Through deep waters

Следующая неделя была спокойной. Криденс больше не сидел безвылазно в своей комнате. Измучившись сомнениями и страхами, он начал искать спасения в обществе волшебника. Тот не возражал. Пусть беседы и не клеились, было замечательно просто находиться в одной комнате и молчать. Криденс не присутствовал, когда Герда Кёрн передавала мистеру Грэйвсу поручения Геллерта Гриндевальда, но мужчина начал проводить много времени в кабинете. Возился с какой-то рукописью, делал заметки. Бэрбоун напросился присутствовать, лишь бы не быть одному. Пообещал, что не станет шуметь и мешаться. Пытаясь найти для подопечного хоть какое-то занятие, Персиваль Грэйвс разрешил без дополнительного спроса брать из библиотеки любой том, какой захочется. Покойный хозяин дома собрал впечатляющую коллекцию фолиантов, сколько книг за всю жизнь видеть не приходилось. Дубовые шкафы высились до потолка и были заполнены до отказа. Большая часть собрания была на иностранных языках, но нашлись тома и на английском. Юноша с особой осторожностью листал старые библиотечные книги, водил пальцем по строкам, хмурился и кусал губу, споткнувшись о неизвестное сочетание букв. Иногда волшебник поднимался из-за стола, останавливался рядом, наклонялся, чтобы из-за плеча воспитанника увидеть страницы и подсказывал те слова, которые были не ясны. Не только понятия, связанные с миром магии — Криденс не знал тысячи общеупотребительных слов. Приютским детям было некогда зубрить алфавит — Мэри Лу отправляла их на улицы с поручениями. Безграмотных беспризорников было легче держать в узде: погрози им рогатыми дьяволами или ангельскими карающими мечами, так они вмиг забудут о дерзости и смиренно примут наказание. Идти на проспект с листовками было больше не нужно, но учение не давалось. То ли чтец вышел из возраста, когда голодный разум проглатывает и усваивает знания мгновенно, то ли интерес перешибали тяжёлые размышления. Пленником себя Бэрбоун не чувствовал, но и свободным — тоже. Его не запирали в комнате, не сажали на цепь и не опаивали дурманящими зельями. Мистер Грэйвс был к нему добр и внимателен, как к родному. Казалось бы, можно радоваться: сбылись мечты оставить за спиной полуголодную жизнь в приюте, появился человек, который готов по-настоящему позаботиться о несчастном сироте, но… всё было не так просто. По какой-то причине в заметённом снегами доме Геллерт Гриндевальд был в почёте. Хозяйка — фрау Кёрн — его буквально боготворила, а мистер Грэйвс занимал рядом с ним важное место. Криденс знал, что Гриндевальду нужна его внутренняя тьма. У него уже не осталось сомнений в том, что этот охотник за властью станет использовать эту силу для недобрых дел. Помешать этому не было возможности: одним движением маг поднимал в воздух огромные машины и был способен обездвижить с помощью повелительного слова. У него кругом свои люди. Не сбежать и не скрыться, особенно — в чужой стране. Просить помощи у мистера Грэйвса — бесполезно, ведь он-то и привёз обскура в это место. Вся забота могла быть по приказу Гриндевальда или для собственных целей: ради «общего блага», а вовсе не ради Криденса. Место, которое могло бы стать домом из мечты, скорее походило на открытую клетку в замурованной комнате. Выйти можно, но идти некуда. Однажды настанет момент платить по счетам — за спасение и приют, за сочувственные взгляды и необыкновенные книги. Просьбы обернутся приказами, которых не ослушаться, хоть пока и не ясно, кто из двоих станет их произносить. Криденс боялся этого дня. Он хотел, чтобы всё осталось так, как есть. Пусть ему не суждено научиться магии, пусть некоторые дни были скучны до зубного скрежета, а тьма внутри никак не унималась окончательно, но это было замечательное время. По чуть-чуть за обедами и ужинами юноша узнавал о волшебном мире — о том, как всё на самом деле устроено в Америке и за её пределами, о преступниках и законах, о великих магах прошлого. Вместе с тем, он понемногу начинал понимать, что за человек — Персиваль Грэйвс. Волшебник был строг: к себе больше, чем к другим. Окружённый сложностями, стремился к простоте; всегда искал себе применение. Ему не хватало службы и покинутой страны, старый дом в глуши утомлял его сильнее круглосуточных дежурств и постоянных происшествий. Он немного приободрялся только после визитов Герды Кёрн: то ли потому, что она тоже была колдуньей и принадлежала к его кругу, то ли из-за того, что женщина была нитью, связывающей с большим миром. Грэйвсу тоже снились плохие сны. Не угадать, о войне или о том, что он пытался и не мог сделать. Такими ночами Криденс подолгу сидел под дверью хозяйской спальни на втором этаже, как будто присутствие могло чем-то помочь. Порой слышал своё имя и гадал, чем мог потревожить сон попечителя. Однажды мужчина проснулся. Он подошёл к двери, собираясь выйти, а юноша замер, понимая, что не успеет сбежать или хотя бы вскочить и сделать вид, что проходил мимо. Почему-то мистер Грэйвс передумал и вернулся в постель. Днём, не чувствуя прямой спиной взгляда, долго стоял у окна в кабинете, словно высматривал путь. Свет падал так, что Криденсу показалось, что в волосах его прибавилось седины. На основе своих знаний о вынужденном соседе и опекуне, Бэрбоун стал строить догадки. Так он решил, что Персиваль Грэйвс непременно позабудет о наступлении Рождества. Это сбылось! Прибывшая к обеду Герда Кёрн с несколькими свёртками подарков была чрезвычайно удивлена тому, что в доме напрочь отсутствует рождественский дух. Волшебник явно не понимал, в чём причина недовольства хозяйки — даже вспомнив о том, какой день на календаре, он не видел особых поводов для торжества. Герда глядела с осуждением, пыталась зазвать Криденса в Софию на ужин в главный дом, где о светлых праздниках не забывают. Грэйвс запретил, заметив жалобный взгляд подопечного. Сослался на то, что Бэрбоун недостаточно окреп для путешествий. Фрау Кёрн была огорчена, но спорить не стала. Подарок оказался зачарованным. Под слоем цветной бумаги нашлось огромное количество мелочей — от личных бритвенных принадлежностей и зубного порошка до мешочков и коробочек с неведомыми сладостями. Колдунья обещала привезти для Криденса новую одежду, даже сняла мерки. Было неловко. С одной стороны, Бэрбоун отлично понимал, откуда берётся эта щедрость и показная забота. С другой — он не мог отказаться. Мистер Грэйвс, похоже, происходящее всецело одобрял, протест захлебнулся бы под его тяжёлым взглядом. Так в комоде и появилось столько вещей, сколько не сносить за целую жизнь. К подаренной одежде было трудно привыкнуть, а испачкать её — страшно. Утром руки тянулись к приютскому костюму. Старенький, потрёпанный и тесный, он напоминал о благостном времени, когда главной трагедией в жизни были рассечённые руки. К счастью, Персиваль Грэйвс не возражал против старой одежды. Настаивал лишь на том, чтобы юноша одевался теплее, выходя из дома.

***

Вскоре после Рождества Криденс обнаружил, что во фруктовом саду жило нечто. Ночами удавалось разглядеть его очертания на фоне потемневшего неба. Оно бродило за деревьями, наклоняясь над кронами, укрывая их от мороза; гоняло зайцев, чтобы те не точили кору; уводило кругами кротовьи норы. Когда-то на этом месте могла стоять роща, а теперь от неё остался призрак. Нечто из-за стекла не говорило с новым жильцом пустовавшего годами дома, только шелестело ветками, кивало тенями на стенах. Оно осознавало присутствие рядом мощной магической сущности и хотело заключить договор о нейтральном соседстве. Сад, в отличие от дома, Криденс полюбил сразу, потому что вспомнил. Это было то самое место, которое помогло ему пережить спешные сборы и путешествие через океан. Оно являлось во снах, наполняло лёгкие свежим воздухом, согретым солнцем. Конечно, нынешний сад был далёк от своего двойника из ярких видений. Скованные зимой, деревья были лишены листвы, но грёзы питали надежду на то, что зима когда-нибудь закончится, вокруг дома станет зелено, пейзаж наполнится жизнью. Загадочное нечто тоже ждало весну. Беспокоилось за свой сад, за то немногое, что осталось. Вздыхало, обдавая особняк ветром, отгоняло метели. Бэрбоун наблюдал и дивился тому, сколь многого раньше не замечал в окружающем мире. А ещё он размышлял, сумеет ли безликий дух увядшей рощи забрать из него всю жизнь вместе с беснующейся темнотой, чтобы растопить снега, напоить землю и взрастить новый непролазный лес, который пробьёт дом Герды Кёрн корнями и ветвями, высадит окна и двери, прорастёт сквозь и зазеленеет до самого горизонта. Было бы хорошо остаться в этом лесу и не дать ни одному топору коснуться стволов.

***

Удивительно, но мистер Грэйвс не растерял свою безупречность. В глуши, среди заснеженных полей и холмов, где ближайшие посторонние на милю по разбитой дороге, он был ежедневно гладко выбрит, идеально причёсан и одет, словно собирался на заседание в Конгресс. Криденс гадал, было ли это проявлением тоски по службе, которой бывшему аврору совершенно точно недоставало, или же для него каждый день службой быть продолжал. Всегда собранный, Персиваль Грэйвс жил в постоянном ожидании катастрофы. Угроза была не только внешней, угроза жила под сердцем его воспитанника. Она не поддавалась тотальному контролю и могла вытворить что угодно в любой момент, а волшебник был не в силах с этим разобраться раз и навсегда. Криденс видел это в глазах мужчины, когда тот задерживался рядом, чтобы пожелать доброй ночи. «Я буду Вас слушаться. Я не сбегу. Ничего плохого не произойдёт», — так и хотелось сказать ему, но страх вязал язык, приклеивал к нёбу. Тридцать первого декабря за завтраком волшебник выглядел особенно напряжённым. Он уже принял решение, но до сих пор сомневался. Морщил лоб, пробегался пальцами по крышке стола, устремлял задумчивый взгляд в потолок. Персиваль Грэйвс допускал, что неосторожное слово может привести к плачевным последствиям, но не видел других путей. Хотелось поторопить его. Попросить начать разговор, без которого не обойтись, чтобы покончить со всем поскорее. — Расскажи мне, что ты помнишь, — сказал мистер Грэйвс наконец, вложив одну ладонь в другую. Наверное, так он выглядел на допросах. Демонстративно участливый, чтобы поддеть подозреваемого за потаённое желание покаяться в своих грехах тому, кто готов слушать. Началось. — Я убил свою мать, сестру и сенатора Шоу, — Криденс смотрел в одну точку. Он готовился к этому разговору, выбрал слова и зазубрил наизусть, выучился говорить без запинки. Дети из тёмного угла высоко оценили его старания продолжительными аплодисментами. — Вы не говорите, но я знаю, что были ещё. Той ночью. Точно были. Повисшая пауза давила сильнее необходимости раскроить вдоль и поперёк душу перед сидящим напротив мужчиной. Бэрбоун не понимал, к чему эта сапёрная точность в подборе слов. Персиваль Грэйвс осторожничал не из-за страха спровоцировать собеседника вдруг обратиться роящейся тьмой и кинуться на него, иначе разговор проходил бы совсем при других обстоятельствах. К тому же, Криденс знал, на что шёл. Он крепко решил, что выдержит и справится. Что ему, убийце, слова? Что до него, всё ещё человека, тому, кто увозил из Америки в первую очередь живую тьму? Зачем с ним, уже взрослым, нянчиться как с пятилетним малышом? Дело было в чём-то другом. — Значит, твоя память не пострадала, — последовал ответ. — Не совсем, сэр. — Не совсем? — Я… забываю что-то, а потом вспоминаю. — Вот как. На что это похоже? — На пустоту, сэр. Оно забирает мои воспоминания, как если бы их не было. Для него… это пища. Это и… другое. Вкусы… и звуки. — Оно? Обскури? Криденсу было знакомо это слово. Он слышал его раз или два от Геллерта Гриндевальда, но не придал особого значения. Считал, что это какая-то распространённая у магов болезнь. Юноша пожал плечами, не зная, что ответить. — Ты ведь знаешь, что внутри тебя живёт некая сущность? Это — магия, Криденс. Но не обычная. Гораздо более сложная, чем та, что во мне и других волшебниках. — Он сказал, что во мне нет магии, сэр. Что я… сквиб. — Тебя легко принять за сквиба, это верно. Я тоже поначалу так думал. Я ошибался. Геллерт ошибался тоже. Этим мы оба перед тобой бесконечно виноваты, — заметив, как Бэрбоун отрицательно качает головой, лишь бы не слышать извинения, Грэйвс продолжил: — Обскури — это дикая, первозданная, неокультуренная магия, которая растёт, подчиняясь одним инстинктам и чувствам носителя. Она зачинается в детях, которых вовремя не обучили колдовать… или в тех, кто стыдится силы и прячет её вглубь себя. В детях, называемых обскурами. — В детях?.. Есть и другие? — Есть. Их мало, нечасто отпрыски волшебников переживают потрясения, которые калечат не только их души, но и их магию. Обычно это происходит в малоразвитых странах. — Америка — не малоразвитая страна. — Точно. Магический Конгресс был создан, чтобы не допустить того, что с тобой произошло. Как ты понимаешь, все мы в МАКУСА здорово облажались, — усмешка мистера Грэйвса вышла горькой, почти болезненной, но уже мгновение спустя он снова выглядел человеком, которого в данный момент беспокоит лишь спокойствие Бэрбоуна. — Тебе, чтобы заметить наш просчёт, хватило минуты. Мы же годами не могли найти причину. За океаном, уверен, её до сих пор ищут. — Я Вам нужен поэтому? Чтобы… всё изменить? — Да, ты понял верно. Когда ты окрепнешь и оправишься после пережитого, я буду учить тебя справляться с обскури. Если у нас получится, однажды твоя сила поможет построить мир, в котором не появится ни один ребёнок-обскур. Бэрбоун не верил в возможность подобного исхода. Он был бестолковым, слабым и бесхарактерным, прятался и прятался от всех и всего вокруг, от самого себя. Какой из него строитель нового мира? Да и если бы было так легко перевернуть устои, кто-нибудь сделал бы это раньше, до него… К тому же, в декабре Криденс сам себя устрашился, когда понял, что чуть не продал душу и сестру дьяволу в облике человека за билет в светлое будущее. Тогда эти жертвы казались малыми, незначительными. Теперь же они обрушивали чашу весов и не давали ей ни на дюйм подняться от земли. — А… Модести… — заметив непонимающий взгляд, Криденс пояснил, — моя сводная сестра из приюта. Ей восемь. Бойкая, светлые волосы и голубые глаза. Она… жива? С ней всё хорошо, сэр? — Это можно выяснить. Попросишь фрау Кёрн? У неё обширные связи. Юноша поджал губы, шумно вздохнул. Разговаривать с хозяйкой дома очень не хотелось, но если это единственная возможность узнать о судьбе сестры, то… — Впрочем, я лучше сам. Ты ведь не знаешь, кому отправить запросы. Наверняка девочка уже попала в хорошую семью. Серафина… госпожа Президент не оставила бы её судьбу без внимания после инцидента. Если ты хочешь спросить ещё что-то — не стесняйся. Помимо озвученных, беспокоил один единственный вопрос. Будучи обскуром, беглецом, убийцей, совершенно точно сумасшедшим с голосами в голове — Бэрбоун хотел жить. За свои семнадцать лет он не прожил по-настоящему ни единого дня, не был счастлив, ничего не повидал и не испытал. Юноша не желал отправляться в мир иной с осознанием того, что жил напрасно, что на всём свете некому будет вспомнить о нём. — Он… — начал Криденс, а Грэйвс кивнул, подтверждая, что понимает, о ком идёт речь, и давая позволение не произносить имя плохого человека вслух, — он говорил, что обскуры не живут долго. До десяти лет, а я… старше… Я скоро умру, сэр? Как скоро? Заданный вопрос показался Бэрбоуну невероятно глупым. В сущности, ответ ничего не решал. Узнай он, что умрёт через день или через год — его дни не изменились бы. — Не знаю, мальчик мой. Не знаю. И любой, кто скажет, что знает — соврёт. Ты — очень сильный молодой человек, Криденс. Уникальный в своём роде. Тебе удалось пережить отведённый срок на много лет только благодаря твоей собственной стойкости. Теперь у тебя будет помощь магической науки. Светлые умы со всей Европы сделают всё от них зависящее, чтобы сохранить тебе жизнь. Я об этом позабочусь. — Спасибо, сэр. — Не благодари. Считай, что я возвращаю долг. — Как скажете, сэр. Я… уже не голоден. Я побуду у себя. Мне нужно подумать. — Конечно. Понимаю. Юноша поднялся из-за стола, оставив завтрак практически нетронутым. Первый нелёгкий разговор подошёл к концу. Будут ещё. Когда-нибудь волшебник спросит, свыкся ли подопечный с содеянным. Придётся рассказать ему, что в какой-то момент Бэрбоун хотел смерти этим людям, да и многим другим — тоже, что он далеко не невинный агнец, а Мэри Лу ошибалась не во всём. В жилах действительно текла мерзкая, проклятая кровь. Она толкала во зло и ей было невозможно противиться. Кроме того, предстояло выяснить, что произойдёт, когда долг мистера Грэйвса будет возвращён сполна.

***

— Криденс? Разбуженный открыл глаза, дёрнулся, почувствовал чужую ладонь на груди. Обскури потянулось к теплу, обожгло лёгкие, украло вздох. Утренний разговор возымел последствия — тьма вела себя беспокойно, но не вырывалась. — Тише, тише. Ты кричал во сне. Я пришёл тебя проведать. Вопроса о том, всё ли в порядке, не последовало. Ответ был очевиден. — Сегодня морозно. Если ты разнесёшь весь дом, то к утру мы оба сляжем с простудой, поэтому лучше мне за тобой приглядеть. Люмос. Палочка с зажжённым на конце огоньком отправилась на тумбочку, из дальнего угла комнаты к кровати переместился стул. Была ночь, но крики вырвали Персиваля Грэйвса не из спальни. Он точно работал, потому что с вечера так и не переодевался. Воротник рубашки был расстегнут, галстук — развязан. Редкое зрелище. В присутствии воспитанника мужчина не позволял себе таких вольностей. Выходит, расслабиться хотя бы немного ему удавалось лишь в одиночестве. — Можно… погасить свет? — Попросил Криденс. Было тяжело выдерживать обеспокоенный взгляд, от которого никуда не деться. — Нокс. Так лучше? — Волшебнику не пришлось даже с места подниматься, чтобы выполнить просьбу. Свет блеснул в его глазах и растворился, пропал в окружающей черноте. — Спасибо. — Побуду здесь, пока ты не уснёшь. Ты в каком-то смысле меня спас от бессонной ночи, знаешь. Я и не заметил, что уже поздний час. Надо было сказать, чтобы не тратил время и шёл разбираться с делами, а лучше — спать, но Криденс промолчал. Мистер Грэйвс дождался момента, когда дыхание юноши успокоилось, и убрал руку, поправил сбившееся одеяло. — Что тебе снилось? Ты помнишь? К своему стыду, Криденс отлично помнил. Треск камина, сбивчивые слова о разлуке и какой-то башне, широкая постель, гроза и тот, кто пьян. Поначалу события повторялись: замирая под настойчивыми поцелуями, юноша в какой-то момент пытался потянуться навстречу и понимал, что один. На душе становилось невыносимо пусто и больно, но было уже ничего не поделать. Дурной, греховный сон из тех, о которых никому не рассказывают, о которых должно стараться забыть как можно скорее. Утром обскур силился поступить именно так, начинал ещё в ванной, однако чем сильнее он старался выбросить ночные грёзы из головы, тем чаще они возвращались. На пятый или седьмой раз он начал смелеть. От безысходности — сны ведь не удавалось прогнать. К тому же, они были не совсем кошмарами. Прирученный к рукам Геллертом Гриндевальдом, обскур тяжело переносил накапливающийся недостаток физической близости в реальности. Персиваль Грэйвс касался подопечного реже, чем в том была необходимость. Вымышленный мир позволил восполнить утрату. Криденс стал сам подставляться под поцелуи, открывая шею. Раздвигал шире ноги, позволяя упереться коленом в пах, комкал простыни, чтобы не позволить себе поднять руку и коснуться, развеяв видение. Иногда Бэрбоун просыпался до того, как оставался один. Весь последующий день не знал, куда деть взгляд, но где-то в глубине души надеялся, что сон вернётся. Этой ночью что-то было не так. Всё как прежде, но рядом — никого. Пустая постель. Холод, несмотря на растопленный камин. Сновидец поднялся на ноги и подошёл к окну. За дождём, потоком стекающим по стеклу, он увидел силуэты. Чёрные тени стояли по периметру дома в тридцати шагах. Невозможно было увидеть, куда устремлены их взгляды, но Криденс понял — они следят именно за ним, смотрят сквозь стекло, а кто-то — сквозь стены. Небо рассекла молния, явив взору чёрную башню. Она высилась где-то за знакомыми холмами, за фруктовым садом и деревней, которой могло и не быть. Силуэты все разом сделали шаг вперёд. «Скоро они меня схватят. Скоро башня заберёт меня», — подумал Бэрбоун, с ужасом осознавая, что все те слова, которые ему говорили, не лишены смысла. Рука тронула бедро, скользнула выше, легла поперёк живота, привлекая спиной к горячему телу. Губы коснулись выпирающего позвонка на шее, вынуждая ещё ниже опустить голову. Он пришёл. Он пришёл, но позже. Не оставил тем людям, которые поджидали снаружи. — Ты не спишь, — сказал на ухо знакомый голос. Криденс испугался этих слов, не выдержал и обернулся. Позади он увидел не того, кого ожидал, а невысокого плотного незнакомца в чёрном мокром дождевике. С явным акцентом чужак приказал: — Пойдёшь со мной. Кто-то схватил юношу за плечи, заломил руки, зажал рот. Их было много, дождь не смыл с них металлический запах свежей крови. На голову накинули мешок, стянули шнурок на шее, перекрывая воздух. В этот момент Криденс проснулся. Сердце колотилось, перед глазами блеснули цветные круги. Похитители остались во сне, не выбрались. Зато на этот раз перепуганный юноша понял, кто был с ним. В миг пробуждения узнал голос, шепчущий на ухо, узнал повелительное давление ладони. Щёки и уши обожгло огнём, Бэрбоун порадовался, что вовремя успел попросить погасить свет. Вопрос оставался без ответа, нужно было что-то сказать, при этом не нарушив обещание не лгать. — Вы, сэр. — Я? — Мужчина был удивлён. Должно быть, он ожидал услышать рассказ о чудовище из-под кровати или о воспитательных порках Мэри Лу, на худой конец — о Геллерте Гриндевальде, но никак не о себе самом. — С Вами случилось плохое. С нами случилось плохое. — Беспокоиться не о чем. Как видишь, я цел. Смогу постоять за себя и защитить тебя при необходимости. — Угу, — аргумент нисколько не убедил обскура, но он не стал спорить. — Дай-ка руку, — Криденс был удивлён этой просьбе. На лайнере Персиваль Грэйвс не спрашивал, прежде чем дотронуться. Что-то изменилось. Теперь, когда Бэрбоун был вменяем, ему предоставили право выбора. Мистер Грэйвс поймал протянутую кисть в темноте, развернул, несколько раз неторопливо провёл большим пальцем по коже, останавливаясь на рубцах. Юноша успел отвыкнуть от реальных прикосновений. Прерывисто вздохнул, потянул руку на себя, чтобы сунуть под одеяло, но мужчина держал крепко. — Я не призрак и не сон, Криденс. Я не исчезну и сдержу обещания, данные тебе. «Как он догадался?» — разум ухватился за последнюю фразу. Стало страшно. Вдруг волшебники могут просто взять и услышать мысли другого человека? Вдруг постыдный сон — уже не тайна? Как дальше? Что дальше? Мистер Грэйвс покрепче перехватил руку обскура, очередная попытка её отдёрнуть провалилась. — Ты всё время прячешь ладони. Это из-за шрамов? Хочешь, попробуем их убрать? — Сказанное означало, что юноша поспешил с выводами. Нет, его мысли остались тайной. Это просто удачная догадка, родившаяся из знания человеческих душ. — Не хочу. Волшебник умолк. Размышлял, стоит ли задавать следующий вопрос. Криденс не желал, чтобы тот замолчал. Бросив попытки вырваться, он сжал ладонь мужчины в своей, показывая, что можно. Персиваль Грэйвс всё понял. — Почему? — Я их заслужил. И… с ними не так больно, когда снова… — На тебя больше никто не поднимет руку, — резко обрубил фразу Грэйвс. Слова подопечного ему не понравились. Как будто он подумал, что Криденс боится его. Это было не так. — Я знаю, сэр. Но я могу пораниться и сам. Поэтому… пусть они останутся. — Убедил, — почему-то упрямство подопечного не вызвало у волшебника раздражения. Напротив, он усмехнулся. Остался доволен ответом. Какое-то время оба молчали. За окном начался снегопад, хотя днём было ясно. Через не задёрнутую штору за спиной мужчины были видны крупные хлопья снега, опускающиеся с неба и пропадающие в неизвестности за границей оконного проёма. — Спи, — сказал Грэйвс, уложив руку Криденса на одеяло, где тот и решил её оставить. — Утром точно явится Герда. Тебе понадобятся силы. Юноша послушно закрыл глаза. Весть о скором визите хозяйки дома не нарушила внутреннего умиротворения. Даже дети онемели. В гостиной били часы. Наступал тысяча девятьсот двадцать седьмой год.

***

Девятнадцатого января обскура и его воспитателя навещала чета Кёрн в полном составе. В этот день Криденса познакомили с Эрихом. «Точь-в-точь приютский», — подумал тогда Бэрбоун. Как будто встретил гостя из недавнего прошлого. Да. Кёрн-младший был одет с иголочки и модно пострижен, но во всём этом ему было неуютно и неудобно. Так выглядели усыновлённые сироты, которых иногда встречал раздатчик листовок на нью-йоркских улочках. Они хоть и попадали в приличные дома, но никогда не чувствовали себя там родными. Против факта усыновления стояло одно обстоятельство — внешне Эрих Кёрн был копией матери. Те же глаза-озёра под редкими ресницами и малозаметными светлыми бровями, те же несоразмерные и немного нелепые черты. От отца — только крупный нос и высокая линия роста волос. Худой, узкоплечий, ниже среднего роста. Его русая макушка доставала Криденсу до плеча. Как позднее оказалось, нос и щёки были подчищены зельями от подростковых прыщей, но Эрих вечно забывал принять новую порцию — один-два да вылезали. В декабре ему исполнилось шестнадцать. Вопреки опасениям Бэрбоуна, характер студента Дурмштранга от материнского и отцовского был далёк. Он не был болтлив, не стремился угодить каждому, имел понятие о личном пространстве, в отличие от Герды. Не изображал статую с каменным лицом и не был напоказ высокомерен и холоден, как Огюст. В обществе родителей родному сыну Эриху было не менее неловко, чем Криденсу, постороннему для них. Пока Огюст и Герда беседовали с мистером Грэйвсом в кабинете, молодёжь оставили в гостиной пообщаться с глазу на глаз. Домовики подали чай. Эрих нарушил вязкое молчание первым, разворошив свою идеальную причёску и поглядев на нового знакомого виновато. У него был сильный акцент. — Мама сказала мне завести с тобой дружбу. Считает, что такие связи пойдут на пользу моему будущему, — Кёрн довольно удачно передразнил тон своей матушки. — Ты, вроде, неплохой парень, но если не хочешь — я не навязываюсь. Просто договоримся, что расскажем ей, когда спросит, и будем заниматься своими делами. Годится? Криденс хотел принять это предложение и пойти на обман, но ему стало любопытно. Неожиданная искренность подкупала. Он думал, что Эрих начнёт пытаться втереться в доверие и навязываться, но всё обернулось совсем иначе. Вместо того чтобы попросить свести общение к минимуму, Бэрбоун полюбопытствовал, как проходит обучение в Дурмштранге. Эта тема Эриху была близка и интересна, он рассказывал сбивчиво, перескакивая с одного факта на другой — от поступления до экзаменов, от своих сокурсников до игры в квиддич, правил которой обскур так и не сумел понять. Полтора часа пролетели на удивление быстро. Получилось, что Бэрбоун и Кёрн-младший стали друзьями. По крайней мере, так считал Криденс. У него раньше не было друзей, особенно — среди сверстников. Была Модди, девочка с большим сердцем, сводная сестра, которая посильно заботилась о нём. Был мистер Грэйвс, описание взаимоотношений с которым тяжело было уместить в понятие «друзья». И вот — Эрих. Он охотно говорил о школьной жизни, о своих друзьях и подругах, о многочисленной родне. Не одобрял стремление родителей любыми путями угодить Геллерту Гриндевальду, но был в целом согласен с его взглядами — из слов новоявленного приятеля Бэрбоун начал хоть что-то в этих взглядах понимать. Кёрн-младший ни разу не упрекнул Криденса в малоэмоциональности или молчаливости, не видел ничего зазорного в том, чтобы самому заполнять паузы в разговоре. Он даже поделился парой своих секретов: что курил в тайне от родителей и как-то раз ночью с приятелями взломал охранные чары на шкафчике с вопросами для предстоящего экзамена. Видеться удавалось по выходным вечерами, когда Эрих, успешно получивший лицензию на аппарацию, отлучался из школы. Первым делом он наведывался в отчий дом, а затем заглядывал к Криденсу. Выглядел немного усталым. Приносил воспоминания, улыбки и новости. Спрашивал о том, как течёт жизнь за океаном, так ли отличаются не-маги от чародеев, действительно ли Статуя Свободы такая огромная. Всегда менял тему, если замечал, что Бэрбоуну тяжело ответить. Тему рубцов, доставшихся в наследство от приёмной матери, Кёрн-младший поднял всего однажды. День шёл к закату, юный волшебник курил, небрежно стряхивая пепел за окно. Морозный ветер растрепал его волосы, сделав причёску похожей на птичье гнездо. — После нашего знакомства я каждый день думаю, что мне было бы проще жить, наживи я кучу шрамов. Криденс не нашёл слов для ответа. Он лишь окончательно утвердился в своём решении. Эрих — хороший человек.

***

Герда Кёрн тоже стала наведываться в гости чаще под предлогом доставки корреспонденции. Зима входила в дом вместе с ней, притаившись в её холодном взгляде. Колдунья приносила письма, адресованные Геллерту Гриндевальду. В качестве адресата на конвертах — «дорогой друг», «G», «наша надежда». Писем было до того много, что вскоре набралось два мешка. Персиваль Грэйвс рассказал Криденсу, что обычно почту по Европе носят совы, но в данном случае это было бы не безопасно. Слишком легко отследить тайное убежище. Конверты Герде несли то соратники Гриндевальда лично, то домовики, то подставные. В середине февраля среди прочих обнаружилось письмо от самого арестанта, Геллерта Гриндевальда — в чистом конверте без имён и адресов. Оставалось только догадываться о том, как оно достигло места назначения. Письмо бы осталось незамеченным, если бы волшебник не увидел на обороте печать ведомства, в котором служил ещё совсем недавно. Мистер Грэйвс, хмурясь, вскрыл пакет и прочёл послание, после чего отдал лист бумаги подопечному. Криденс не хотел читать, но не осмелился отказаться. Почерк был витиеватый и ровный — заключённый никуда не торопился, пока писал. Юноша не сумел разобрать половину слов уже в первом предложении. Опекун забрал у него бумагу и зачитал вслух. «Шлю вам привет из-за решётки в ожидании второго процесса, назначенного на четырнадцатое марта. Замечу, Персиваль, что в отсутствии директора здесь всё вконец разладилось. Мерлин с ними, со сквозняками и едой, от которой и свинья своротила бы рыло, но Департамент сейчас напоминает горящий бордель, а не приличное ведомство. За меня сцепились сразу четыре страны, грызутся за право казнить прилюдно и присвоить себе лавры победителя. Все кругом твердят, что дела мои плохи, предлагают покаяться, пойти на сделку и поскорее избавить несчастных бюрократов от свалившегося на их грешные головы аврала. Штат МАКУСА во главе с Серафиной только и занят сочинительством отказных, их отправляют в Европу целыми ящиками! Держу пари, патрульных с постов поснимали, чтобы с этой писаниной управиться. Президент теперь на себя не похожа, я начинаю беспокоиться о её здоровье. А ведь она сама отказалась от назначения нового директора… Я ожидал большего. Но хватит обо мне. Герда писала, что вы уже обжились и ни в чём не нуждаетесь. Я рад, что успел всё устроить, несмотря на обстоятельства. Никак не возьму в толк, почему было не обсудить переезд заранее. Полагаю, что причиной всему — спешка, в которой была и моя доля вины. Хорошо то, что хорошо кончается. Как мальчик? Поправляется? Делает успехи? Передай ему мои извинения, если быстро их примет — не верь, пережди и повтори. Сейчас, когда всё утихло, он должен понять, что я хотел и хочу лучшего для него. Для всех нас. В скором времени ждите громких новостей обо мне. Смею надеяться, что повидаю тебя и Криденса уже к началу лета, G». До вечера мистер Грэйвс пребывал в дурном расположении духа. Наверное, потому что не любил фамильярности.

***

После злополучного письма вернулись ночные кошмары. Являлись еженощно, терзали до утра, бросали ослабшим и испуганным. Большая часть не запоминалась, но один врезался в память. Двое в доме посреди океана. Волны у крыльца, волны видны из окон и ничего, кроме волн. Бездонная снежная пропасть растаяла и обернулась тёмными водами. Криденс стоял напротив входной двери и видел перед собой Персиваля Грэйвса. Тот стоял за порогом. На нём было то самое пальто из ушедшего в прошлое декабря. Ветер трепал шарф. Мужчина выглядел как обычно, но что-то в его облике вызывало беспокойство: не то взгляд, не то глубокая складка в правом уголке губ. Не было похоже, что он вернулся, а значит… собрался уйти. Где-то за его спиной затрещали доски — оторвались от ступеней крыльца и пошли на дно. Океан качнулся в нетерпении вместе с домом — трапеза только начиналась. Как часто бывает во сне, Криденс не сумел закричать и предупредить. Стоял и смотрел, как вода поднималась к порогу. Треск сделался громче, словно что-то пережёвывало дерево, разбивало в щепочное крошево. В этот момент Криденс осмелился. Сделал шаг вперёд, другой, и ещё. Простёр руки, собираясь сомкнуть объятия, не дать упасть, вернуть в пока ещё безопасный дом… но поймал лишь пустоту. В следующее мгновение обскур упал в ледяную воду, захлебнулся жидкой солью, схватился за горло. Он тонул и видел в мутной холодной серости, как опускается на глубину особняк Герды Кёрн, а с ним — деревья из сада, ограда с калиткой, соседняя деревня вместе с конюшней, мёртвые лошади и селянин, которому уже не поможет его ружьё. Персиваль Грэйвс быстро приметил, что с подопечным что-то не в порядке, хотя тот ни разу не пожаловался. Как-то вечером он принёс в спальню Бэрбоуна чашку с травяным настоем. После этого ночные видения перестали запоминаться — засыпая, юноша просто забывался до утра. Наконец-то он мог немного отдохнуть. Неделю спустя Криденс вспомнил ещё один из своих февральских снов, случайно наткнувшись в одной из книг на устрашающую иллюстрацию, изображавшую печально известную ведьму Эржебет Батори. Венгерская графиня, чьё платье пропиталось кровью, являла собой воплощённую правоту. Она была уверена в том, что её подол, руки и губы заалели по единственно верной причине — иначе было никак нельзя. В памяти возникла Герда Кёрн. Явившись Криденсу во сне, она прижимала к груди двоих окровавленных скрюченных младенцев. Один был крупным, а второй — вполовину меньше. Пуповина первого была отсечена и болталась, а второго — уходила под платье колдуньи. Оба не издавали ни звука. Женщина, обняв их, смотрела на сновидца тем же взглядом, каким с книжных страниц — Эржебет Батори. Её губы сомкнулись тонкой нитью. Юноша как никто знал, что с таким видом душат в себе рыдания. Неясная тревога охватила Бэрбоуна. Он захлопнул книгу, вернул на библиотечную полку и больше её не касался.