Through deep waters

Обещанные Гриндевальдом громкие вести последовали задолго до суда. Был понедельник. Герда Кёрн ворвалась в дом, едва рассвело, лучась большим — не верилось, что такое бывает — энтузиазмом, чем обычно. При ней был свежий номер болгарского магического еженедельника. Перебудив всех, колдунья дожидалась в гостиной, вскоре к ней присоединился мистер Грэйвс. Криденс вышел последним. Ему показалось, что он помешал какому-то разговору. Женщина мигом отсела от волшебника, улыбнулась, помахала рукой. — Доброе утро, милый. Не хотелось тебя будить, но у меня были основания. Сейчас мы тебе всё расскажем. Сегодня великий день! «Он сбежал», — ужаснулся юноша. В стопы словно по гвоздю вбили, намертво пришпилив к паркету. Вот и всё. Вот и конец. Геллерт Гриндевальд приедет, и спокойные дни навсегда уйдут в прошлое. Хозяйка ждала приветствия, но слышала лишь тишину. — Криденс. Присядь, — Персиваль Грэйвс жестом остановил Герду Кёрн, поманил подопечного, открытой ладонью указал на кресло напротив. Обскур подчинился, поверил спокойствию мужчины. Попытался убедить себя в том, что ничего страшного пока не произошло. Нашлось тому и доказательство. На первой полосе газеты, что в руках у Герды Кёрн — недавний живой снимок Геллерта Гриндевальда. Впервые Бэрбоун сумел его разглядеть как следует. Он не хотел смотреть, но ничего не мог с собой поделать — взгляд снова и снова возвращался к колдографии. Гриндевальд не позировал для фото, его, окружённого конвоирами, поймали в объектив в одном из коридоров государственного здания со светлыми стенами, на фоне которых узник в тюремной робе безнадёжно терялся. Должно быть, это и был Магический Конгресс, где работал мистер Грэйвс. Несмотря на скованные руки, человек с бледным лицом и седыми волосами казался хозяином положения. Усмехался, задирал подбородок. Далее следовала статья, но прочитать её не было возможности. — Это интервью, — пояснил Персиваль Грэйвс. Он не успел побриться, выглядел усталым рядом с цветущей и нарумяненной Гердой. Гриндевальд не сбежал, по-прежнему находился в тюрьме за океаном, но случилось нечто другое, крайне важное. Кто-то (мистер Грэйвс был однозначно уверен, что его же собственные бывшие подчинённые) допустил к заключённому газетчиков. Ну, или вероятнее этот кто-то забрал из рук узника и передал письма в редакции низкопробных газетёнок. Писаки, в свою очередь, схватились за сенсацию и состряпали громкую статью, которую быстро подхватили и более авторитетные издания. — Они были обязаны объявить, — злился Персиваль Грэйвс. Криденс понял, что речь шла о том самом случае, когда обскури напало на Нью-Йорк. Остальное экс-аврору предстояло объяснять. — Ох, Перси, если бы все делали то, что обязаны, мы жили бы в лучшем мире, — фрау Герда уложила газету на столик, расправила заломы на хрустящей бумаге. Знакомо пахло свежей типографской краской. Бэрбоун чувствовал себя ребёнком, которого привели на важное совещание и усадили перед министрами. Кёрн посматривала на него искоса, снисходительно улыбаясь. Она не считала, что эта информация предназначена для ушей Криденса. Это мистер Грэйвс настоял на его присутствии. Точно он. — МАКУСА замяли инцидент. Арест Гриндевальда обосновали вмешательством во внутренние дела Конгресса, подозрением в похищении и убийстве человека вдобавок к имеющемуся послужному списку. Наудачу, забвению подверглись не только не-маги, но и многие высыпавшие на улицы гражданские колдуны и колдуньи, которых не известили о смывающем память дожде. Ни одно магическое издание не опубликовало эту новость под угрозой обвинения в подрыве национальной безопасности и государственной измене. Для тех, кто не забыл, разрушения списали на эксперименты не-магов с новым оружием. — Я почти поверила, что так оно и было. Эти их технологии — разве это не опасно? Война буквально вчера отгремела, а магглы уже изобретают усовершенствованные машины смерти! Разобрались бы лучше с несчастными сиротками! У меня до сих пор сердце кровью обливается, как посмотрю на твои руки, дорогуша. Мистер Грэйвс удостоил женщину тяжёлым взглядом. Криденс подумал, что ему не понравилось, что о войне говорит та, кто не представляет, что это такое. Тем временем домовые эльфы накрыли на стол. Должно быть, хозяйка распорядилась. — Из-за этого до сих пор не потребовали экстрадиции, не объявили в международный розыск, — заключил волшебник, оборвав причитания фрау Кёрн о печальной судьбе детей военных лет. — Тебя не выдадут, даже если обнаружат и схватят. Официально ты не существуешь, Криденс. Ты — сирота, погибший в результате несчастного случая. Не более. — Слышал, милый? Ты в безопасности, — приговаривала колдунья, мановением палочки разливая по чашкам чай, отправляя на блюдце парящее шоколадное печенье. — Магическая Америка в конце двадцать шестого ощутила, что «Второй Салем» дышит в спину. Оружие, способное разнести целый город, было невозможно игнорировать, это не бестолковые проповеди на проспекте и не листовки, которые можно отправить в мусорный бак. Начались волнения. Практически единогласно прошли поправки в Статут о секретности, которые ужесточили наказания за раскрытие магии. В Нью-Йорке был введён комендантский час. — Беспокойное время требует решительных мер, — кивнула фрау Кёрн. — Если бы, Герда, если бы. Должные меры — это устранение подстрекателя. Казнь. Немедленная, на месте преступления, без суда и следствия, без бумаг и проволочек. Сопротивление при аресте — случается сплошь и рядом. Только после этого был бы смысл наводить порядок на улицах. Фрау Кёрн засмеялась, как будто Персиваль Грэйвс пошутил. Бэрбоун почувствовал себя вконец неуютно. Опасные слова, сказанные об опасном человеке. Неуместное веселье его горячей почитательницы. Всё неправильно. — О, но в этом случае мы потеряли бы нашего доброго друга. Всё к лучшему, Перси, всё к лучшему. — Видишь ли, в чём дело, Криденс… Геллерт достал твою тайну из шкафа, в котором её пытались спрятать, ещё до того как она покрылась пылью. Достал и выставил на всеобщее обозрение, повернув той стороной, которая была ему выгодна. Обскур напрягся. Он переглянулся с волшебником. Неужели пленённый Гриндевальд решил сдать свой козырь и выдать тайну живой тьмы всему миру? К чему тогда эти прятки в заснеженной Болгарии? Зачем было держать всё в тайне от фрау Кёрн и её супруга? Мистер Грэйвс коротко отрицательно качнул головой. Нет. Другое. — Геллерт рассказал писакам о несчастном сироте, о жертве халатности и, что уж там, бессердечности чиновников. — Это о тебе, милый, — промурлыкала колдунья, словно без её комментария Криденс не сумел бы ничего понять. — Ребёнок волшебников из-за некомпетентности надзорных органов был брошен в приюте не-магов, в самом сердце секты «Вторых Салемцев», там прожил до семнадцати лет. Он не обучался чародейству, но обладал большим потенциалом. Узнав о таком положении дел, магическое правительство не стало ничего предпринимать для спасения соплеменника. Вместо этого стихийные выбросы магии использовали для устранения Мэри Лу Бэрбоун и устрашения не-магов. Когда план был исполнен, а секта — обезглавлена, госпожа Президент отдала приказ к устранению опасного подростка. Криденс вцепился в подлокотники кресла. Он не мог поверить своим ушам. Это ложь! Было не так! Да, маги действительно оставили его у общей мамы Мэри Лу и благополучно позабыли о его существовании на долгие годы, но они не склоняли его к убийству! Никто из них! Геллерт Гриндевальд всё переврал. Юноша прикусил губу, чтобы не ляпнуть что-нибудь этакое в присутствии фрау Кёрн. — Всё позади, — колдунья, тем не менее, перемену в Криденсе приметила. Подскочила, приобняла его, пользуясь тем, что от неё некуда деться. — Скушай пирожное. Или, вот, шоколадную лягушку. Сладкое поднимает настроение и помогает забыть о горестях. — Я в порядке, мэм, — только и выдавил из себя обскур. Фраза была одной из основных, которые он использовал для общения с этой женщиной. — О, Перси, мне так страшно признавать, но это ведь заговор! Наш мальчик, наш несчастный мальчик стал пешкой в руках этих недостойных политиканов из Конгресса! Как хорошо, что он теперь по эту сторону океана. — Заговор, который Геллерт готов разоблачить. В интервью он утверждает, что приютский свидетель жив и готов дать показания против МАКУСА. Криденс тихо охнул. Подумал, что его, должно быть, со дня на день потащат в Америку, где придётся против воли присутствовать на суде и спасать мага, обвиняемого в организации нью-йоркской трагедии. Мистер Грэйвс ни о чём таком не объявил, просто продолжил рассказ. — Упав в тщательно удобренную почву, заявления Гриндевальда произвели эффект разорвавшейся бомбы. Не называя имён, он обвинил верхушку Конгресса в попытке подорвать устои демократии в магическом обществе и узурпировать власть, в сокрытии фактов и манипулировании общественным мнением. — В этом весь наш Геллерт! Поехал в Америку, чтобы привезти необыкновенного юношу, а в результате весь волшебный мир стоит на ушах. Но, милый, люди должны знать правду, верно? — Да, мэм, — было нечего сказать. Мысли спутались, беспокойство лишь усилилось, что красноречию не способствовало. К счастью, разговор близился к концу. Допив свой чай, фрау Кёрн устала нахваливать смекалку и несгибаемость Геллерта Гринлевальда, объявила, что ей нужно принести благую весть ещё многим и удалилась. Газету забрала с собой. Этому Бэрбоун был рад. Ему не хотелось снова наткнуться взглядом на колдографию виновника утреннего переполоха. Едва за хозяйкой затворилась дверь, волшебник вернулся в гостиную. Резким взмахом руки заставил окна распахнуться. Комната наполнилась холодным ветром. Криденс тут же продрог, но не пожаловался. Уличный воздух прогнал до тошноты сладкий единый запах выпечки, травяного чая и духов Герды Кёрн. — Он не придумал лучшего способа потянуть время, — Персиваль Грэйвс опустился в кресло, расправляя круговыми движениями морщины на лбу. Можно было решить, что его мучает мигрень или продолжительная бессонница. — Конечно, Конгресс найдёт основания для опровержения, против которого будет сложно возразить, но это займёт время. Весь этот скандал даст Геллерту возможность отсрочить казнь. Недовольных правительством во все времена было много, а теперь… кто-то назовёт Гриндевальда национальным героем и разоблачителем, кто-то станет поклоняться ему, как мессии. После казни он станет мучеником. Серафина этого не допустит… не должна допустить. — Разве эту ложь не легко опровергнуть, мистер Грэйвс, сэр? Ведь… должны быть ещё свидетели, кроме меня и Вас. — Они есть и молчать не станут, но навязчивые попытки переубедить массы сыграют против МАКУСА. Люди решат, что от них действительно что-то скрывают. Ох, мальчик, Конгресс — это машина, как «Олимпик», тот лайнер, на котором мы прибыли, только размером с целую страну. Случись брешь — пока будут латать, вода найдёт прореху рядом с первой, слабое место в некрепком борте. Одно потянется за другим, и судно уйдёт на дно. Хуже того, оно отравит океан. Криденс подумал, что в этот момент Персиваль Грэйвс впервые по-настоящему пожалел о том, что покинул. Он словно знал, как поступить, но никуда не мог применить это знание. Был не на своём месте. Бестолково прозябал среди снегов вдали от любимой страны и службы-призвания в обществе смертельно опасного сироты-обскура, получая крохи информации сомнительной достоверности из рук пособницы международного преступника. — Всё… настолько плохо? — Пока — нет. Но если Серафина продолжит всё отрицать… она себя похоронит, — обычное спокойствие оставило мистера Грэйвса. Весть выбила его из колеи. Криденс и сам нервничал, хотя его не волновала судьба страны, которая не дала ему ничего хорошего. Твердь уходила из-под ног. Льды под толщей снега сдвинулись, заставив дом накрениться. — Что будет дальше, сэр? — Вопрос прозвучал слишком тихо, вызвал слабую ободряющую улыбку на грани фальши. — Для нас ничего не изменится. Останемся здесь и будем пытаться обуздать твою внутреннюю тьму. А за океаном… на процессе прибавится международных наблюдателей и прессы — это факт. Слушания затянутся. Где-нибудь между заседаниями Геллерт найдёт лазейку для побега. «Лучше бы не нашёл», — думал юноша, не глядя на собеседника. Он до сих пор не понимал, отчего все так ждали возвращения пленённого американским авроратом мага. Гриндевальд был убийцей, преступником и лжецом. Хотелось отправиться в Софию, найти редакцию и рассказать, как всё было на самом деле. Если потребуется — показать, что такое обскури. Лишь бы вышла другая статья, лишь бы Геллерта Гриндевальда обвинили в лжесвидетельстве и заперли в камере до конца его дней или, что гораздо лучше, назначили бы день казни. Желать другому смерти — плохо, конечно же — плохо, но Криденс слишком хотел сохранить свою хрупкую иллюзию, свой новый выдуманный дом. — Простите, сэр. Я… замёрз, — невыносимо холодно не было, но иного предлога уйти не нашлось. — Иди к себе, а то простудишься. И ещё… сделай милость, не забивай себе голову. Не тебе с этим разбираться. Позднее Бэрбоун одумался и остыл. Понял, что после огласки его самого мигом арестуют и отправят в заключение, да и мистера Грэйвса не ждёт иная участь — в глазах родины он обыкновенный предатель. Все трое связаны. Ни у кого не чисты руки, ни у кого не чиста совесть. Все трое по-прежнему в большой просторной ловушке, в открытой клетке посреди замурованной комнаты.

***

Вскоре у Персиваля Грэйвса появились неотложные дела за пределами дома. Уходя, он просил подопечного об осторожности. Уже не напоминал, что придёт сразу же, если что-то плохое случится, было ясно без слов. Дела точно касались происходящего в Америке и вынуждали возвращаться затемно. Пока волшебник отсутствовал, фрау Кёрн ни разу не возникла у порога. Несмотря на смятение после новостей из-за океана, в ближайшие дни ничего непредсказуемого и неприятного с Криденсом не произошло. Шёпот не появлялся, ночные кошмары не заставляли просыпаться в холодном поту. Долгие скучные дни проходили то за книгами, то в полудрёме, то за беседами с Эрихом, заглянувшим на пару часов в свободный от учёбы день. Поначалу это казалось благословением, божьей милостью, избавлением от недуга и возвращением в детство, когда Бэрбоун ещё был нормальным, обычным человеком. Несколькими днями позже юноша начал паниковать. Очередной тихой ночью он зажимал руками нос и рот, задерживал дыхание так долго, что начинала кружиться голова — и в этот самый момент чувствовал, как нечто под сердцем неодобрительно ворочается. Мог уснуть только после этого, когда точно знал, что обскури не умерло и не исчезло, что он не остался один. Разумеется, об этом было вовсе не обязательно никому рассказывать. Мистер Грэйвс разобрался со своими заботами и снова стал часами изучать рукопись в кабинете. Правда, теперь появились дни, когда обскура просили побыть в своей комнате до приглашения на обед. Это настораживало. И не зря. Его место не пустовало.

***

Криденсу с самого начала не нравилось выражение лица, с которым фрау Кёрн выходила из кабинета. Она торжествовала. Тут же отправлялась искать обскура по комнатам, а он старался убраться подальше — на чердак или в чулан, даже на мороз, хотя не всегда удавалось захватить верхнюю одежду. Иногда женщина уставала от навязанной игры в прятки и уходила. В последнее воскресенье февраля стало хуже. Поправляя заклинанием юбки и сбившуюся причёску, волшебница была убеждена, что её никто не видит. Бэрбоун наблюдал из-за угла в конце коридора. Он не подслушивал, просто возвращался из библиотеки, когда услышал, как хлопнула дверь. Собирался тихонько уйти обратно, затаиться среди книжных полок, но заметил перемены. Сразу понял, что именно произошло за закрытыми дверями кабинета, удивился лишь тому, что мистер Грэйвс не пошёл проводить фрау Кёрн до двери. Было тяжело смолчать тем же вечером, принимая в гостях Эриха. Друг что-то заметил. Интересовался, не заболел ли Криденс, не нужно ли попросить у матери раздобыть для него лекарств из города. Обскур энергично замотал головой, зажмурившись. Эрих не стал донимать расспросами, завёл разговор о новом преподавателе, которого на дух не переносил. Уходя, посмотрел с беспокойством. Посоветовал не засиживаться за книгами и обещал зайти через неделю. Криденс сам себя не понимал. Персиваль Грэйвс был ему чужим человеком. Его приставили к обскуру, чтобы обеспечить контроль за магической сущностью — и не более того. Да, мистер Грэйвс был человеком долга и чести, гордость не позволяла ему исполнять обязанности спустя рукава, закрыв мальчишку одного в холодном подвале. Он жалел добровольного арестанта, пытался поступить предельно корректно и осторожно, не доламывая то, что надломили до него. Бэрбоун понимал, что ему очень повезло — другой не стал бы с ним возиться. Персиваль Грэйвс был чужим человеком, но после всего Криденс не мог спокойно смотреть, как он роет себе яму… и помешать этому тоже был не способен. Он снова намеревался разбить лоб о старые грабли. Привязался к тому, кого нужно было опасаться. К тому, чьи мотивы не ясны, кто зачем-то следует за ужасным человеком и при этом убеждает себе довериться. Почему так произошло? Из-за страха за собственную жизнь? Пожалуй. В одиночку носителю обскури было не выжить. Он не умел варить то зелье, которое успокаивало черноту под сердцем, не знал нужных заклинаний, не мог ничем остановить очередной провал в беспамятство с плачевными последствиями. Мистер Грэйвс был способен с этим помочь. Это всё? Или было что-то ещё? Думать об этом было страшно, почему-то страшнее, чем о возвращении Гриндевальда. Криденс начал избегать общества Персиваля Грэйвса всеми силами. Вопреки дружескому напутствию, бодрствовал ночами и спал днём. Сетовал на внутреннюю тьму, которая отчего-то начала напоминать о себе чаще прежнего. Не обманывал, но основной была иная причина. В присутствии волшебника Бэрбоун злился. Злость осыпалась с плеч мелким чёрным песком, кипела в лёгких жидкой смолой, въедалась в кости. Когда-то приютский мальчишка считал себя самым наивным и глупым человеком на свете, но теперь сомневался, глядя, как быстро попечитель подпал под влияние Герды Кёрн. «Я не хочу, чтобы Вы виделись с ней, — хотелось кричать, — я не хочу, чтобы Вы верили ей, она только и делает, что врёт!». Вместо этого юноша так и застывал напротив мужчины, сжимая кулаки, на одном дыхании прощался до утра и прятался за дверью. Там в темноте царствовало обскури, безмолвное, давно не шепчущее детскими голосами, но даже в такой компании было спокойнее.

***

Три дня от рокового воскресенья — малый срок для таких перемен. За окном трещали льды до глубин промерзшего океана, готовые своротить холмы и раздавить дом; трещали доски крыльца, жар каминов топил сухие волны и позволял обломкам тонуть в тёмных водах; трещал и рушился весь мир. Безысходность душила, забивалась в рот гнилыми листьями, пропавшими под белым покровом на зимние месяцы. Исчезала при каждой попытке прополоскать рот, возвращалась вместе с запахом перележавшей на солнце рыбы. — Куда мы пойдём? Криденс сидел у кровати, закутавшись в одеяло. Ночь выдалась морозная, стены и пол простыли. В комнате не было камина, но идти греться в гостиную юноша не хотел. Не спалось, а мягкость перины пугала — казалось, что вот-вот тело упадёт сквозь зыбкий пух, сквозь кровать в жуткий подвал. — Куда пожелаем! За холмами — мир и дороги, — обскури пробудилось от долгого сна по первому же зову. Ему понравилось настроение носителя, преступившего ту черту, за которой остаётся только спрашивать совета у воображаемых голосов. — Замёрзнем в пути. Умрём от голода. Потеряемся… сгинем… пропадём… — Доберёмся до берега океана, увяжемся за кораблём и отправимся домой. За нами встанут другие. Сироты, которых нам под силу спасти. Мы станем великими! Все мы. — Мне это не нужно, — шмыгнул носом Бэрбоун. Дети звали и звали, но он только убеждался в нежелании отправляться в путь. Хотел остаться, да так, чтобы вернулся январь или конец декабря. Или… хотя бы просто остаться, даже если к лучшему уже ничего не переменится. Это было малодушно. Прямо как в приюте, когда Криденс притворялся спящим, пока Ма в соседней комнате била кого-то другого, не его. Став выше Мэри Лу, приёмный сын мог ей помешать в любой момент. Перехватить руку и показать, что любое оружие имеет отдачу. Спасти напуганного мальчика или онемевшую от боли девочку, не допустить того, что годами происходило с ним. Он мог, но… каждую ночь оставался в своей постели. Слыша плачи и вскрики, испытывал ненавистное облегчение. Только и думал: «Не меня, Господи, спасибо, не меня». История повторялась. Персиваль Грэйвс дал Криденсу крышу над головой и еду, доброе отношение и спасение от голосов в голове, а взамен хотел, чтобы тот позабыл о предательстве, стал послушным и тихим. Чтобы знал своё место и послужил, когда придёт время платить по счетам. Подробности волшебник не раскрывал, но всё было очевидно. При этом Бэрбоун в любой день мог рискнуть, сбежать и стать свободным, но оставался. «Неужели меня можно купить так дёшево?» — недоумевал юноша. За себя было мерзко. — Пара десятков шагов до двери. Это нужно нам. Наш дом — там, а не здесь. — Хватит. Я никуда не пойду. Шёпот негодовал, пытался спорить, но обскур не сдвинулся с места до самого утра. Рассвет прогнал детей. Было ли что-то плохое в том, чтобы не желать умереть… или хотя бы не хотеть одинокой смерти? Криденс не был уверен, но знал, что ему представится возможность найти правильный ответ на этот вопрос. Следующей ночью обскури не отозвалось.

***

На убывающей луне снег стаял, был смыт дождём. Бесконечность зимы оказалась фальшивой. Как только пробилась первая зелёная листва, Криденс начал пропадать в саду часами. Незримый гигант ему не препятствовал, дозволял приносить воду для растений и подходить к молодым побегам, но не ближе, чем на три шага. Бэрбоун чувствовал спиной взгляд Персиваля Грэйвса и гадал, за чем тот наблюдает: за прогулкой воспитанника или за тем, не начнут ли умирать деревья. Каждый вечер они сменяли друг друга на посту наблюдателя. Волшебник проверял сад, но обскури не отравляло землю. Криденс смотрел, как мистер Грэйвс бродит между деревьями, склоняясь к корням, произнося какие-то заклинания. Состояние почвы его озадачивало. Ему было бы проще, если бы фруктовый сад иссох и погиб. Это дало бы определённость. Как-то раз в дом явился гость, представившийся необычным для слуха именем — Димо Божинов. Он знал несколько английских слов, но изъяснялся больше жестами, демонстрируя привезённые с собой на телеге продукты. Речь его была заторможенной, он сильно заикался, то и дело втягивал в плечи голову. Не без удивления Бэрбоун узнал в нём того самого мужчину с ружьём, который ему когда-то снился. Выяснилось, что неподалёку действительно была деревня. Местные прознали, что господский дом опять стал обитаем. Решили, что его перекупили, а новым хозяевам не помешают молоко, яйца и мясо по выгодной цене. Мистер Грэйвс не дал фермеру Божинову однозначного ответа, но кое-что купил. Волшебник сомневался, что стоит иметь дело с не-магами из деревни. Говорил, что лучше их не привечать и держать на расстоянии. Поддавшись внезапному порыву, Криденс попросил разрешения иногда ходить в дом Божинова самому. Персиваль Грэйвс был немало удивлён, даже не сразу нашёл слова для ответа. Отговаривал, но юноша упрямился и настаивал на своём. Через два дня Бэрбоун получил деньги и список для покупок вместе с наказом не болтать лишнего и поскорее возвращаться домой. Это не был побег. Лишь отдушина.

***

Димо Божинов жил на окраине деревни с женой Раей, двумя дочерьми и сыном. Младшие — Елена и Васил — были совсем дети, старшая — Иванка — уже девушка, невероятно гордящаяся тёмной тугой косой. Отец семейства пережил ранение и контузию на войне, так до конца и не оправился. Из-за разбитых дорог у Божиновых были проблемы с выездом в город, а значит — со свободными деньгами. Детям нужно было учиться, но не находилось средств на книги и письменные принадлежности. В богатом доме за холмами все члены семьи видели надежду на будущее. Криденс смертельно соскучился по обычной жизни не-магов. Эта семья со своими радостями и горестями, живущая просто и незатейливо, казалась юноше чем-то идеальным. Никто не мыл друг другу кости, не плёл интриги, не обманывал и не подставлял. Над ними не висела чёрная тень далёкого кукловода. Их дни были трудны, наполнены изматывающей работой, но безмятежны. Пользуясь тем, что Герда Кёрн занимала всё время Персиваля Грэйвса, Криденс с тяжёлым сердцем просиживал часы у Божиновых. Он поладил с младшими детьми, а Иванка иностранца вовсе боготворила, как будто тот не из другой страны прибыл, а с Луны свалился. Учила его болгарским словам в обмен на английские, пускала к лошадям, но те боялись — чувствовали обскури. Однажды Бэрбоун проболтался Эриху о том, что подружился с семьёй не-магов. Уже был готов пожалеть об этом и проклясть язык, ставший чересчур болтливым из-за каши в голове и на сердце, но приятель не стал упрашивать отказаться от общения с Божиновыми. Он напросился сходить до хозяйства вместе с приятелем. Не следовало соглашаться, ох и не следовало. Герда могла узнать, что её сын якшается не с теми людьми. Бэрбоун ничуть не сомневался в том, что женщина немедля запретит Эриху не только ходить к не-магам, но и видеться с обскуром. Персиваль Грэйвс прислушивался к колдунье, так что и сам Криденс попал бы под домашний арест. Это стало бы для него сильным ударом, но… риск того стоил. В тот момент, когда взгляды Эриха и Иванки впервые встретились, произошло нечто волшебное. Они так и стояли — напротив друг друга. Иванка — с пустым ведром в руке и рыжим щенком под мышкой, Эрих — уронив изо рта сигарету, и поодаль — Криденс, третий лишний, не понимающий, куда себя деть. Глядел то на друга, то на подругу, гадая, как повести себя в этой ситуации. К счастью, вышел Божинов-старший, хлопнул дочь по плечу, пожелал здравия заглянувшим за покупками молодым господам. Иванка покраснела, вручила отцу щенка и убежала в дом, а Эрих толкнул обскура локтём в бок и завалил вопросами о том, почему он не рассказывал об этом прелестном создании. Рядом Эрих и Иванка смотрелись глупо. Девушка была повыше и крепче сбита, а тощий парень в своём дорогом костюме на фоне скотного двора походил на манекен из витрины элитного магазина, который полупьяный водитель завёз не туда, куда должен был, да так и выгрузил. К счастью, Эрих говорил по-болгарски лучше, чем по-английски — проблем с общением не возникло. Криденс наблюдал со стороны и понимал, что у этого чувства не будет продолжения. Всё закончится грустно. Для Эриха, как тот однажды обмолвился, уже была присмотрена невеста из хорошей семьи. Иванке же, скорее всего, суждено было всю жизнь провести в родных местах, ухаживая за нездоровым отцом и стараясь поставить на ноги сестру и брата. Надо было бы поговорить с Кёрном-младшим по душам, но слишком хотелось верить в настоящее чудо, в добрую сказку если не для себя, то для этих двоих. С того дня каждые выходные Бэрбоун отправлялся за холмы с другом. Тот всегда торопился и пользовался аппарацией, хотя обскур предпочитал долгую пешую прогулку. На ферме Эрих всеми силами пытался завоевать внимание девушки, тронувшей его сердце. Криденс, оставшись не при делах, то сидел с хихикающей малышнёй, то пил тёплое молоко вместе с Раей. Всегда румяная женщина совсем не понимала английскую речь, но улыбалась до того радушно, что слова были не нужны. Сложнее и сложнее вечерами удавалось убедить друга вернуться домой до темноты.

***

— Она спит с Грэйвсом, — Эрих зажал сигарету в зубах. Сидел на подоконнике по-турецки, не опасаясь измять или испачкать новый костюм. До этого он рассказывал о волнениях не-магов в Софии, о демонстрациях и забастовках, а потом вдруг сменил тему на ту, которая была основанием пропустить ранее намечавшийся визит к Божиновым. — Знаю, — Криденс решил, что в этот момент выглядел и звучал жалким. Говорить было больно, горло жгло — то ли от того, что речь шла о матери друга, то ли из-за обиды на волшебника, который всё это допустил. — Давно? — С конца февраля. — Ого. Я только неделю назад заметил. Получив из рук приятеля сигарету, Криденс тут же затянулся. Никакого удовольствия в курении так и не открыл, но горечь дыма перебивала ту, которая оставалась на языке после тяжёлых слов. — Он ей надоест. Все надоедают, — рассуждал Эрих с видом человека, который знает, о чём говорит. Это с равной вероятностью могла быть третья измена в истории семьи Кёрн… или сто третья. Криденс не удивился бы, узнай он о том, что когда-то мать Эриха делила постель с Геллертом Гриндевальдом, а также с большинством его приближённых. Колдунья ценила выгодные связи с приобретала их тем способом, каким вернее всего получалось. «И она — не первая», — подумал обскур о фрау Кёрн. Ему бы разозлиться при этой мысли, а он немного успокоился. Были и кроме неё. Женщины, может даже мужчины. Среди них попадались достойные люди, хотелось верить, что лишь такие и были, а Герда Кёрн — случайность, ошибка мистера Грэйвса, досадное исключение из общего правила. — Из семьи мама всё равно не уйдёт. Мы с отцом сделаем вид, что ничего не произошло и… станет как прежде. На какое-то время. — Не злишься, что я не рассказал? — Поинтересовался Бэрбоун, возвращая сигарету. Он уже знал ответ и не боялся, что друг устроит сцену и навсегда уйдёт, погромче хлопнув дверью напоследок. Эрих был не из таких. — Ты вообще неразговорчивый, что с тебя возьмёшь? — Ухмыльнулся Кёрн-младший, но быстро посерьёзнел, заметив, что его шутку не оценили. — С чего бы? Тема-то… щекотливая. На твоём месте я и сам бы в это не полез. Не бери в голову. Через несколько месяцев это прекратится. Несколько месяцев. Обскур опустил взгляд и до самого вечера только и делал, что кивал головой в ответ на любые реплики. Он не запомнил ни одну из них.

***

Тарелка выскользнула из рук и разбилась на множество осколков. Криденс нагнулся, чтобы подобрать, но небольшой черепок не дался, откатился. «Вот так всегда, — подумал юноша, почувствовав, что весь воздух из столовой куда-то делся, ушёл мимо лёгких, — у меня ничего не получается, я ни на что не годен». Обскур решил не сдаваться, ведь это — какая-то дурацкая тарелка. Попробовал ещё. И ещё, и ещё, и ещё, пока не увидел перед собой лицо-маску Персиваля Грэйвса, спустившегося на шум или привлечённого срабатыванием одного из сигнальных заклинаний. Что-то произошло. Что-то снова произошло, а он забыл. Хватая ртом воздух, Бэрбоун поднял к лицу трясущиеся окровавленные руки, увидел исполосованные порезами пальцы-крючья, вспоротые ладони, обломанные ногти. То, что осталось от тарелки, дробью ссыпалось на пол, в ранах осталась всего пара осколков. Сколько он просидел на полу? Зачем комкал в руках и прижимал к груди это крошево? Куда и откуда шёл со злополучной тарелкой? С ним опять творилось неладное. Жуткое, безумное, неотвратимое. — Я… не хотел, сэр. Я не хотел. — Криденс. — Я не хотел… мистер Грэйвс… я… Мужчина приблизился, медленно, как подходят к обманчиво спокойному дикому хищнику. Одно неосторожное движение — и клыкастая пасть отхватит конечность или вопьётся в шею. — Я… не хотел, — повторил Криденс тихим шёпотом, сжимая кулаки, закрывая липкими руками сухие глаза, пачкая бледное лицо алым. — Я… не хотел… никого… убивать… — Прорвалось, значит, — выдохнул волшебник. Услышанное, кажется, его успокоило и внесло ясность в происходящее, но обскур по-прежнему совершенно ничего не понимал. Ему не хотелось говорить на эту тему, а слова вырывались вопреки. Больше всего пугало именно это. Грэйвс одёрнул брюки и присел рядом. — Ты на Бродвее не бывал? — На Б… Бродвее, сэр? — Потерявшись окончательно, Криденс сморгнул, взглянул на мужчину широко распахнутыми глазами. Губы дрожали, не получалось выговаривать слова чётко. Пятна крови на светлой коже растекались перед мутным взглядом багряным маревом. — Да. В Театральном квартале. Там любят драмы. Персиваль Грэйвс смеялся над ним? Он знал об угрозе, но решительно отказывался воспринимать её всерьёз. Обскури упало под диафрагму, заворочалось, заелозило в животе, выказывая недовольство. Юноша сгорбился, пригибаясь к полу. Больно не было, как на лайнере, когда он не сомневался, что умер и стал живым трупом, да только ощущение чужеродного существа среди собственных внутренностей было не из приятных. — Но я… - …убил сенатора Шоу, свою сестру и приёмную мать. Ты уже рассказывал. — Вот именно… я — убийца. Почему Вы ещё не сообщили обо мне? В участок… или в лечебницу для душевнобольных… Меня не должно быть здесь. — И где же ты должен быть? — Вы сами знаете. В… в тюрьме или… в Аду. — Далековато ты собрался. Боюсь, отсюда в Ад не идут поезда. Придётся тебе остаться со мной. Поднявшись на ноги, Грэйвс подал руку Криденсу так, чтобы подхватить под локоть и не тронуть открытые раны. Ему, многое прошедшему на службе и на войне, наверняка порезы не виделись чем-то опасным, но тревожить их лишний раз он не собирался. Юноша снова посмотрел на ладони, попытался достать осколок, но тот пропал под кожей. Бросил это гиблое дело, решил, что нужно встать, оттолкнулся руками от пола. Получилось, почти получилось, но темнота упала с неба, разворотила стены под неправильными углами, уронила потолок. Хватка на плечах была крепкой, не дала упасть обратно к разбитой тарелке и кровавым пятнам на паркете. — Я ужасный человек… — всхлипнул Криденс, чувствуя себя ничтожеством. Подался вперёд. Знал, что найдёт поддержку. Не ошибся. — Нет. Тот, другой, и обнимал по-другому. Не оставлял свободы, брал в захват у основания шеи, так, что не двинуть головой. Не ставил руку поперёк спины под лопатками, как делают в случае с людьми нездоровыми, которые вмиг могут повалиться без чувств и отдать Богу душу. Криденс знал, что ему так легко не сгинуть, ведь обскури нужен живой носитель. Знал, но ощутил себя хрупким, способным рассыпаться и более не собраться в целое, если не поддержат бережно поперёк спины. Не было вокруг привычной тяжести, которую юноша годами волочил за собой следом, об которую разбивались беды, наваливаясь сверху новым слоем, прирастая толстой непробиваемой коркой. Вместо неё - мерное чужое дыхание, тепло, разливающееся по спине. Живой щит. Казалось, что надёжный. — Я соврал Вам. Персиваль Грэйвс молчал долго. Ждал, пока Бэрбоун сам решит продолжить. Или не решит. Где-то позади Криденса, очевидно, появился встревоженный домовик, но волшебник отослал его неприветливым взглядом. — Я хотел убить их, сэр. Шоу… этот человек был гнилым, только и делал, что потешался над слабыми… запугивал их, чтобы руководить. И Частити. Она была злой, мистер Грэйвс, клянусь Богом, она стала бы хуже, чем Ма, она так скалилась, так смотрела, когда Джим Паркер слёг с лихорадкой после порки, когда воспалилась его спина… и… Мэри Лу… общая мама… Вы думаете, что она — демон во плоти, но это не так. Она… пыталась исправить меня и всех нас. Пыталась… и не могла. А потом… тем вечером… Ма собиралась ударить Модди из-за меня… и я… на секунду я… Слова закончились. Голова шла кругом, стены плыли, изгибались мягкой глиной под тяжестью ставшего слишком низким потолка. Бэрбоун зажмурился, слепо ткнулся носом в плечо волшебника. Прекрасно понимал, что ничком рухнет на пол, сделай Персиваль Грэйвс всего один крошечный шаг назад, ослабь он хватку на мгновение. Верил. Хотя бы в этом. — Все лгут, — прозвучало над ухом. — Я с тобой тоже не всегда честен. Мы квиты. Сердце гулко бухало в горле. Мужчина вздохнул. Было странно это чувствовать. — Прости, мальчик мой. Кажется, я понял, что с тобой приключилось. В последние дни ты выглядел больным. Я увеличил дозировку зелий, которые сдерживают магию и заставляют обскури ослабнуть. Надеялся дать тебе возможность крепче спать. И оно… — …заставило меня пораниться, чтобы питаться, — договорил Криденс. Откровение поразило его. — Чтобы не погибнуть от голода. — Так и есть. Та кипа бумаг, которую ты видел в кабинете — это рукопись Геллерта Гриндевальда. Вся информация, которую он на протяжении жизни собрал об обскури. Я изучил её вдоль и поперёк, но мои знания всё ещё оставляют желать лучшего. Это был неверный подход — браться за старые книги и вырезки из газет, за чужие свидетельства и записки стопятидесятилетних колдомедиков-маразматиков… Мне следовало просто поговорить с тобой. «Это бы не помогло», — горестно подумал юноша. Он так и не выбросил из головы непонятную связь, возникшую между мистером Грэйвсом и Гердой Кёрн. Не перестал злиться. Не простил. Устал. Не мог кричать и протестовать, хотя теперь и был к этому готов. «Я не хочу, чтобы Вы виделись с ней. Пожалуйста, сэр. Уедем. Пусть её не будет рядом, а Гриндевальд останется за океаном и не найдёт нас», — хотелось шептать, подняв навстречу потяжелевшие кровоточащие руки, безнадёжно испачкав снежно-белую сорочку — последний клочок изгнанной зимы — и испортив дорогую безупречно-гладкую ткань жилета. Проверить, не исчезнет ли волшебник, как с ним всегда бывало во сне, останется ли. Простое оказалось сложным, мысли роились в голове. Персиваль Грэйвс неправильно поймёт. Не примет всерьёз; не оттолкнёт из вежливости и сочувствия. Мягко откажет и велит пойти выспаться, прочистить голову. Поступит так, как полагается обращаться с неразумными детьми, чьи горести в мире взрослых ничего не стоят. Быть может, это он и нашёл в Герде Кёрн? Отсутствие каких-либо проблем, нуждающихся в разрешении и исправлении?.. Говорить пришлось об ином. Так, чтобы показаться благоразумным и не сделать хуже. — Обскури решило, что Вы хотите его убить. Убить нас обоих. Но Вы не хотели. Вы пытались помочь. — Хорошо, что ты это понимаешь. Какое-то время оба молчали. Криденсу было стыдно двинуться и открыть глаза. Он не был хозяином своих мыслей и своего тела. Обскури забирало контроль и пряталось, получив желаемое, а носителю приходилось разбираться с последствиями. Ему следовало быть сильным и стойким, но разум разбивался также просто, как тарелка. И вот — время собирать осколки и осознавать, что многие утеряны безвозвратно. — Тебе лучше? Сам стоять можешь? — Мистер Грэйвс нарушил молчание первым. Беспокоился, спешил или просто устал стоять посреди столовой. — Вылечить твои руки? — Они не болят, сэр. — Ладно, твой выбор. Но без перевязки я тебя не отпущу. Волшебник говорил так, будто думал, что обскур только и мечтает от него сбежать. Он довёл Криденса до обеденного стола, позвал одноглазого домовика и попросил принести бинт, которого, судя по всему, в доме не было. После без помощи палочки Персиваль Грэйвс достал осколки, застрявшие под кожей, приманил их магией. За это время эльф раздобыл перевязочный материал и флакон жидкости, пахнущей травами и спиртом, получил похвалу и пропал, растворившись в воздухе. Повязка оплетала ладони слой за слоем. Юноша наблюдал и чувствовал, как боль постепенно возвращается, как порезы начинают гореть под бинтом и от прикосновений. Тьма насытилась. Так было гораздо спокойнее, хотя о книгах следовало временно забыть. Не хватало ещё перепачкать страницы. — Довольно принудительно сдерживать то, что должно контролировать. Мы начнём заниматься тобой и обскури. Сделаем так, чтобы оно подчинилось. И больше никаких зелий, — мистер Грэйвс внимательно осмотрел обе повязки. Ни одна не вызвала нареканий. — Да, сэр. Я буду стараться. Криденс понял, что к нему вернутся сны. Все сны. Слабость кружила голову. К себе обскур брёл, еле волоча ноги. Перед тем как распрощаться на пороге комнаты, Бэрбоун проговорил: — Вы не боитесь смерти, сэр.