Through deep waters

В назначенный день Персиваль подготовил подвал для занятий. Убедился, что домовики не забывали поддерживать чистоту; поставил в углу стол и зачарованные лампы, в которые поместил по огоньку Люмоса; трансфигурировал достаточное количество легко бьющейся посуды, возвёл несколько барьеров — один вплетая в другой, в ином порядке соединяя слоги заклинаний для прочности. На сердце было тяжело. Этот момент должен был настать, но неотвратимость в данном случае не являлась весомым оправданием. Похожее чувство, будучи директором Департамента магического правопорядка, Грэйвс испытывал, отправляя на верную смерть аврорский отряд. Случались задания, где не обойтись без жертв. То контрабандисты протащат каких-нибудь амазонских тварей с тремя рядами зубов в доки, то обнаружится крупная лаборатория, помимо охраны обложенная мудрёными проклятьями. Отбери лучших — останешься без последних вменяемых и пряморуких подчинённых; пошли худших — погибнут все, да ещё и облава завершится провалом. Собственное присутствие ничем не помогло бы, один маг, каким бы опытным и умелым он ни был — это только звено цепи, а не решающий фактор. К тому же, на день операции вечно оказывалось назначено какое-нибудь заседание Конгресса первостепенной важности, пропустив которое Грэйвс рисковал подвергнуть опасности ещё большее количество жизней. Приходилось поломать голову и наступить совести на горло. Оканчивалось это долгими ночами в опустевшем Вулворт-билдинг, в надёжно запертом кабинете наедине с бутылкой и разложенным на стене планом. Под хмурым немигающим взглядом метки красного цвета, цвета опасности, плавали в воздухе на фоне карты, расталкивая друг друга. Отказывались выстраиваться в чёткую последовательность, потому что в голове был тот ещё кавардак. И чем дольше засиживался Грэйвс — тем, по понятным причинам, сложнее протекало построение плана. К рассвету глава аврората смотрел на часы, чистил мозги зельями и ледяной водой, вновь возвращался к карте или схеме. Поджимающее время делало принятие роковых решений гораздо проще. Серафина, конечно же, знала, иначе не бросала бы многозначительные взгляды поутру. Замечаний не делала — Персиваль не давал поводов в себе усомниться. Верные друзья зелья приводили мага в полный порядок к началу построения, к инструктажу и его главной части: прочтению списка членов отряда. Услышав из уст начальника свою фамилию, кто-то вздрагивал и опускал взгляд, кто-то — выпячивал грудь и задирал подбородок. А вот возвращались все с одинаковым выражением лица. С облегчением, за которое было стыдно. С пробивающейся сквозь горечь радостью, что на месте бойни остались лежать не их тела. На службе Грэйвс чувствовал себя не солдатом, не генералом, а распоследним барыгой на рынке, к которому в лавочку заглядывал один постоянный клиент — Смерть. Костлявая садилась у прилавка, привалив к стене косу, и кивала, обозначая готовность слушать. «Пять душ за две тысячи», — предлагал директор Департамента магического правопорядка, поразмыслив. «Больше полутора не дам, колдун», — отвечала Смерть старушечьим голосом, хрипло посмеиваясь. «Ты всё равно заберёшь их, завтра или через год, это лишь отсрочка», — огрызался аврор, барабаня негнущимися пальцами по столешнице. «Да, но куда забавнее получить их из твоих рук. Думаешь, почему я меняю шило на мыло по такому выгодному для тебя курсу? Цени выше мою скуку, колдун», — язвила старуха, удивительно точно глядя пустыми глазницами в лицо дельцу. Он накидывал пару сотен без особой надежды, она отрицательно качала головой. Утекали часы, десятки раз смерен шагами оказывался паркет от угла до угла. Сходились ближе к полутора. До сих пор Смерть не лгала. Обходилось малой кровью, в строгом соответствии с составленным перечнем. И вот — Криденс. Единственный в ещё не озвученном и не согласованном списке. Тот, кому, как подчинённым из аврората, предстоит пройти по лезвию бритвы, да не в один, а в оба конца, не раз, а ежедневно. Тот, чьей жизнью, если всё пройдёт по плану, придётся однажды оплатить другие. Предстоящие эксперименты — сплошь Terra Incognita. В записях Гриндевальда Грэйвс не нашёл ни одного упоминания о том, как подчинить обскури. В прошлом выискивались умники, у которых хватало безрассудства пытаться, но испытатели — чаще — или дети-носители — реже — гибли до того как удавалось установить какую-либо закономерность. У Грэйвса были основания считать себя потенциальным первооткрывателем, которому под силу если не приструнить, то осадить тёмную сущность. Как всем первооткрывателям, двигаться предстояло вслепую, на ходу обучаясь на собственных ошибках. Благо, время для ошибок будет. Дети-обскуры малы и слабы, Криденс же… стойкий. Должен выдержать. Шансы велики. Более пяти лет за пределами обычной продолжительности жизни — это не шутки. «Годы, которые могут оборваться в один день по твоей милости, Персиваль», — добавил внутренний голос. Волшебник нахмурился. Это, ясное дело, правда. Грэйвс понимал в декабре, понимал и накануне, когда с ухмылкой подметил, что в который раз выбрал неудачный год, чтобы бросить пить. За ночь удалось с собой договориться по многим вопросам, но опасения по поводу состояния обскура никуда не делись. Одна ошибка — и Бэрбоун провалится во тьму безвозвратно. Волшебнику очень повезёт погибнуть в первые секунды, когда разросшаяся тьма проломится наружу. Случись выжить, дальнейшая жизнь станет болезненным существованием калеки, вставшего поперёк горла Геллерту Гриндевальду, предавшего родину и отринувшего всё человеческое. — Проходи, — позвал Персиваль, устав наблюдать чёрное пятно на границе поля зрения. Криденс застрял на последней лестничной ступени, не осмеливаясь зайти в подвальное помещение. Волшебник не рассказывал подопечному о том, что его ждёт, но Бэрбоун, похоже, догадался сам. Шаги по лестнице были нарочито медленными, юнец даже останавливался в одной трети пути до цели, но всё же добрался. Подвал площадью превосходил фундамент дома. При его возведении точно присутствовал колдун, знающий толк в пространственной магии. Грэйвсу было недосуг проверять, но он был уверен в том, что где-то найдётся вход в туннель, ведущий куда поглубже. Хорошо, что такие места всегда спрятаны за парой десятков рунических печатей и проклятий-ловушек, а сверху прикрыты чарами незаметности. Не хотелось, чтобы юный Криденс, поддавшись любопытству, сунул нос в эти тоннели, у него и без того с головой не всё настолько хорошо, как хотелось бы. Наверху безопаснее. У Гюнтера Кёрна явно было много секретов… или даже есть. Волшебники часто уходили в отшельники даже в этот прогрессивный век, вот и брат Герды, якобы невесть где подцепивший драконью оспу, мог быть не просто жив, но и полностью здоров. Впрочем, странности водились за каждым представителем чистокровного рода. В детстве Персивалю доводилось гостить у тётушки Крессиды Уоллер. Она, одна из четырёх сестёр и двоих братьев, всю жизнь испытывала обострённую тягу к личному пространству. Будучи счастливой женой и матерью, не упускала момента удалиться к своему любимому делу — летнему домику, в котором была всего одна заколдованная дверь, без заклинания за которой можно было увидеть лишь глухую стену. Этот престранный архитектурный объект напоминал маленькому Персивалю коробку с крышей — кубической формы, ничего, кроме голых гладких стен под ребристыми черепичными скатами. Супруг Крессиды, Генри Уоллер, был типичным полукровкой, которому в одном месте свербило влиться в ряды чистокровных волшебников. Банковское хранилище было доверху набито драготами и бесценными артефактами, но это не приносило мужчине удовлетворения. Видный пост начальника отдела по расследованию нежелательных связей с не-магами навевал на него скуку. Женитьба на младшей дочери Грэйвсов, невзрачной выпускнице Ильверморни с блестящими отметками, но без особых амбиций, сделала если не его, то вскоре появившихся на свет детей на шаг ближе к цели. В Америке, как известно, немного чистокровных — через одного потомки не-магов, у которых хватило смелости не сбежать из страны после салемских процессов. Родословная была не столь важна, как в Европе, но не для подобных Генри Уоллеру. К супруге, которая была ключом к исполнению мечты о заветном статусе, маг относился бережно и трепетно; оплачивал любые капризы, закрывал глаза на чудинки. Так тётушка Крессида и получила любимую игрушку. Часто гостившему у неё Персивалю колдунья никогда не упускала шанса продемонстрировать чудо магической архитектуры. Это был своеобразный ритуал для обоих. «Запоминай, Перси, — шептала тётушка Крессида, придерживая племянника за плечи, — запомни дверь, в которую входишь. Если забудешь — никогда не вернёшься назад». Было, признаться, чертовски страшно. К шести годам мальчонку уже не пугали привидения (одно из них жило на чердаке отцовского дома; только и делало, что выло ночи напролёт, пока Каспар Грэйвс не выбирался из постели, переполненный решимостью его заткнуть), а вот стать вечным пленником жуткого дома никак не хотелось. «Это лишь игра, Перси», — опомнившись, женщина шла на попятную, пыталась успокоить племянника натянутой улыбкой, чтобы тот не наболтал лишнего родителям. И вот — единственная дверь открывалась, впуская мальчика внутрь. Как только он переступал порог, обнаруживал, что позади — стена, а впереди — такая же дверь. Каждая следующая комната отличалась от предыдущей — в некоторых было светло и радостно, другие представали мрачными, как чердаки заброшенных домов, а третьи… о, они преследовали его в ночных кошмарах ещё долго. Помещения без верха и низа, наполненные чьим-то дыханием, которое всегда прямо за ухом, залитые тёмной слизью, пропадающей с подошв ботинок, стоит выйти; комнаты с решётками вместо стен, за которыми точно был кто-то… было что-то… До сих пор Грэйвс так и не понял, существовали ли эти помещения на самом деле или комната была всего одна, а остальные ему привиделись под воздействием колдовского морока. Мальчик шёл, и шёл, и шёл, где-то переходил на бег, где-то ступал медленно, зажмурившись. По наказу тётушки держал в голове первую дверь, как маяк, как стрелку компаса, всегда указывающую одно направление… и выбирался, всегда выбирался. Неудивительно, летний домик стал самым ярким воспоминанием из детства, выместив даже обретение долгожданной — безвозвратно потерянной — палочки. Сколько было комнат? Сотни? Тысячи? Миллионы? Скольких недоброжелателей спровадила в летний домик тётушка Крессида, чтобы на смертном одре завещать снять с петель дверь, разрубить, сжечь и рассыпать золу за мили от своей могилы? Никому более не узнать этого. Персиваль не помнил никаких объяснений ни от родителей, ни от самой тётки. Только её гордую улыбку, когда дверь открывалась, и племянник выходил на лужайку, закрывая глаза ладонью от солнца. Родных детей Крессида не отправляла в путешествие по лабиринту никогда. Было приятно думать, что она считала их недостойными этого знания, этого опыта. После этого удивляться зачарованному подвалу? Много чести. — Как ты спал, Криденс? Как твои руки? Тебя ничего не беспокоит? — Я… всё хорошо, но я… не спал, сэр, — честно ответил юноша, опустив взгляд. Ждал, что станут ругать, но Персиваль не видел поводов злиться. Волноваться перед таким днём — естественно. Он и сам-то… — Значит, будешь спать крепче следующей ночью. Что ж, сегодня мы начнём наши занятия. Я говорил тебе, что помогу овладеть твоей силой, помнишь? Этим и займёмся. Оглядываясь назад, Грэйвс думал, что с такими родственничками ему полагалось свихнуться задолго до совершеннолетия и возможности видеться с семьёй лишь по большим праздникам, да по случаю похорон. Что ни представитель рода, то мозги набекрень, у кого влево, у кого — вправо. Неизбежный бич чистокровных фамилий — вырождающаяся, неразбавленная кровь. Магии в ней, как правило, хоть отбавляй, да уж больно много побочных явлений. Может, и истоки упрямого безрассудства, время от времени накатывавшего на экс-аврора, были оттуда, от крови? В первые годы службы он не раз влипал в неприятности, сунувшись Дьяволу в пасть в одиночку, а потом проходил два круга Ада — на разносе у командира и на воскресном ужине перед отцом. Думал, что годы научили осмотрительности и осторожности, но реальность демонстрировала иное. Реальность стояла в двух шагах, пряча перебинтованные ладони в рукавах рубашки, носила в груди то, что могло стать решающим фактором в деле преображения магического мира, а могло и убить за секунду. Обскуру была нужна крепкая указующая рука, которая не дрогнет, что бы ни произошло. В своей Грэйвс сомневался. Двадцать лет аврорской службы не до конца вытравили из него человека, а человек ломок по определению, склонен колебаться и метаться в лабиринте моральных столпов и стен общественного мнения. — Мне… будет больно, сэр? — совершенно бесстрастно подал голос Криденс, и Персиваль тут же пожалел о том, что не остался в особнячке полоумной покойницы Розмари Грэйвс с её совами, кошками и винным погребком. Прошло четыре месяца, а мальчишка всё туда же. Думал, что будут бить, но всё равно пришёл. Должно быть, выражение лица мага сделалось вконец каменным — собеседник вздохнул, прикусил нижнюю губу. Почувствовал себя виноватым. «Точно живое зеркало». — Нет, Криденс, — говорил волшебник терпеливо, тщательно проговаривая слова, как делают профессора на первых уроках, начиная объяснять важнейший предмет. — Нет. Я не причиню тебе боль… но оно может. Ты должен сказать мне, если почувствуешь себя плохо. Или хотя бы подать знак. Понимаешь? — Да, сэр. Понимаю. Снова ни капли воодушевления. И чего он там напридумывал с минувшего вечера, когда во взгляде ещё скользил интерес, перемешанный с любопытством? В какой-то момент Персиваль подумал, что сделал неверный выбор. Надо было не коротать ночь, разглядывая виски на дне рокса, а прийти к Криденсу. Пусть даже вместе с бутылкой. Без какой-либо цели. Просто прийти. — Чтобы выжить, ты должен обуздать своего демона, — повторил маг сказанное накануне. — Научишься держать его в узде — и он перестанет тебя терзать, поймёт своё место и не сможет что-либо сделать, пока ты не позволишь. С моей помощью у тебя получится. Грэйвс не был до конца уверен в собственных словах, но ничем себя не выдал. Ещё один полезный навык, приобретённый на службе — способность говорить то, что должен, не меняясь в лице. Вера — в себя, в правое дело, в командира — творила чудеса, но была хрупкой и ломалась безвозвратно от одного неуверенного движения или рассеянного взгляда. — Обскури опасно. Оно способно убить не только окружающих, но и тебя. Вряд ли сознательно… не доказано, что у этой силы, у этого существа вообще есть разум, но инстинкты точно присутствуют. Голод или испуг побудят его взять от тебя жизни сверх меры, а ты не сумеешь остановить. — Оно опаснее для Вас, — выдохнул Криденс, раскрыв причину своего беспокойства. Вот как. За своего мучителя волновался, выходит. Грэйвс не без труда выдержал открытый искренний взгляд карих глаз. «До чего ты докатился, Персиваль?» — читал волшебник в этом взгляде. Он всегда презирал дельцов, заправлявших торговлей людьми или шантажом и банальным насилием заставлявших работать на себя подростков или даже детей. Считал себя настолько выше этого, что избегал личных допросов, оставаясь за заколдованным проёмом, имитирующим зеркало, и мысленно торопил подчинённых поскорее вытянуть признание и закрыть мерзость рода человеческого в дальней камере до исполнения приговора. Не хотел испачкаться. Годами сторонился, обходил по периметру, чтобы в конце концов споткнуться на ровном месте и рухнуть ничком в эту кучу дерьма, как был — при параде, с гордо поднятой головой. Очередное напоминание о том, что перед ним не оружие, а живой юнец с бьющимся сердцем, застало врасплох. Тихий, замкнутый, неяркий — обскур сливался с обстановкой, как неприметная грубовато срубленная скульптура, раскрашенная чёрным и белым палочкой и мыслью колдуна с небогатой фантазией. Гнутые плечи и опущенная голова, как у слуги или раба, как у куклы-марионетки или чудного не-маговского автоматона. Бывало сложновато ассоциировать его с кем-то живым, волевым, мыслящим, совершающим поступки. Прикажи ему — всё сделает. Осади — больше никогда не повторит. Обманчиво просто, но соблазн перестать приглядываться был так велик, что Персиваль порой поддавался, сам того не замечая. Это не для блага Криденса, нет, даже с натяжкой. Для собственного удобства — и только. Бэрбоун был не совсем человеком, как минимум наполовину — опасной магической тварью. И при всём при этом порой казалось, что человеческого в нём куда больше, чем в самом бывшем авроре. «Не заслужил ты этого, Персиваль, не заслужил», — заключил он, сглотнув липкую слюну. Выпитый получасом ранее коктейль из разносортных зелий — противопохмельных, защитных, усиливающих магическую силу, дающих ясность ума и удачу — организм принимал нехотя. Вслух маг сказал совсем иное: — Оно слабо, Криденс, а я чертовски хорош в защите от тёмных сил. Я справлюсь, но ты должен помочь мне. Не забывай о том, что обскури — часть тебя. Оно послушает, если прикажешь. Удивительно, но приказывать Бэрбоун умел. Выучился ли он этому у матушки-садистки, у Гриндевальда или ещё у кого — оставалось загадкой. В силу обстоятельств его приказы распространялись лишь на него самого, но этого было достаточно. На протяжении зимы и начала весны Грэйвс всячески старался поощрять инициативу и самостоятельность в подопечном. Не запирал комнаты. Давал мелкие поручения, следил за исполнением, хвалил. Разрешал распоряжаться собственным временем вместо того чтобы построить для Криденса расписание. Оправдывал перед Гердой, которая была недовольна тем, что младший гость избегал её. Даже разрешил наведываться к местным не-магам, хоть сам и считал это безумием. В приюте за юношей приглядывала мать, но теперь он остался один. Ему следовало понять, что он отвечает за себя и свои поступки сам, а Персиваль — не нянька и не надзиратель. Наставник, учитель, ментор. Кто угодно, чтобы стоять за ним и направлять его, удерживая якорем на краю бездны, не давая сгинуть во внутренней тьме. Главный участник эксперимента кивнул. Днём ранее ему доходчиво объяснили, что спастись от большей опасности удастся только лишь подвергнув жизни обоих меньшей. Его забинтованные руки напоминали о недавнем инциденте с разбитой тарелкой. Кто знает, что заставило бы обскури сделать его в следующий раз: отрезать себе палец, выколоть глаз, рассечь надвое губу? Это следовало прекратить. И, раз не срабатывали зелья, пришлось прибегнуть к иным методам. — Начнём. Встань на колени, лицом к стене. Услышав распоряжение, подопечный ссутулился и свёл брови, но спорить не попытался. Побрёл, куда отправили, стараясь не подволакивать ноги, отказывающиеся нести к указанному месту. Как только Бэрбоун безмолвно опустился на колени, предварительно одёрнув брюки, Грэйвс жестом перенёс к нему стаканы, больше десятка. Поставил вокруг — не далеко и не близко. За его махинациями обскур не следил, глаза его были закрыты, а губы шевелились. Похоже, он молился. Волшебник отвёл взгляд, отвернулся, отошёл на расстояние достаточно солидное, чтобы не быть в первые секунды отброшенным в стену. Приказал магическому свету погаснуть, оставив одну лампу за собственной спиной. Услышал, как заёрзал Криденс, узнав знакомое заклинание «Нокс». Он точно открыл глаза и обнаружил себя в темноте. Испугался пуще прежнего. На то Персиваль Грэйвс и рассчитывал. — Бомбарда! После выдержанного молчания заклинание ударилось в пол, разорвало несколько стаканов на осколки, другие подбросило и метнуло в кирпичную кладку. Звон пополам с грохотом отразился от купола звукоизолирующих чар, породил множащееся эхо. Персиваль крепче сжал палочку, ощутив лицом жар колдовского взрыва. Мальчишка, осыпанный пылью, чуть лбом об пол не ударился, его будто обухом по затылку огрели. Воздух вокруг него потемнел, с плеч начали срываться обрывки темноты. Криденс боялся магии. В декабре она манила его, влекла в неизведанный мир, наполненный чудесами, а потом он осознал, что волшебство — вовсе не великая благодать, а обычный инструмент, который можно обернуть как во благо, так и во зло. Новоявленный обитатель магического мира сторонился даже безопасных детских фокусов. Поначалу Грэйвсу было непросто отказаться от использования чар в непосредственной близости от обскура. Он забывался, восстанавливая разбившуюся посуду или обрабатывая раны, но в общем и целом привык. Никаких резких движений. Никакого света из ниоткуда. Ничего шумного, мерцающего, изменяющего форму или цвет. В использовании боевой — самой эффектной — магии не было необходимости. Её подопечный видел только в Нью-Йорке и вряд ли толком запомнил. Нетрудно было предугадать, что впечатления окажутся неизгладимыми. «Мало, этого мало», — подумал волшебник, отметив при этом стойкость мальчишки, и ударил в то же место второй раз. В следующий миг магические щиты затрещали и дали искры. Очертания Криденса в полутьме стёрлись, смазались. Что-то забурлило, закружилось, зашевелилось рядом с ним, сделало силуэт крупнее, шире, выше. Издалека его можно было принять за крысиную стаю, сбившуюся в плотную кучу у горячей трубы котельной. Единый ком черноты, не разобрать, где хвосты, где глаза, а где спины. Незримая сила притягивала всё вокруг — со своего места сдвинулся стол, звякнули оставленные на нём зелья, потухла, завалилась на пол и покатилась последняя лампа. На палочке зажёгся огонёк Люмоса. Грэйвс, отступая против тяги, наблюдал рождение урагана. Потревоженное светом, обскури отшатнулось и приникло к стене. В момент, когда магическое сияние разогнало мрак, Персивалю показалось, что он увидел в темноте лицо… нет, лица. Ни одно из них не принадлежало Криденсу. Обращённые к мучителю, перекошенные, напоминающие гротескные маски из жуткого театра, использующего в качестве актёров одних лишь детей. Вопящие от нестерпимой боли, скалящие зубы, как раздразненные щенки, молящие о помощи того, кто не слышит. Перетекающие одно в другое, распадающиеся крошкой битых тарелок, истлевшими бинтами, пеплом салемских листовок. Стоило моргнуть — и видение пропало. Люмос разогнал морок, вернув экс-аврору украденное самообладание прежде чем слабость в ногах стала проблемой. Персиваль впервые видел чудовище, едва не сравнявшее с землёй Нью-Йорк, настолько близко, вот непривыкшие лицезреть ожившую магию глаза и подводили его. Существо оказалось гораздо меньше, чем тем вечером на лайнере, но темнее. Уже не пыль над дорогой, ещё не сплошная чернота, скорее шлаковая серость. Во время путешествия через большую воду на монструозном «Олимпике» Персивалю пришло на ум сравнение Криденса с пороховой бочкой. Теперь он понимал, что был неправ и подметил самую суть одновременно. Да, вот он — порох. Вьётся по спирали, рассыпается, клубится, опадает и вновь скапливается у сердцевины, где, должно быть, и есть носитель. Вот только никогда не взорвётся. Вместо этого заполнит собой комнату, с дыханием попадёт в лёгкие и пробьёт песочной дробью тысячи дыр. Смерть наступит так быстро, что спасительное заклинание не успеет прийти на ум. — Достаточно, — слово прозвучало громче, отражаемое чудом уцелевшей паутиной чар, что вилась по стенам и потолку. Слышал ли Бэрбоун? Осознавал ли себя? Отвечал ли за действия вырвавшегося наружу монстра, или оно не нападало по какой-то иной причине? Выжидало момента, готовилось к броску… — Прикажи ему уходить. Прикажи вернуть тебе тело. Даже если юноша выполнил наказ, чернота его не послушалась. Зависла, как грозовая туча, угрожающе переливаясь яркими всполохами. Она не велика и не так опасна, как могла бы быть, экс-аврор полагал себя способным справиться, отразить хотя бы первый бросок. Главное — уличить момент, не потерять бдительность. Обскури кормилось носителем, его страхами и горестями, его завистью и ненавистью. Оказавшись в добровольном плену у Гриндевальда, Криденс стал жить спокойнее, чем в приюте Вторых Салемцев. Его астральный паразит не находил нужного питания. Пока что это было Грэйвсу на руку: у него не было действенного способа остановить разбушевавшееся обскури, только такое, ослабшее. Однако постепенно придётся возвращать дрессируемое чудовище в состояние полной силы. Мысль об этом не прибавляла уверенности в верности выбранного курса. Не найти оправдания тому, чтобы пытать и запугивать вчерашнего ребёнка, который, что самое паршивое, даже не будет обижен. Стоит сказать, что это во благо, и Криденс наточит топор, вложит в протянутую руку и опустит голову на плаху, да ещё и выдавит из себя мученическую улыбку напоследок. Иной альтернативы нет. Страх — действенный механизм, но он не должен становиться единственным. То, что сработало этим днём, могло не сыграть уже завтра. Бэрбоун постепенно привыкнет к имеющимся способам спровоцировать появление обскури, как за годы в приюте привык к побоям и оскорблениям. Смирится, свыкнется. Что потом? Нарушать обещание не причинять боль Персиваль не собирался. Разгадка ускользала. Чтобы её найти, требовалось для начала остаться в живых. Грэйвс скрипнул зубами — чуть не проглядел, как напоминающий корень старого дерева отросток темноты подобрался слева и приник к барьеру, оценивая его прочность. Вспышка — и тьма подобралась, пошла рябью и дрожью, недовольствуя.  — Хватит, Криденс, — крикнул Персиваль, — довольно! Не хотелось возвращать Бэрбоуна в материальный мир силой, хотя память настойчиво подбрасывала заклинания, способные развоплотить тёмное естество обскура. Уж лучше пусть вымотается и упадёт без чувств. Только вот время играло против Персиваля. Поддерживать щиты одновременно вокруг себя и на всём подвале становилось сложнее с каждой минутой. На лбу выступил холодный пот, рубашка прилипла к спине, сердце, которому колотиться бы в груди барабанной дробью, билось гулко и заторможено. Сил должно было хватить ещё на пять-семь минут. Недостаточно. — Смотри, я безоружен! Я не опасен! — волшебник уронил палочку на пол. Простая уловка: Криденс ведь не знал, что достаточно безмолвного приказа, который заставит её скользнуть обратно в руку. Экс-аврор медленно продемонстрировал монстру пустые раскрытые ладони, практически коснувшись молочного цвета дымки барьера. Кажется, это сработало, а может настал предел силам мальчишки. Сначала Грэйвс увидел среди роящегося песка более тёмный силуэт, а потом сумел разглядеть и очертания юноши. Лицо искажала болезненная гримаса. Он прилагал колоссальные усилия, чтобы не дать обскури захватить контроль. Молил о спасении не словом, но взглядом. — Тебе ничто не угрожает, это урок, а не истязание, — продолжал убеждать Персиваль, понизив голос. Это было проще, чем вести переговоры со свихнувшимися колдунами, которые брали в заложники своих жён и детей, а то и случайных не-магов с улицы. Бэрбоун верил ему. — Видишь? Оно успокаивается. Ты можешь с ним справиться, Криденс. Ты сильнее его. Вихрь тёмной магии замедлился. Замирал, подрагивая, жался ближе и ближе к носителю, который спиной сполз по стене и забился в самый угол. Подопечный не издавал ни звука, взгляд белых глаз был устремлён вовсе не на мага. Обскури ещё не ушло или больше никогда не уйдёт? Уляжется, как потревоженный песок под океаническими водами, или ринется на волшебника, чуть подкопив силы?.. Секунда, другая — и с Персиваля словно упал невидимый свинцовый панцирь. Ничто больше не давило на щиты, не тянуло из мага силы. Тогда-то всё и закончилось. В подтверждение юнец уронил голову на плечо, потеряв сознание. Грэйвс подхватил палочку и направился к нему, на ходу возвращая свет в лампы. Считал до ста, чтобы сохранить концентрацию и побороть головокружение, промокал лоб платком. До конца не верил в то, что жив. Тёмная тварь действительно отступила, это не была уловка, попытка подманить цель ближе. Персиваль снял щиты с подвала, оставив личные. Вряд ли Бэрбоун нападёт, но перестраховка ещё никому не вредила. — Обошлось… — вздохнул экс-аврор, склоняясь над обмякшим телом. Пульс проверять не потребовалось. Дыхание было ровным. Похоже, он не ошибся. Всё прошло хорошо. Со стола в руку переместился флакон из тёмно-зелёного стекла. Грэйвс встряхнул склянку, вытащил пробку и сунул обскуру под нос, поддерживая голову за затылок. Пару вдохов спустя ресницы дрогнули, глаза приоткрылись, ненормальная белизна пропала. — Ты всё сделал правильно, — немедленно похвалил Персиваль. Да, были проблемы с обратным превращением, но самое главное прошло идеально. Обскури не кинулось на бывшего аврора, Криденс сумел его удержать. Положительный опыт открывал возможности для продолжения экспериментов. В попытке заручиться доверием Бэрбоуна и дать ему восстановиться после декабря, Грэйвс промедлил слишком долго. Чуть не забыл, что время ограничено. Настанет лето, к порогу заявится Геллерт Гриндевальд и предъявит права на чудовище, которое точно уже считает ручным. Решит натравить на местное магическое правительство или аврорат… и ничего толкового из этой затеи не выйдет. Ни с чем останется европеец, неудавшийся дрессировщик обскури попадёт в немилость и утратит возможность претворить в жизнь свой основной план, а Криденс… хорошо, если как-то выживет. Конечно, Персиваль собирался убеждать беглого преступника позволить продолжить начатые занятия и не вмешиваться до того момента, когда воспитанник станет стабилен, но… не послушает ведь. Потребует доказательства, а предъявить нечего. Пока что. — Встать сможешь? Я отведу тебя в твою комнату. Юноша посмотрел на мужчину отсутствующим взглядом. Кивнул, хотя Персиваль не был уверен в том, что Бэрбоун понял, на что согласился. Выглядел, как подмастерья подпольных нью-йоркских алхимиков, систематически подворовывающие у мастера зелья для личного пользования и уже не способные жить без них. Бледное землистое лицо, заострившиеся черты, приоткрывшийся рот, тяжёлые потемневшие веки, сухие губы и глаза. Грэйвс поддержал обскура под руки, повёл наверх, не рискнув воспользоваться аппарацией. Подъем по лестнице, как не удивительно, дался без особого труда, но в коридоре первого этажа юноша исчерпал остатки сил. Его шатало, как пьяного, он не мог удерживать голову прямо. К счастью, так и не рухнул, пока не оказался рядом с кроватью. Попытался сбросить обувь, но без помощи не обошёлся. Уложив Криденса, Грэйвс собрался уйти. Он был измотан и даже не собирался вернуться в подвал, чтобы изучить остатки рассеянной тёмной магии и попробовать собрать образцы. Действие тех зелий, которые волшебник вливал в себя всё утро, сходило на нет. Голова шумела, ломило плечи, посреди бела дня одолевала сильнейшая сонливость. В таком состоянии в самый раз последовать примеру подопечного и отключиться на несколько часов, позволив организму передохнуть и восстановиться. Но куда там… — Останьтесь… — зашептал в полусне-полубреду Бэрбоун куда-то в подушку. Уцепился за рубашку, тянул на себя, перехватывал ткань пальцами при любой попытке высвободить руку. В какой-то момент стало невозможно разжать его хватку. Холодные пальцы будто свело предсмертной вечной судорогой. — Останьтесь… они здесь… они в стенах… дышат в стенах… зовут… они заберут меня…  — Ещё чего, — ухмыльнулся мужчина, заклинанием задёрнул шторы и придвинул к постели стул, оставил на тумбочке не зажжённую палочку. Попытался устроить поудобнее попавшую в живой капкан руку, приладив под локоть одну из маленьких подушек. — Я здесь, Криденс. Тебя никто никуда не заберёт без моего позволения. «Кроме Геллерта Гриндевальда», — остаток мысли остался не озвученным. Грэйвс не питал иллюзий относительно дуэли с одним из сильнейших магов планеты, у которого, по слухам, была в руках легендарная старшая палочка. Если европеец пожелает забрать обскура силой — заберёт. Удержит ли? Вопрос другой, напрямую зависящий от того, насколько носитель будет расположен к своему нынешнему попечителю. Именно поэтому было важно остаться. Приходилось уповать на то, что юнец уснёт крепко и расслабит тисками сжавшиеся пальцы, вернув экс-аврору свободу. Обскур сопел, иногда мямлил что-то неразборчивое или отдельные слова. Персиваль порядком устал и был не настроен рассказывать сказки на ночь, но его подопечный по заимствованной у соседей по приюту привычке вёл себя как все нездоровые дети — требовал внимания сверх меры.  — Я всё сделаю… пожалуйста… сделаю лучше… справлюсь… да, я… справлюсь… как скажете… я… только… пусть она не придёт, — бормотал безостановочно Бэрбоун. Он притянул кисть руки Персиваля так близко к своему лицу, что губы касались пальцев, — пусть её больше не будет… — В доме не ожидается посторонних, Криденс. Я освободил неделю для нас. Первые дни будут самыми трудными, не стоит отвлекаться, — отвечал Грэйвс без промедления, угадав, о ком идёт речь. В округе не было других женщин, одна Герда Кёрн. Успокоить обскура с лёгкостью не удалось, в полудрёме он не улавливал смысл слов, лишь интонацию, а этого было мало. — Останьтесь… со мной… не с ней… останьтесь… не слушайте… дети умерли, теперь она… не верьте… нет… замолчите… нет… Монотонная мольба путала мысли Персиваля, делала его способным изредка вставлять ободряющие комментарии, тоже звучащие на одной ноте. Не лучшая колыбельная, но удалось добиться нужного эффекта. И вот — перевернувшийся на спину Бэрбоун позабыл держать при себе волшебника. Тот не упустил момент и отстранился. Собирался встать и немедленно покинуть спальню, но, уже поднимаясь со стула, решил задержаться. Может, юноша не так уж не в себе, может, он что-то запомнит. — Здесь только мы двое да пара домовиков. Больше никого. Усыпить бы Бэрбоуна чарами, но нельзя — магия не подействует как следует, а может ещё и спровоцировать дремлющего паразита. Благо, ждать оставалось недолго. Усталость взяла своё и утянула носителя обскура в беспамятство. Непрекращающаяся мольба не уходить стихла, совесть потеряла аргумент в споре. Персиваль выждал ещё немного до полной тишины и поднялся к себе. Взглянул на часы по пути и понял, что с момента начала эксперимента прошло всего-то пятьдесят минут, из которых добрые полчаса ушли на то, чтобы дождаться, пока Криденс уснёт. За оконными стёклами день, солнце, а организм требовал сна. Грэйвс всё-таки нашёл в себе силы обмыться и переодеться в ночное в попытке ненадолго избавиться от воспоминаний о живой черноте, явным чернильным пятном скользящей по серой подвальной стене. Плеснул себе виски и выпил залпом. Лёг в постель, закрыл глаза и понял, что сон так быстро не придёт. В голову полезли мысли, порождённые бессознательными словами подопечного. С начала знакомства у Криденса с Гердой Кёрн решительно не заладились взаимоотношения. Это шло вразрез с мнением экс-аврора: он считал, что мальчишка, истосковавшись по материнской любви, охотно падёт в объятия женщины, предлагающей ему и ласку, и сочувствие, и подарки, и перспективы. Да, общение с фрау Кёрн следовало дозировать — в определённый момент она переходила границы и становилась слишком назойлива, но до тех пор колдунья оставалась мила и добра настолько, насколько можно к чужому человеку. Вместо выражения приязни Бэрбоун прятался от Герды по чуланам и чердакам, как будто в неё вселился дух его покойной приёмной маменьки-проповедницы. После ухода фрау Кёрн по инерции продолжал прятаться и от опекуна тоже. Бросал быстрые взгляды с другого конца коридора и ретировался в ближайшую комнату, сделав вид, что никого не заметил. Возвращался исключительно после оклика, если таковой следовал. Говорил простыми короткими фразами, избегая зрительного контакта. Много времени проводил вне дома. Было ли дело в интрижке, завязавшейся между Персивалем и Гердой? Возможно. Подопечный обо всём, конечно, знал. Грэйвс не таился, да и какие тайны могут остаться не узнанными в десятке комнат на паре этажей? Вот только какое ему дело до этого? Криденс получал всё то же, что и ранее — кров, еду, возможность бродить по дому и саду или наведываться в деревню за холмами, постоянный присмотр и полноценную опеку. Его ни в чём не обделяли, наоборот — подарили свободу, о которой в приюте мальчишка и мечтать не мог. Он боялся это утратить? По сиротской привычке видел повод бросить себя на произвол судьбы в каждом другом человеке, в каждом не касающемся его деле? Головоломка разваливалась на сотни кусочков, которые отказывались стыковаться между собой. Стоило Грэйвсу приладить один к другому, как соседние меняли грани. Среди прочих проблем эта терялась, была обманчиво незначительной. С ней требовалось как можно скорее разобраться, чтобы предотвратить возможные инциденты во время экспериментов. Криденс ведь не станет. Будет варить всё в себе, пока однажды бурлящий котёл не опрокинется на Персиваля. Учитывая обстоятельства, этот день мог наступить раньше, чем хотелось бы. Возможно, уже завтра. Поразмыслив, волшебник, не открывая глаз, приманил с тумбочки снотворное, сделал глоток из горла. Жидкость неприятно вязала язык, но никогда не подводила. Спустя три с половиной минуты, отсчитанных по секунде, Персиваль Грэйвс уснул до следующего утра. Ему ничего не снилось.