама по себе. Под вечер юноша добрался до ванной, держась за стену. Голова была тяжёлая, перед глазами плыло. Комната оказалась больше его приютской каморки. Электрического света в доме не нашлось, но в темноте было несложно ориентироваться, как будто что-то направляло, отворачивало от преград и подсказывало, куда поставить ногу. В воде, притянув колени к груди, он сидел, пока из дальнего угла не зашептали дети. — Здесь стены плачут, — сипло нудели они, прячась в бездонной черноте за умывальником, — лапки не скребут, тут даже крысы вымерли. Ветер задыхается под крышей, разве ты не слышишь? Давай убежим. — Замолчите… вас нет… нет… — Криденс сунул голову под ледяной поток, с хрипом вырвавшийся из медного крана, зажал уши ладонями. Вода хлынула через край, но он так и остался на месте, пока тело не занемело от холода. Зубы стучали, должно быть, тоже от озноба. Закрыв вентиль, юноша кое-как выбрался. По скользкой плитке — до двери, по ковру — до кровати. Влез под одеяло как был — мокрый, нагой. Его трясло, а над ухом опять звучал назойливый шёпот. — Нам здесь будет плохо. Нас здесь задушат. Надо бежать. Пора. Сейчас или станет поздно. Голоса жили в тенях и чёрном песке. Они принадлежали детям — недовольным, зарёванным, обиженным, испуганным, огорчённым, разозлённым. В какой-то из прошлых дней шёпот просто появился и больше не пропал. В приюте «Вторых Салемцев» Криденс долгое время принимал его за лепет других беспризорников, которым общая мама Мэри Лу позволила переночевать за стеной. Потом убеждал себя, что это — то ли призраки сирот, то ли обрывки ночных кошмаров, то ли вздохи пропитавшегося болью дома. На лайнере он понял — голоса не остались в Нью-Йорке, потому что они — не за стеной, не под кроватью и не на чердаке. В его голове, в песке под его сердцем. Шёпот никогда не умолкнет, потому что Криденсу не выжить без клубящейся за рёбрами тьмы. Они стали чем-то единым, переплелись, пустили корни друг в друга. В проулке, пока носитель и сущность, делящая с ним тело, умирали, Бэрбоун почти утратил способность что-либо чувствовать. Пропали краски, звуки, боль и даже воспоминания — были тьмой выпиты. Пережив самое страшное, она дала Криденсу передышку, вернула его в реальность, а затем начала кормиться другим. Тем, что взрастило её до размеров, позволивших покрыть нью-йоркское небо. У тьмы как раз был назначен пир. Вскоре страх выгнал Криденса из кровати. Он пытался найти себе место, какой-нибудь крохотный закуток, обычное укрытие, но не сумел — всё кругом было нестерпимо огромным, необъятно просторным. Оделся, босиком вышел в коридор. Знал, что никого не потревожит — приютские годы приучили не шуметь. Ноги сами привели юношу к хозяйской спальне на втором этаже. Он остановился у двери, не понимая, что делать дальше. Постучать и… что? Попросить спасения от голосов в собственной голове? Упасть в ноги и молить немедленно убираться подальше из дома Герды Кёрн? «Этот человек — не тот, — напоминал себе Криденс опять и опять, — а был бы тот — ничего бы не изменилось, теперь ему нужен не я, а то, что внутри». Геллерт Гриндевальд — фальшивый мистер Грэйвс — умел заставлять тьму умолкнуть. Справлялся без заклинаний. Ему хватало пары прикосновений, а порой он обходился без них — просто смотрел и говорил. Да, это была игра. Большой обман ради великой цели, ради общего блага, как убеждал настоящий Персиваль Грэйвс, но Криденсу всё равно этого недоставало. Пусть — ложь, но он многое отдал бы за несколько часов тишины. Ладонь легла на дверь. Бэрбоун закрыл глаза, собираясь с мыслями. Невероятно, но ему показалось, что поверхность дверного полотна вибрирует в унисон с дыханием спящего волшебника. Нечто подобное он чувствовал в переулке, ощущая телом движение целого города. Так и не отважившись постучать, Криденс сел на пол, прислонился спиной к двери. Стало спокойнее. Остаться бы до рассвета, но было нельзя. Мистер Грэйвс не поймёт. Тот — понял бы, ему были безразличны метания мальчишки, а этот… этому беспокойно видеть, как подопечный припадает к земле под тяжестью сидящих у него на плечах демонов, в нём нет той безучастности, с которой плохой человек — Геллерт Гриндевальд — стирал с ладоней раздатчика листовок свежие раны, как нечто неважное и оттого мерзкое и отвратительное. — Уходи, — подсказывали притихшие было дети, — от него тебе не нужна помощь. Настал момент возвращаться. На половине пути к лестнице за спиной что-то скрипнуло. Криденс обернулся, попятился, потерял осторожность — и под ногу подвернулся порог. Проглотив вскрик, юноша изготовился упасть, поставив на уши весь дом. В чужой стране, в чужом доме, у чужой комнаты — тайно вывезенный из Америки сирота и так на птичьих правах. И вот — его последняя ошибка. Волшебник сочтёт его вором, расскажет Герде Кёрн, что подопечный ночами что-то выискивал в доме. Она отправит Криденса к тем людям, которых упоминала голосом, пугающим до дрожи. Это конец. Прежде чем удариться плечом или боком о паркет, юноша оказался проглочен темнотой. Всего на миг, но этого хватило — Бэрбоун нашёл себя на полу и понял, что не нарушил тишину. Зернистая рваная тьма… спасла его? Цепляясь за дверной косяк, новый жилец поднялся и поспешил вернуться к себе. Так и не был никем застигнут.

***

Весь следующий день Криденс думал об этом. Почему чернота повела себя так? В Нью-Йорке шёпот являлся, чтобы сбить сироту с пути истинного. Библейским демоном вторил плохим мыслям, не давая выбросить их из головы… или так было выгодно считать. На лайнере и после дети не нашептали ему ничего дурного. Даже когда они украли его тело во время прогулки на палубу, хуже не стало, зато у Криденса с души будто камень своротили. Если разобраться, живая тьма ни разу не пошла наперекор его желаниям, которые были далеки от помыслов добрых христиан. Пока её проклинали и боялись, она пыталась помочь — отправила к праотцам никуда не годного политика Шоу, не позволила Ма ударить Модести, не далась Геллерту Гриндевальду. Защищала. Своими способами. Жестокими, отчаянными, непонятными человеку. Говорят, что у страха глаза велики. Мог ли Бэрбоун переоценить опасность, принять за врага собственное отражение в зеркале? Озадаченный, юноша блуждал в лабиринте вопросов, не находя однозначных ответов. Разобраться в этом он должен был сам, но не получалось. Помощь со стороны того, кто вызвался стать наставником, не пришла. С завтраком и обедом явился лопоухий скрюченный старый домовик, замотанный в дырявую наволочку. Одного из этих существ уже доводилось встречать на корабле. Приглядевшись, Криденс заметил, что у него недостаёт одного глаза. Пища осталась нетронутой. То, что мистер Грэйвс не заглянул проверить подопечного, отбило остатки аппетита. «Это потому, что я не пошёл, когда звали», — сокрушался Бэрбоун, накрывшись одеялом с головой. С его стороны это было невежливо. Он показал себя неблагодарным. Персиваль Грэйвс отважился позаботиться о нём, о чудовище, которое другие маги сочли недостойным существовать — и вот какова плата. В Нью-Йорке и на корабле волшебник говорил, что за океаном начнётся новая жизнь, но всё осталось по-старому. Криденс устал ошибаться. К ночи его сморил сон, больше похожий на обморок. Пришли странные долгие видения, какие обычно бывают в лихорадке. Криденс видел собственную пустую постель с потолка, протянул руку, чтобы коснуться одеяла, провалился сквозь. Оказался в подвале; несмотря на кромешную тьму, разглядел, что это место было пустым и страшным, что-то подсказало — эти стены ждут именно его, но подле них не хотелось оставаться ни на минуту. Сбегая, юноша нёсся прочь над лестничными ступенями, просачивался в оконные щели, выбирался на улицу, стелился по земле невидимым туманом. Подхваченный ветром вместе с искрящимися снежинками, взмыл в небеса, пугая ночных птиц. Кругом оказалось столько снега, что Криденс решил — Болгария находится далеко на севере, где-то в землях вечной зимы. У горизонта — не сугробы, а закованный льдами океан, по которому не пройдут корабли, не позволят ему вернуться домой. Или надежда есть? Нельзя было не проверить. На поле за холмами охотилась лисица, дорожка следов темнела на снежной подстилке. Ещё миля или две — и показался пролесок, а за ним — первый дом. Бедное хозяйство, стоящее на окраине крохотной дымящей трубами деревни. У конюшни призрачный невидимка перепугал лошадей. На шум тут же выскочил заспанный мужчина в кальсонах с ружьем наперевес. Он не мог никого увидеть, но Бэрбоун испугался, рванулся прочь от дома, так и не выяснив, начинается ли за деревней океан. За час до рассвета Криденс тронул дыханием обмёрзшее оконное стекло спальни мистера Грэйвса, но сразу сбежал — показалось, что за пеленой инея постель пуста. Вернувшись в свою комнату, просыпался песком в собственные глазницы и ноздри, почувствовал озноб, заворочался, но вскоре уснул крепче прежнего. Ему снился новый сон — Персиваль Грэйвс сидел рядом и держал его ладонь, как той беспокойной ночью на лайнере. Пришёл, хоть и не звали. Каким-то шестым чувством понял, где нужен. Открыв глаза в восьмом часу утра, Криденс обнаружил, что в комнате один.

***

Третий день был невыносимым. Стены давили, гоняли мальчишку из угла в угол. Дом отторгал, прогонял его. Течение времени не ощущалось. Зудели ладони, словно давно загрубевшие рубцы опять были свежими, стягивались, заживали. Уже к полудню руки оказались разодраны до крови. На еду не хотелось даже смотреть. Криденс останавливался у окна, касался лбом холодного стекла, вглядывался в белую бескрайнюю бездну, пока не начинали болеть и слезиться глаза. Задёргивал штору, срывая с крючков, падал на колени, кутаясь в полотно, хватался за голову, жался к комоду, давился воздухом. Оно — то, что под сердцем — почуяло свободу, рвалось наружу, до боли распирало рёбра, собиралось послушаться детей и сбежать из этих мест. Избавиться от надзора волшебника и взять шефство над носителем. Решить за него, если у самого Криденса кишка тонка. — Вспомни подвал, — нашёптывали дети из-за двери ванной. Холодели пальцы. Там, внизу, ожидало что-то плохое. Ни цепей, ни орудий пыток — пустое серое пространство. Отчего же делалось настолько страшно, что и не шелохнуться?.. — Вспомни и беги. Голосам наперекор Бэрбоун кусал подушку и напоминал себе и внутренней тьме, что не справится сам. Куда пойдёт? Что станет делать? Люди из соседней деревни могли принять его к себе, взять работником, но… чем он отплатит им? Обернётся смертоносным туманом, разрушит их дома, ранит или убьет их? Так будет везде. Шёпот не за стеной и не в пустом подвале. Шёпот в голове и под сердцем. Беды не в доме, беды — в самом Криденсе. От перемены места ничего не изменится. В обеденный час к двери приходил мистер Грэйвс. Не стал входить, побыл в коридоре, прислушиваясь. Должно быть, решил, что подопечный спит, и ушёл к себе. К лучшему. Криденс не смог бы чем-либо его обрадовать. На смену одним вопросам пришли другие. А была ли вообще деревня? Не привиделась ли? Люди не выжили бы в этой бесконечной зиме. У лошадей отнялись бы ноги, а заледеневшая земля не способна плодоносить. Мороз сделал бы дома ветхими, особняк Герды Кёрн наверняка стоял до сих пор исключительно благодаря магии. Бежать некуда. Деревня просто почудилась, а Персиваль Грэйвс был настоящим. По крайней мере, хотелось верить, что был. Однажды глаза уже обманули. Стемнело. Стало легче, как будто юноша оказался в своей стихии. Полумрак распустил тугой хомут, сдавливавший грудь, дал дышать. Жидкие тени в углах стекли на пол, подбираясь к кровати. Постепенно они затопили комнату, не оставив ни одного свободного участка. Соблазн опустить руку и зачерпнуть чёрного песка был сильным, но Криденс себе запретил. Он решил, что остаётся в этом доме с Персивалем Грэйвсом. Будет следовать советам, прилежно учиться и однажды одержит верх над внутренней тьмой. Выспится этой ночью, а следующим днём выйдет из комнаты и расскажет обо всём, что тревожит. Две головы одной умнее, решение найдётся.

***

Утро четвёртого дня Криденс встретил в гостиной. Мистер Грэйвс заклинанием починил для него стул, вся прочая обстановка лежала в руинах. На напряжённые плечи лег шерстяной плед, юноша собрал длинные концы в охапку, чтобы не мели по осыпавшейся с потолка штукатурке. Он чувствовал себя виноватым. Волшебник осмотрел масштабы бедствия, засучил рукава, как перед тяжёлой работой, но не стал привлекать к ремонту эльфов. Сказал, что не составит труда починить всё самому. И правда — пары взмахов палочкой хватало, чтобы рассыпавшиеся кирпичи один за другим становились на прежнее место, словно киномеханик перематывал плёнку в обратном направлении. С волшебством мужчина управлялся до того ловко, что дух захватывало. Этого могло и не быть. Криденс так и не понял, что стряслось ночью, но живая тьма устроила погром в гостиной. Унявшись, она бросила обессиленного носителя у проломленной стены, где он провалился в беспамятство и был вскоре найден подоспевшим магом. В первые мгновения после пробуждения Криденс обрадовался — мистер Грэйвс жив! Потом перепугался — увидел алые пятна на белоснежной сорочке, заметил, что натворил, подумал, что мог ранить, но тот оказался цел. Это была кровь Бэрбоуна, текла и текла из носа, не хотела останавливаться, пока не помогло зелье. От страха оно, к сожалению, не избавило. В голове складывались картины запорошённых снегом руин посреди бескрайних снежных полей. Руин, под которыми погребены двое. Было бы лучше, посади мистер Грэйвс подопечного в тот самый подвал. Наверняка есть заклинания, которые удержали бы внутри. Так было бы безопаснее для обоих, но волшебник упрямо игнорировал эту возможность, подвергая себя опасности. — Вы не боитесь смерти, сэр? С минуту Персиваль Грэйвс молчал. Подхватил магическим крючком карниз и потянул наверх за невидимую леску, приладил обратно на стену, очистил чарами шторы. За это время Криденс успел нарисовать солнце носком башмака на пыльном полу и трижды себя похоронить на заднем дворе под яблоней. — Боюсь. Все боятся. Страх перед смертью — залог выживания. Юноша шмыгнул носом, поник. Из ответа он ничего не понял. Сплошные противоречия. Бояться погибнуть и намеренно ходить по краю бездны — глупость, но на дурака или самоубийцу попечитель был не похож. Да, мистер Грэйвс говорил о том, что хочет изменить магическое общество, что без помощи Бэрбоуна никак не обойтись, но… разве оно того стоило? — Не переживай. Это просто кирпичи, тряпки и стёкла, — было не понять злится он или нет. Кто угодно злился бы на месте Персиваля Грэйвса. Ма, будь жива, мокрого места не оставила бы от приёмыша. Герда Кёрн выставила бы его вон. Выставит, если узнает. Этот дом ведь для её сына, американцы — гости, которым оказано великое доверие, а тут — такое. Вскроется оплошность — и они останутся без крыши над головой посреди нескончаемой зимы. Было бы страшно вылететь на улицу даже в Нью-Йорке, а уж в далёкой Болгарии… — Гляди, скоро всё будет как новенькое. Подняв глаза, Криденс увидел, насколько преобразилась комната. В ней, конечно, не было так же чисто, как в день прибытия, но мебель цела, на восстановленные стены вернулись обои и пейзажи, отбитый угол камина и даже чудные живые фотокарточки на полке — опять на своих местах. Окна зашторены, портьеры подвязаны подхватами с пушистыми кистями, за ними — стёкла без единой трещины. Столик, книжный шкаф, тахта и кресла — больше не разбиты и не разбросаны по разным углам. Настоящее волшебство! — Я помню этот взгляд. При первой встрече ты смотрел на меня так же, — мистер Грэйвс заткнул палочку за ремень, отряхнул ладони — символически, они были чисты. Палочка была другая, не та, что в Нью-Йорке, с той волшебник не обошёлся бы настолько небрежно, но было в этом жесте что-то простое и приземлённое. Как если бы между магом и его воспитанником не лежала пропасть лет, воспоминаний, умений и знаний. Протянуть руку — и достать. Уши вспыхнули, кровь прилила к лицу, пятнами по щекам пошёл румянец. Криденс набросил плед на голову, чтобы укрыться. — Ну что ты? — Грэйвса это развеселило сильнее, он подошёл, потянул полотно вниз, но Бэрбоун держался за грубую шерсть цепко, прижимая к щекам. — Холодно, — прошептал юноша, хотя на самом деле его бросило в жар. — Ясное дело — холодно, зимой в комнате без четвёртой стены иначе не бывает. Это поправимо. Растоплю камин, будем греться и поправлять, что ещё сломано, — о разрушенной стене хотелось забыть поскорее, а остаток четвёртого утра — навсегда сохранить в памяти. Криденс не дал себе увидеть, как мистер Грэйвс заставил вспыхнуть поленья, знал, что не сможет отвести взгляд. Остановившись за спиной, волшебник сказал: — Бери с меня пример — радуйся, что уцелел. Он не злился. Ничуть не злился.