Through deep waters

— Ты что здесь делаешь? — Грэйвс не без труда приподнял над подушкой тяжёлую голову, пятернёй зачесал к затылку влажноватые волосы. В трёх шагах от кровати, сцепив у живота напряжённые пальцы, стоял Криденс. Смотрел, молчал. Тыльной стороной ладони экс-аврор потёр мутные со сна глаза, по старой привычке ощупал шершавые щёки и подбородок — длина щетины когда-то помогала с ходу определить, сколько времени он пропустил. На этот раз — не больше дня. А Криденс никуда не девался. Всё стоял, смотрел и молчал. Персиваль испытал иррациональное желание спровадить мальчишку из комнаты, прикрикнув напоследок для ускорения. Похожее чувство он испытывал, когда попадал на больничную койку в бытность патрульным. Борющийся с болью и сонливостью, глумной от зелий и жужжания сердобольных медсестёр над ухом, пациент хотел тишины и времени, чтобы справиться с ранами и вернуть себе божеский вид, а получал суровое испытание: каждодневную вереницу посетителей. Приходилось терпеть визиты родственников, реже — ещё и сослуживцев, их взгляды: преисполненные слащавого незаслуженного сочувствия или демонстрирующие скуку пополам с усталостью и желанием поскорее соблюсти формальность и убраться вон из палаты. Воспитанный в строгости и втиснутый отцом и матерью в жёсткие рамки приличий, Грэйвс считал чем-то непозволительным публичную демонстрацию слабости. Уж тем более не следовало открывать уязвимости Криденсу. Прошлым вечером ему было не до того, чтобы задаваться вопросами, но хрупкое душевное спокойствие нарушилось. Спуститься в подвал обскура подтолкнуло желание помочь не только себе в деле выживания, но и попечителю с его малопонятной разуму паренька с листовками целью. Наглядится, чего мужчине стоило поддержание щитов — и решит, что занятия лишь во вред. Но что уж теперь поделаешь, не привязывать же подопечного к батарее… Пытаясь подавить раздражение, Персиваль начал разбираться в причинах визита. Почему Бэрбоуна пропустили сигнальные чары? Как давно пришёл? Зачем он здесь? «Вы меня звали», — вспомнил волшебник прошлую причину для носителя обскури преодолеть страх и приблизиться по собственной воле. В тот первый раз Персиваль твёрдо решил, что мальчишке почудилось в лихорадочной горячке, но теперь он не был настолько уверен. Плохо. Не хватало ещё вернуться в первые месяцы после демобилизации, когда просыпаться приходилось исключительно в холодном поту от собственных криков. Бессонница брала измором, терзала хуже ран и болезней. Поначалу спасала работа с утра до ночи и с ночи до утра, валящая с ног к пятому дню. Потом усыплял алкоголь, следом — чьё-то тепло под боком в постели и монотонные разговоры о ерунде. Через квартал перестало помогать что-либо вообще. Измотанный, злой на весь свет, разругавшийся с семьёй и вынудивший невесту разорвать помолвку, Персиваль себя не узнавал. Умом понимал, что нет причин для трагедий, что вернулся целым и невредимым, с почестями и наградами, но ничего не мог с собой поделать. Пришлось признать, что хвалёная сила воли, которой он так гордился в юности, не так уж крепка, гордость — последняя привилегия тыловых крыс, ни разу не бывавших в настоящей заварушке, а храбрость — ещё один способ поскорее словить грудью пулю или Аваду. На горизонте замаячило увольнение со службы или, что вернее, глупая смерть на вылазке, которую проформы ради выдали бы за героическую. Помощь пришла, откуда её не ждали. — Вы не просыпались, — на удивление спокойно произнёс Бэрбоун, отогнав лезущие в голову воспоминания. Изредка он всё же переминался с ноги на ногу, не в силах сохранять остатки хладнокровия под испытующим непонимающим взглядом. Сказать на это было нечего. Остатки нервозности схлынули, разбились об аргумент обычного человеческого беспокойства. — Было тихо. Я ждал… и стучал, сэр. Вы не открыли, — а вот и оправдания подоспели. Грэйвс уже услышал, что было необходимо, выбрался из-под одеяла, накинув халат, а обскур всё не унимался. — Вчера Вы… у Вас глаза блестели… Вы были бледны, и… — попечитель поглядел на воспитанника, как на чужого человека, который, впервые оказавшись в доме, угадал цвет слоя обоев, поверх которого час назад наклеили новый. И как умудрился заметить в полутьме, сам чуть живой после произошедшего в подвале? — Уже полдень, сэр. — Полдень? — удивился Персиваль. Глянул на руку, позабыв, что перед сном снял часы. Они лежали на тумбочке, отвёрнутые циферблатом к стене. Впрочем, время можно было угадать и без стрелок. Солнце не светило в окна, как обычно случалось поутру, висело где-то в зените. — Да. Поэтому я… — юноша умолк, поник. Терять время было не впервой. Засыпая, экс-аврор выпадал из реальности, пробуждаясь — возвращался. В недвижимом мгновении темноты, обращавшемся часами для окружающих, он был одинок и спокоен. Тишину нарушал единственный неизменный звук. Скоро минует десять лет с военного времени, но эхо грохота разрывающихся снарядов не отставало, не желало остаться в прошлом и сгинуть без следа. Магу не раз говорили, что сон лишь кажется ему безмятежным, а на деле ночь через ночь — сплошь беспокойные метания, крики и хриплый кашель, какой бывает у запущенных чахоточных больных. Грэйвс привык к себе, смирился с тем, что отголоски пережитых боёв останутся с ним до могилы, стал засыпать, позаботившись о том, чтобы никого кроме в постели и в соседних комнатах не было. Принимал меры, но не знал, как отгородиться от вездесущего Криденса. Юноша точно решит, что ночные кошмары приходят к волшебнику исключительно по его вине. Фактически, это будет означать провал всего плана, потому что по щелчку пальцев сон не придёт в норму, а иначе мальчишку не успокоишь. Проследив за взглядом онемевшего Бэрбоуна, Персиваль отметил внимание обскура к опустевшей склянке снотворного, початой бутылке виски и опрокинутому стакану. Странное дело, мужчине казалось, что минувшим днём он оставил рокс стоять в покое, да и содержимого бутылки поубавилось. Кто-то на месте Грэйвса заподозрил бы в досадном недоразумении домовиков-алкоголиков или жуликоватого приютского парнишку, но умудрённый опытом маг знал, что первым подозреваемым в расправе над виски был он сам. Выходит, просыпался? Забыл. — Ты правильно сделал, что разбудил меня. У нас сегодня много дел, мы не можем позволить себе потерять день. К сказанному хотелось добавить просьбу в будущем стучать погромче и понастойчивее, но Персиваль не позволил себе её озвучить. В противном случае воспитанник не явится будить его, даже если мимо окон станут бродить древние ящеры, небо извергнет каменный дождь, а сам дом будет объят пламенем. — Да, сэр, — не изменившись в лице, Криденс кивнул, отступил на шаг. Уходить обскур не собирался, потому как двигался в противоположном от двери в коридор направлении. В обычное время он не упустил бы шанса сбежать, подарив волшебнику возможность собраться с мыслями и привести себя в порядок. Что-то было не так. Настало время сыграть в загадки. В первую очередь следовало рассмотреть наиболее вероятный вариант. Бэрбоун мог прийти, чтобы пожаловаться на недомогание и попросить помощи. Учитывая произошедшее минувшим днём и состояние, в котором экс-аврор оставил подопечного, это было почти очевидно. Более того, носитель обскури выглядел необычно. Глаза блестели, он был весь красный. Криденс много гулял, проведённые под солнечными лучами часы постепенно вытравили с его лица бледность. Пятна густого румянца, прежде возникавшие то на скулах, то на кончиках ушей стали не настолько заметны, но в тот момент загар их ничуть не маскировал. — Подойди, — слово прервало дальнейшее отступление. В голове у мальчишки начался внутренний диалог, из которого победительницей вышла покорность. Он не ослушался. Персиваль тронул щёку юноши, задержал ладонь на лбу, заглянул в глаза. Не похоже, что его лихорадило. Должно быть, просто переволновался. Или нет? Когда на Криденса накатывал очередной несвойственный молодым людям его возраста приступ робости и смущения, он старался спрятать взгляд, но не в этот раз. С приятным удивлением колдун отметил, что в глазах подопечного нет обиды. Значит, осознал, что иначе никак, что наставник действовал из благих побуждений. Не было во взгляде и страха, только осмысленность и понимание. Декабрьский раздатчик листовок порядочно изменился. Сейчас, когда Бэрбоун не гнул вниз голову, силясь достать ключицы подбородком, Грэйвс увидел перед собой не тень от фонаря у салемского приюта, не того Криденса, которого, набравшись словечек из заразительных речей Геллерта Гриндевальда, поначалу звал с пренебрежением и снисхождением исключительно «мальчиком», а уже почти мужчину. Невыразительный внешне характер воспитанника подталкивал к тому, чтобы считать его к себе придатком, как часто относятся к несамостоятельным и тихим детям, чтобы забывать о его возрасте, о том, что ростом он уже обогнал Персиваля, о силе, которая на удивление присутствовала в покрытых шрамами руках. Контраст с первыми днями на лайнере «Олимпик», проведёнными беглецами вместе, был очевиден. Обскур не повзрослел, это было неподходящее слово, его поведение и прежде не вязалось с ребяческим. Скорее, сменив окружение, он в своём обычном стремлении приспособиться и выжить начал перенимать привычки взрослого, как раньше собирал то и это от салемских сирот. Криденс стал решать шустрее и говорить без спроса, перестал ждать волну негодования в ответ на каждое слово и видеть подвох там, где его нет. Выучился закатывать рукава рубашки, не создавая лишних заломов на ткани, привык правильно вести себя за столом — его манеры были далеки от выходцев из высшего общества, зато он запомнил приборы и подавлял неловкость старательной осторожностью. Было заметно, как тяжело ему держать ровно спину, насколько неуютно в присутствии посторонних, вроде Герды Кёрн, но обскур не давал панике утопить себя при них. Даже наедине с наставником он более не захлёбывался в чане, переполненном испугом, робостью и единственным желанием поскорее сбежать. — Сэр? — неуверенно нарушил тишину обскур, а Грэйвс, спохватившись, отнял от его лба руку, посмотрел на неё, словно она, предательница, действовала по собственному разумению; коснулся седого виска, затем разгладил пальцами упрямую складку на лбу. Этим странно начавшимся днём соображал он медленнее, чем вчера. Хорошо бы это исправить до того, как придёт пора спуститься в подвал. — Пойди-ка вниз, скажи эльфам подать завтрак. Проси, что захочешь. Я спущусь через двадцать минут. Криденс кивнул и молча вышел, будто получил то, что хотел. Глядя ему вслед, Персиваль заметил тёмную полоску между линией роста волос и белоснежным воротничком рубашки. Оказавшись на улице, Бэрбоун по-прежнему ронял голову, словно невидимый кукловод перерезал ниточку, держащую её прямо в стенах особняка. Солнце обожгло его прежде белую шею. Минутой позже из зеркала в ванной на Грэйвса воззрился человек, в котором себя узнавать не хотелось. И это — после первого-то дня. Взявшись за опасную бритву, взвесив её в руке, мужчина твёрдо решил не позволить помятому двойнику из отражения занять своё место.

***

Точное время начала занятий так и не удалось установить. Усталость выбивала из колеи то Персиваля, то Криденса. Кто-то просыпался, шёл выдёргивать из постели другого. Они завтракали, чаще — заодно и обедали, а после выжидали пару часов, прежде чем спускались по лестнице в подвальное помещение. Паузы были необходимы, чтобы содержимое желудков успело хоть немного усвоиться и не пошло ртом в обратном направлении. Первые два дня часы вынужденной передышки были в тягость. Криденс, когда-то привыкший витать незаметным призраком в кабинете, чувствовал на себе внимание и быстро тушевался. Персиваль, не занятый разбором рукописей Геллерта Гриндевальда, не находил иной линии поведения: он не хотел бросать юношу наедине с сомнениями и страхами, а от скуки больше обычного говорил с ним. Ответы были короткими, невнятными, негромкими. Собеседник не говорил и сотой части того, о чём думал, нахмурив брови, беспокойно перебирая негнущимися пальцами на уровне груди, теребя пуговицы на жилете. Казалось, что он искренне радовался, когда волшебник, взглянув на часы, велел отправляться на очередное испытание, лишь бы сбежать от неловкости. Позволял завязать себе глаза, глотал предложенные зелья, загонял тьму обратно в клетку рёбер, как только подвальные стены начинали предупредительно трещать. Делал всё правильно, неожиданно точно и покладисто, но без смирения раба, с пониманием ситуации и обдуманным согласием. К третьему дню порядком уставший подопечный не сумел дольше держать свою оборону. Разговорился. Поведал, о неведомой силе, которую чувствовал где-то в саду, в то время как Персиваль ничего подобного до сих пор не заметил. Много рассказывал о своём новом улыбчивом нелепом друге, с явной завистью — о Дурмштранге, с интересом — о магических кварталах Софии, где иногда проводились по старой традиции самые настоящие ярмарки. Конечно, сбивался, конечно, умолкал, и Грэйвс просто молчал вместе с ним. Убаюканный неожиданным уютом момента, он, прикрыв глаза, просто ждал, ничего не требуя, не торопя, не укоряя. Иногда Криденс настолько увлекался рассказом, что, сам не замечая, начинал задавать вопросы. О волшебном мире, о диковинных существах, о столицах и странах, о традициях и ритуалах, даже о войне. Никогда — о службе. Грэйвс отвечал, на ходу вспоминая, как вести беседу не с проштрафившимся подчинённым, не с непреклонной Серафиной Пиквери, не с очередным ублюдком в допросной, а с собеседником, который просто хочет поговорить без десяти подтекстов, протоколов и уставов, этических кодексов и общественных норм, поговорить с ним лично, а не с директором Департамента магического правопорядка. Это было затишье перед бурей. В половине второго волшебник ударил заклинанием в стену, сразу — повторно, в другом направлении, и Бэрбоун, шарахнувшись от первого взрыва, попал под следующий удар. Экс-аврор так и не понял, не разглядел за облаком пыли, успело ли обскури вырвать из материального мира носителя. Оно распылило тело носителя крупным песком и не подпускало, гоняло мага по углам, рвало щиты на куски, шипя и стращая тянущимися от целого щуплами, более напоминающими не хлысты, а лезвия, пока Криденс не рухнул без чувств. Осколок порвал ему плечо, пламя прожгло рубашку и оставило крупный влажный ожог с тёмными подпалинами, на котором успели проступить белые волдыри-водянки… а на самом волшебнике не было ни царапины. Из пары стульев Грэйвс трансфигурировал кровать, которую тут же застелили вездесущие домовики. На большее сил не хватило: выжав из себя последние капли магии, Персиваль не сумел ничего сделать с ранениями юноши, как не старался. Пришлось справляться подручными средствами: мазями, припарками, элексирами. Обскур до поздней ночи так и не очнулся, лежал тихо, как мёртвый. Когда раны были обработаны и перевязаны, а в рот пострадавшему удалось влить хоть немного заживляющего зелья, волшебник ушёл наверх. Криденс ночевал в подвале под присмотром домовых эльфов (на это стоило надеяться, но бывший аврор утром с ужасом вспомнил, что так и не отдал приказ), Персиваль — на втором этаже, один, пока не уснул прямо на столе, не выпустив из руки стакан. Четвёртым днём передышка затянулась с обычных двух часов до пяти. Когда колдун спустился к позднему завтраку, Бэрбоун уже был в столовой. Он совершенно самостоятельно сориентировался в ситуации, проснувшись в подвале один; сходил в ванную и переодеться в спальню, без напоминаний выпросил у домовиков каждодневный омлет с беконом для Грэйвса и поджаренный в масле чёрный хлеб для себя, да две чашки чая. Его раны успели подзатянуться, напоминанием осталась краснота до самой шеи, которая сойдёт через день или два. К своему стыду мужчина отметил, что в данной ситуации предпочёл бы найти подопечного слабым и беспамятным там, где оставил. Ему бы испытать воодушевление от того, что Криденс справляется и держится молодцом, а он всерьёз занервничал. Боялся потерять контроль над воспитанником? Опасался, что перемены в этом до корней зависимом парнишке могут быть вызваны тем, что обскури набирало силу и замещало его мысли своими: холодными, расчётливыми, безэмоциональными? Или не обскури, или этого Бэрбоун нахватался от своего тюремщика? Поди разбери, что хуже… Нужно было дать юноше отдохнуть, но никак не подворачивался повод: чёртов мальчишка не был болен, крепко стоял на ногах и не протестовал. Персиваль не доел свой завтрак, тело ломило, тянуло в боку, организм настаивал на возвращении на второй этаж, но вместо этого волшебник молча вышел из-за стола и отправился в гостиную, сел у окна, морщась от яркости солнечного света и насыщенности зелени сада. Не услышал, как обычной своей бесшумной походкой подошёл Криденс и сел позади кресла, привалившись в спинке плечами и затылком. Заговорил сам, не был прерван. Вспомнил о своих настоящих родителях, которые оставили его мальчиком на пороге приюта, но признался, что никогда не искал их. Был до глубины души на них обижен и одновременно искренне считал, что без него им где-то на свете живётся лучше. С теплом поведал о младшей сестре, Модести, о той самой, которую за обскура принял Гриндевальд. Вздыхал, споткнувшись о слова о ночах, когда семилетняя девочка в нарушение всех возможных правил приходила к неродному брату в комнату и помогала промыть в крохотной детской чашке кровоточащие руки, дрожа от страха, но никогда не признаваясь в нём. Отзывался о приёмной матери без злобы и ненависти в голосе, что было очень неожиданно. Бэрбоун не считал Мэри Лу виновной во всех своих злоключениях, большую часть полученных ран принимал в качестве воспитательной меры или заслуженного наказания, в своей боли видя искупление грехов. Должно быть, и в этой тоже… Персиваль не сразу ответил, когда обскур, проследив за временем, поднялся с места и поинтересовался, не пора ли начать занятия. Кивнул, велел ждать внизу. Вспомнил о том, что в прошлый раз четвёртое утро оказалось переломным. Понадеялся, что на этот раз — тоже к лучшему. Прогадал. На пятый день Грэйвс почти поверил, что у него окончательно сдали нервы. Криденс неизменно безропотно согласился пойти в подвал, но попросил немного задержаться в гостиной. Разговор не клеился, поэтому Персиваль решил скоротать время, наведавшись в кабинет за двумя не прочтёнными письмами Геллерта Гриндевальда, в которых вряд ли было что полезное, но просмотреть стоило. Вернувшись, экс-аврор обнаружил подопечного спящим. Сон сморил Бэрбоуна в кресле, где обычно сидел волшебник. Тот стоял над ним, заправив в карманы руки. Размышлял, что дальше делать: разбудить и велеть идти в подвал или послать наконец всё к чёрту, взять за руку, поднять с места и буквально выдрать из сна, потащить за собой, прихватить изготовленные пронырой-Мастерсом документы, выйти из осточертевшего дома и аппарировать так далеко, как позволят силы. Дать мальчишке ещё времени, растолковать ему, что к чему, попытаться обрести в нём добровольного союзника, а не безвольное оружие. А дальше… — Просыпайся, Криденс, — сказал Персиваль, легонько потормошив спящего. Зарубил на корню помыслы о позорном бегстве. У него не было права отступиться, какой бы непомерной не казалась цена светлого будущего. У него не было тех лет, которые бы потребовались, чтобы обскур проникся идеями переустройства магического мира. Бэрбоун проснулся, проморгался, елозя на месте, встал и потащился к подвальной двери, разминая затёкшее плечо. То самое, обожжённое, ещё не до конца восстановленное зельями. Занятие прошло спокойно. — Спасибо, — когда всё закончилось произнёс юноша. В ответ на непонимающий взгляд добавил: — За всё. И удалился к себе, оставив наедине с мыслями, без которых колдун предпочёл бы обойтись. Ещё неделю назад Персиваль Грэйвс не находил себе места от гнетущего безделья. Прежде в его расписании не было не то что свободного дня, но и часа. В болгарском захолустье всё, чем он мог себя занять — это построение планов, рукопись Гриндевальда, возня с простыми зельями, Герда Кёрн, восстановление дома после проделок обскури и наблюдение за Криденсом. И вот, казалось бы, он начал исполнение миссии, которую давно планировал, оставалось всего несколько шагов до намеченной цели, но у золотых ворот что-то недобро зарычало, вынудив остановиться, но не отступить. Совесть тяпнула зазевавшегося мага за больное место, он отпрянул, но та не унималась, пялилась миллионом вездесущих глаз демонической оголодавшей псины, уже почти перегрызшей натруженными крепкими зубами цепь, на которую старая негритянка девять лет назад усадила её. И в прошлый раз Персиваль не сумел найти обход, а уж теперь его вовсе тянуло ближе, как простака, попавшего под гипноз. Ночью один в своей спальне волшебник порядком набрался. Полулежал на дубовом письменном столе. Поза была не из удобных, кулак давил на висок. Грэйвс пытался уснуть десяток раз за ночь и уже бросил попытки; проклинал духоту и послеобеденный ливень, перенасытивший раскалённый воздух влагой, но знал, что бессонница явилась по его душу по иной причине. Смотрел на пламя свечи и думал о том, как в прошлый раз спасся.

***

Послевоенное время было беспокойным. Тут и там заводилась какая-то мразь, затевающая тёмные делишки под носом у стражей порядка, ряды которых заметно оскудели, сделались нестройными и пёстрыми, как ярмарочная толпа. В тот год Персиваль Грэйвс возглавлял шестой аврорский отряд. Было пора начинать примеряться к директорскому креслу, начальник подумывал сбежать от проблем на заслуженную пенсию, но его потенциальный преемник не особенно рвался покорять новую карьерную вершину. Уже с утра он чувствовал себя усталым после очередной тяжёлой ночи в давящих стенах пустого дома. Горькие воспоминания накатывали волнами, они стёсывали его душу, как океан обтачивает камни. Не находя углов, чтобы зацепиться, жизнь со всеми впечатлениями ускользала мимо. Работу это, однако, не отменяло. Как-то аврорат накрывал двумя отрядами злачное местечко в чёрном квартале. Типичный термитник, населённый обслугой, фабричными, кочегарами, грузчиками и мелкими жуликами, имел пять обыкновенных этажей и два зачарованных, более известных как Ала мамы Сандры или белые чертоги. Именно там обосновались отбросы нью-йоркского магического сообщества, сторонники практик, не получивших одобрения на уровне Конгресса в силу опасности для жизней окружающих. Выходцы из Африки, латиносы, гаитяне, индейцы. Они когда-то получили образование в магических школах на территории своих малых родин или США, носили палочки, но предпочитали основывать колдовство на ритуалах, заимствованных у далёких предков. В таких притонах кровь лилась рекой, и хорошо, если потрошили только кур и коз. Несмотря на очевидность нарушения всех законов, получение доказательств было практически невыполнимым делом — члены общины притворялись то глухими, то не знающими языка, стояли друг за друга, не выдавали тайны, путали следователей постоянной сменой показаний. В их плотные ряды не удавалось втиснуть шпиона, двойные агенты оказывались раскрыты прежде, чем переступали порог. Единственным решением были внезапные облавы с надеждой подгадать момент, когда в помещении проводится кровавый ритуал. Для уличения удачного времени Персиваль приставлял к притонам слежку и реагировал со всей решимостью, едва поступал сигнал о странной активности или магических выбросах. Стены двух сокрытых от посторонних глаз этажей оказались выкрашены в белый поверх старой облезшей краски и полосатых обесцветившихся обоев. Грубые мазки большой кисти не преследовали цели закрасить всё, поэтому встречались прогалы. Белизна была яркой, краску постоянно обновляли. Грэйвс шёл по коридору, держа наготове палочку, отдавал короткие приказы, входить в каждую следующую комнату и обездвиживать всех, кто попадётся на глаза. Над зданием уже подняли антиаппарационный барьер, бежать отщепенцам было некуда, они только и могли, что смешаться с гражданскими не-магами. К счастью, этот вариант Персиваль предусмотрел: под предлогом пожарной тревоги тех немногих, кто не вкалывал в дневной час на фабрике, вывели на улицу и спровадили на безопасное расстояние. В дальнем конце коридора обнаружился зал, возникший после слома перегородок в нескольких комнатах. Он был затянут тряпками и марлей, словно паутиной. Там находилась сама хозяйка богадельни: сидела на груде тряпья, пересыпая птичьи кости из одного глиняного черепка в другой. Приветливо улыбалась и поздоровалась с вошедшими, пригласила присесть подле себя, но не у столба в центре комнаты. Мама Сандра — скрюченная беззубая старуха, увешанная бусами и браслетами, бренчащая ракушками, камнями, жестянками и пустой ореховой скорлупой, показалась Грэйвсу похожей на древнюю паучиху, у которой выдернули половину конечностей. При небольшом росте руки и ноги её выглядели тощими и чрезмерно длинными, будто в них было по лишнему суставу, живот раздулся и отвис. Сандра уже не передвигалась сама. Не будучи колдомедиком, Персиваль не мог на глаз определить, вёл её по наклонной в могилу обычный возрастной недуг физического тела или постарались те силы, с которыми она заигралась. В аврорат задержанную доставляли на носилках. Вместе с ней в застенки МАКУСА до выяснения обстоятельств отправились тридцать два человека, в том числе — новорождённый ребёнок. Одна из арестанток вопила, что это её сын, но всякое желание ей верить разбилось о найденные при обыске в белом чертоге детские черепа. Грэйвс велел отдать младенца колдомедикам и придержать в больнице. На протяжении допроса мама Сандра вела себя примерно. Отвечала на вопросы, не увиливая, просила за младших и за сохранение общинных этажей в тайне от соседей-не-магов в течение того времени, которое ей придётся провести в заключении. Старуха напрямую не была повинна в злодеяниях обитателей Ала мамы Сандры, она бросала кости и звала духов, но не вспарывала глотки и животы, не разбивала новорождённым головы о камни, просто не запрещала этого другим. Глядя в чёрные глаза негритянки, Грэйвс отлично понимал, что её придётся отпустить тем же вечером. Мама Сандра тоже это понимала… и не только это. За обычной доброжелательной маской хорошего аврора она разглядела бессонные ночи, рябь на поверхности виски в стакане, зажатом в дрожащей руке, тени коптящих небо гусеничных машин, силуэты оставшихся на полях сражений товарищей. Из Вулворт-билдинг маму Сандру выносили двое, крепкие ребята, по виду далёкие от ритуалов белого чертога, похожие на лицо и в единообразной одежде, оба выше аврора на голову, чернокожие, лысые и в кепках. Персивалю невольно пришлось проводить неудавшуюся заключённую до главного выхода — он срочно отбывал прямо из допросной в порт, где третий отряд спеленал на горячем контрабандиста с корабельным контейнером нелегального добра. — Послушай маму Сандру, — окликнула старая ведьма, поманила пальцем, похожим на изломанную узловатую ветку, — из тебя пророс митан, сеу, ты видел в отражениях, видел во сне — духи, тобой привязанные, идут в тебя по короткой дороге, а ты не хочешь их слышать. Это табу, сеу. Эшу в чёрном плаще явится за тобой, а тебе останется кланяться и целовать ему ноги. Приходи. Мама Сандра поможет. От неожиданности Грэйвс дослушал слова до конца, застыв на месте. Отрицательно покачал головой, отмахнулся с нескрываемым пренебрежением, велел держать подальше от себя и подконтрольного города весь этот вудуистский бред. — Думай. Ала на своём месте, а ты — нет. Окончив речь, колдунья подняла свою костлявую руку и, как погоняют с места задремавшую лошадь, шлёпнула по спине стоящего впереди здоровяка. Тот перехватил покрепче ручки и двинулся прочь, вынуждая идти и второго; аврор был готов поклясться, что практически увидел частую рябь тёмномагического происхождения. Слаженность движений носильщиков наводила Персиваля на чрезвычайно неприятные мысли, но он смолчал. Спустя неделю, доведённый до полуобморочного состояния отсутствием нормального сна и головными болями, сотней обезумевших кошек скребущими по внутренней поверхности черепа, Грэйвс приволокся в белые чертоги. Он ослаб настолько, что взял выходной. Стал так плох, что шёл пешком: рискнуть аппарировать не отважился. В Ала мамы Сандры уже вернулись практически все задержанные авроратом, закрыть надолго удалось лишь троих, тех, кто не успел свести с рук следы человеческой крови. Его было кому встретить. Персиваль брёл по коридорам, шарахаясь от стены к стене, как пьяный, игнорируя пытливые взгляды любопытных не-магов. Его встретила девочка-общинница лет десяти. На голове её был потешный тюрбан, сквозь который отовсюду лезли кудрявые волосы. Проводница взяла гостя за руку и повела по лестнице, ведущей вниз, но одновременно — на верхние этажи. По пути волшебник пытался узнать у неё, у себя ли мама Сандра, но девочка молчала. Вопреки ожиданиям, главу аврорского отряда по личному вопросу приняли без лишних вопросов и унизительных насмешек. Старуха наказала девочке привести шестерых. Вскоре та вернулась, захватив с собой не только общинников, но и курицу в большой корзинке. Персиваль наблюдал за приготовлениями бесстрастно. В нём не осталось сил для скепсиса. Перед глазами слились цветные одежды, сверкающие амулеты и чётки, вносимые и выносимые барабаны, узоры на стенах. В углу мужчина во вполне светской мантии ножом отсёк курице голову и нацедил тёплую кровь в надтреснутый старинный черепок. Он сказал что-то Грэйвсу на своём языке, раскрыл рот и указал в него большим пальцем левой руки, а после всучил питьё. Прежде чем аврор сделал глоток, неизвестный сунул кисть в миску, зачерпнул жижи и размазал её по лбу Персиваля, который едва удержал себя от того, чтобы отшатнуться. Куриная кровь потекла к глазам, волшебник потянулся за палочкой, собираясь убрать её заклинанием. — Это тебе не понадобится, — предостерегла старуха, а девочка мигом оказалась подле гостя и протянула ладони. Грэйвс переглянулся с ведьмой, та часто закивала, поторапливая. Делать было нечего, маг отдал ребёнку своё последнее орудие обороны. Закрыл глаза, чувствуя, как алые капли коснулись век. Чьи-то руки стянули с него пиджак и рубашку, оставили в одной майке, под которую тут же ловкая женщина с похожими на когти заострёнными ногтями сунула дохлую курицу. На этот раз влага потекла по спине, а Периваль в порыве омерзения чуть не потянулся отшвырнуть от себя тушку, едва не выронил миску. Её мгновенно перехватили, оттянули челюсть, раскрыли рот, плеснули внутрь густую жидкость, связавшую язык металлическим привкусом. Прежде чем сглотнуть, аврор с минуту шумно дышал, подавляя тошноту. Если бы не держали подбородок, точно бы вывернуло. Где-то поодаль ревел младенец. Грэйвс только и мог, что успокаивать себя мыслью о том, что культисты дополна напоят его, а также своих богов и духов куриной кровью. Одна из женщин запела протяжную песню, другие жрецы и жрицы не стали ей подпевать, а запричитали, завыли, заплакали каждый на свой мотив. Какофония звука забила уши, влетела в голову роем жужжащей мошкары и выгнала оттуда опостылевшую кошачью свадьбу. Легче не стало. Будто после контузии, Персиваль потерял ощущение пространства и времени, забыл, кто он и где, стал пытаться открыть глаза, зажатые горячей ладонью, вывернулся, упал, как показалось — не на подстилку, а в мягкую грязь. Руки не находили опоры, у виска кто-то заверещал, словно изощрённым заклятьем с него заживо сдирали кожу, одновременно обливая кипятком. Осознание то пропадало, то вспыхивало ярче Люмоса, ярче любого колдовского огня. Его задержали, не дали метаться в круге, то и дело наталкиваясь на центральный столб. Нажали на плечи, устлали ладонями спину, неподъёмной тяжестью прибили к полу. Откуда столько? В комнате было… семеро… восьмеро? Не сотни, не тысячи… Скованный чьей-то непобедимой, неотвратимой волей, аврор ощутил неожиданное умиротворение: он не чувствовал себя стреноженным зверем, а только усталым путником, который окончил важную часть пути и упал без сил отдохнуть перед следующим отрезком. Время текло мелким песком — минуты или дни. Одна за другой руки стали отпускать его. Некоторые исчезали мгновенно, другие напоследок похлопывали по плечу и ерошили волосы на затылке, как прощаются со старыми друзьями перед вечной разлукой. Прикосновения, все до единого, оказались знакомы и потеряны где-то на Западном фронте. Они уходили, но не было голоса их окликнуть. Когда Грэйвсу дали свободу и разрешили открыть глаза, основное действо кончилось. Пламя пылало над фитилями свечей, перелетая мотыльками с одной на другую, гомон и улюлюканье смешались с ритмами барабанов, тела мужчин и женщин извивались и тряслись в первобытном танце. — Нить узлом перевязана, — провозгласила старуха из-за спин своей общины, — духи не пройдут через него, станут искать другую дорогу. Свобода — мой дар тебе. Чем бы ни было колдовство вудуистов, оно сработало. Слабость не оставила его, аврор думал, что рухнет где-нибудь в коридорах на потеху улюлюкающим бывшим арестантам, но всё шёл, и шёл, и шёл. Не хотел думать о том, куда повернула мама Сандра путь его друзей и однополчан. Позади, бросая тень на дальнейшую дорогу, двигался рослый амбал, держащий на руках ведьму-негритянку, как большую пустотелую куклу. Задержавшись у выхода из Ала, Грэйвс получил обратно палочку и спросил у колдуньи, почему она поступила именно так и помогла ему. — Ты один из нас, сеу, — смех старухи, вопреки ожиданиям, был звонким, не походил на скрип или шуршание сминаемой бумаги. — А ещё ты — большой человек… не сейчас, но скоро. Если магия в тебе обезумеет, если в твоей голове поселится другой, то всем нам станет худо. Эти слова крепко врезались в память Персиваля Грэйвса, хотя в голове тогда едва ли какая мысль могла укорениться. Его удивило не столько вскоре сбывшееся пророчество о назначении на пост директора Департамента магического правопорядка, сколько одно понятие, руководившее мамой Сандрой. Община. То, что было у волшебников из коммуны белого чертога. То, что утратили обитатели Нью-Йорка за стенами Ала. Возможно, именно это стало первой причиной вслушаться во вдохновенные, но нестройные и сбивчивые речи Геллерта Гриндевальда. Из сочетания «общее благо» Персиваль выхватил первое слово. И правда, виной бедственному положению магического мира в Северной Америке были разлад и разобщённость. Женщины кляли правительство, решившее отправить на фронт — на смерть — неподготовленных к взаимодействию с не-магами и научными технологиями сыновей, мужей и братьев. Мужчины либо в целом не одобрили участие в не-магической европейской войне и выступали за полную изоляцию, либо устрашились мощи оружия, собранного без помощи волшебства; их стали точить сомнения в верности выбранного Конгрессом курса. Рассыпавшись по штатам, колдуны и колдуньи потеряли друг друга. Всё, что связывало их — несколько лет в школе, да тайна, поставленная над ними Статутом о секретности. Случись беда, и без приказа свыше и страха пред трибуналом эти люди не поднимут палочки в защиту своей страны, а забьются в крысиные норы и не покажут носа, покуда буря не стихнет, разрушив остатки и без того почти утраченной культуры. Геллерт Гриндевальд, ставивший первой целью своей революции свержение магических правительств, был чертовски прав. Оставшись без лидеров, современные волшебники станут заплутавшим стадом овец, которое охотно пойдёт за самым звонким колокольчиком наиболее настырного пастуха. Если тот поведёт в бездну — падут с обрыва, только и успеют, что жалобно блеять проклятья и мольбы о спасении. Грэйвс собирался стать тем, кто отберёт посох у ведущего и отвернёт путь в направлении к всеобщему благополучию до того, как стадо сорвётся вниз. Может, именно для того старуха-негритянка оставила ему разум, не дала призракам свести его в могилу и привела своими незримыми путями к мальчишке-обскуру. Осушив остатки виски на дне рокса, Персиваль больше не притронулся к бутылке той ночью.

***

— Я скучала, — хрупкое тонкое тело Герды легко обнять одной рукой, оно казалось практически невесомым, но от него всегда исходил несоизмеримый жар. Ей шла незаметно наступившая тёплая и сухая весна; обёрнутая в шелка цвета белого золота, волшебница походила на фарфоровую куколку в раскрытой праздничной упаковке. С собой она приносила запах цветущего сада, делая легче душный пыльный воздух кабинета. Герда поднялась на цыпочки и обвила шею Персиваля руками. Колдунье не хватало роста даже с учётом каблуков, чтобы стоять крепко, но она и не пыталась, вынуждая себя поддержать. Что-то женское в ней велело казаться слабой, даже не будучи таковой. Грэйвсу пришлось нарушить слово. Не вышла неделя с начала экспериментов в подвале, как он пригласил Герду. В отличие от неё, он не скучал; ему было не до того. Минувшим вечером обскури без всякой причины пробило щиты и всей силой швырнуло не успевшего и глазом моргнуть колдуна в потолок. Свалившись вниз, Грэйвс разбил голову об крышку перевёрнутого вверх дном и лишённого пары ножек стола, а позднее диагностическое заклинание нашло в нём парочку треснувших костей. Но болезненная бесконечно долгая ночь под костеростом не была самым неприятным событием. К Криденсу пришлось применить силу. Сам себе Персиваль Грэйвс нехотя признался: он растерялся, по-настоящему испугался потерять сознание и оставить обскури без контроля, сорвался, уступив инстинкту самосохранения, не осознавая до конца, что творит. Маг ударил в полную силу. Заклинание пушечным ядром вышибло клок из плотной темноты, вернув в некрепкую руку отдачу, с какой экс-аврор давненько не сталкивался. Когда-то давно беглый убийца двоих не-магов окопался в своём доме в пригороде, сделав из здания одну большую бомбу, которая смела бы соседние жилища, соверши подоспевшие авроры хоть одну ошибку при разборе завязанных одна с другой ловушек. Концентрация тёмной магии была настолько высока, что шевелила тени и проглатывала отдельные предметы интерьера, отправляя их в утробу неведомого измерения, куда никому из группы захвата не хотелось попасть. «Давайте! Попробуйте! Ни одной дворняге с псарни черномазой сучки меня не взять!» — хозяин дома, Захария Арчер, восседал в кресле посреди зала в центре дома, постукивая палочкой по подлокотнику кресла; двойные двери перед ним были настежь распахнуты, приглашая войти, но даже зелёный стажёр заметил бы резкие росчерки в спешке начертанных рун, вязью покрывавшие дверной косяк. Деллинджер Брик, служивший третий год под началом Персиваля, сделал всего одно лишнее движение рукой, короткий взмах в неверном направлении, заставивший палочку попасть в невидимое силовое поле, ограниченное руническими письменами. Миг — его дёрнуло вперёд, Арчер громогласно заржал, и комната бесшумно схлопнулась в пространстве, не оставив после себя ничего, кроме сквозной дыры в подвал, на второй этаж и в соседние комнаты. Помещение исчезло со всем имуществом, ничего не осталось. Арчер пропал, что наводило на ничем не подтвердившиеся впоследствии неприятные мысли о том, что ему удалось сбежать. Неловкому преследователю повезло меньше. От аврора Брика осталась ровно половина туловища: качнулась и упала в подвал, скрыв ровный отрез и кровавое месиво обрубленных выпавших внутренностей от глаз шокированных сослуживцев. Невидимое острейшее лезвие рассекло беднягу от макушки до ступней, как нож кусок масла. Куда делась вторая половина — так и не удалось установить, но в момент его исчезновения Персиваль и ещё трое из отряда, державшие остальные чары под замедлением, ощутили нечто несравнимое ни с чем прежде испытанным. От палочки к сердцу, а следом — к мозгу прошёл импульс, оставляющий за собой только мертвенный холод, как будто вместе с половиной тела Деллинджера Брика и мерзавцем, без которого земля вздохнула с облегчением, в бездонную и бескрайнюю пустошь утянуло по куску от каждого присутствовавшего в здании, одновременно заполнив пустоту отторгнутыми прямо им в души частицами чего-то чуждого человеческому естеству, зародышами непостижимого ужаса, таящегося за гранью привычной реальности. У испытанной накануне отдачи была та же природа. Обскури, насколько было известно волшебной науке, не могло питаться от кого-либо кроме носителя, ему было не под силу похитить чужую магию, но оно явно как-то воздействовало на окружающих, особенно — на магов. Физиологические изменения, заметные глазу по явным чернильным отметинам и сморщенной, словно подвяленной коже, не были единственными последствиями контакта с тёмной тварью. Грэйвс никак не мог избавиться от навязчивого ощущения постоянной борьбы с чем-то инородным. Сходное чувство возникало у него и во время поддержки щитов, но в этот раз магия в крови будто действовала сама, не будучи направлена заклинанием: поднимала барьеры против чего-то внутреннего. Когда обскури рассеялось, стало ясно, что Бэрбоун не пострадал. Стоял на своих ногах в отдалении и смотрел на мужчину, борющегося с подступающим беспамятством, заплетающимся языком безуспешно приказывающего ране закрыться. Когда веки потяжелели и стало невозможно держать глаза открытыми, Персивалю подумалось, что обскур сознательно позволяет жизни покинуть его, намеренно не поднимает шум, просто ждёт. Его лицо было настолько бесстрастным, что это вызывало страх. Может, это уже не Криденс? Или, что ещё хуже, это именно Криденс, тот самый, настоящий, более не скрывающийся за маской несчастного сироты? Криденс-лжец, Криденс-убийца, Криденс-чудовище. Тот, кто согласился на испытания в подвале с одной лишь целью раздразнить обскури, избавиться от надсмотрщика и поскорее сбежать. Постоит, подойдёт, тронет на прощание холодеющую шею, получив подтверждение наступившей свободе, перешагнёт тело и отправится в мир, где причинит столько разрушений, что Мировая война покажется шуткой на детском празднике. К счастью, Грэйвс не верил в загробную жизнь и не страшился адских мук, но ему становилось жутко при мысли, что при таком исходе в подвал вдруг войдёт кто-то и успеет удержать в нём последние крохи жизненных сил. Позже Персиваль расспросил домовика о том, что произошло, пока он был без сознания. Молодой господин позвал служку, как только понял, что волшебник не шевелится. Велел принести полотенца, зажал рану, не позволив потерять слишком много крови. Был рядом до того момента, как к магу вернулось сознание. Очнувшись, Грэйвс застал совсем другого подопечного, не того, который сумел подавить панику и оставить разум холодным. Криденс уже был у двери, готовый взбежать на первый этаж, перепрыгивая через две ступени. Как будто секундой ранее он нос к носу столкнулся с призраком четвертованного. Лицо покинули краски, подбородок дрогнул. Глаза трёхлетнего, увидавшего в пруду гриндилоу. Руки — в крови, одна в другой, пытались содрать кровавые пятна вместе с кожей, оставляли раскрасневшиеся полосы, широкие царапины. Персиваль позвал мальчишку по имени и спугнул. Юноша закрылся у себя и не выходил с тех пор. Грэйвс пытался поговорить с ним через дверь, но ответом была тишина. Да, он мог бы отпереть замок заклинанием без каких-либо проблем, но не желал, чтобы Криденс подумал, что у него нет своего личного угла, защищённого от вторжений. Словами было ничего не исправить. Разговаривать на службе доводилось много. Со стажёрами и бывалыми служаками, с барышнями из канцелярии и сбродом в допросной, с Серафиной и гоблином-лифтёром, с конгрессменами и писаками из газет. К каждому, ясное дело, требовался подход. Где-то было достаточно железной хваткой держаться за собственную точку зрения, где-то приходилось слушать и принимать в учёт чужие обстоятельства, реже требовалось отставить в сторону принципы. С Криденсом ни один из подходов не работал. Диковатый, не привыкший исполнять социальные роли, он был на своей волне. Вот и теперь, скрывшись за дверью спальни, обскур стал глух и нем, ничем не выдавая причин своего поведения. Благо, Персиваль не был один на один с данной проблемой. У Криденса был друг. Под этим предлогом Грэйвс отправил сову Герде и позвал её на чай вместе с сыном, рассчитывая на то, что Эрих, будучи ненавистником посиделок с постными минами за общим столом, упросит мать позволить им с другом побыть в одиночестве. Так и вышло. — Знаешь, я примчалась, как только получила весточку, — ворковала Герда Кёрн, — вы двое без присмотра, как мне не переживать? Провинция не шла на пользу никому из моих знакомых. Здесь зыбко, Перси, застрянете и сроду не выберетесь. Пойдём со мной на приём в следующую субботу. Возьми Криденса. Я могла бы пригласить портниху, а лучше — выберемся в ателье. Мы все немного развеемся, отдохнём, побудем в обществе. Огюста не будет, он увлёкся какой-то юной певичкой и… — Сначала о деле, Герда. У меня есть просьба. — Ах, Перси, что угодно, — колдунья сперва широко и хитро улыбнулась, а после звучно расхохоталась, показавшись Грэйвсу в тот момент пугающе юной. — Нужны зелья? Что-то для мальчика? Ты точно заморил его учением! Или?.. — женщина неодобрительно фыркнула, совсем отпустила шею Персиваля, вынудила обнять крепче, не позволяя упасть, погладила по виску, — только посмотри на себя. Когда ты в последний раз нормально спал? Сам не отдыхаешь и другим не даёшь. Криденс нездоров? — Здоров. Нужно другое. Я не уверен в названии, но полагаю что ты знаешь, о чём пойдёт речь, — Грэйвс отстранил колдунью, жестом отправил с полки на стол книгу, страницы зашуршали и перелистнулись до заложенной. — Вот, что мне понадобится. — О, — озадаченная женщина склонилась над заметкой, выписанной от руки витиеватым почерком мага, жившего в прошлом веке, нависла над фолиантом на прямых руках. Поджатые тонкие губы теперь больше напоминали нить. — Неожиданно. Это будет непросто достать. — Но возможно? — Конечно. Нет ничего невозможного, Перси, не для меня. Попробую управиться сама, но если не выйдет — попрошу Огюста. Он не откажет. — Лучше попросить сразу, — напутствовал Грэйвс. Он заметил в собеседнице сомнение, но оно было мимолётным. — Дело не терпит отлагательств. Герда подозревала что-то о Криденсе, нетрудно было понять, что она не зря вьётся вокруг него со дня прибытия американцев. Сперва Персиваль полагал фрау Кёрн умнее, чем есть, думал, что ей под силу раскрыть тайну обскура и попытаться использовать эту информацию, но позже перестал опасаться. Женщине не давала покоя простая мысль: почему её дорогой и любимый сыночек не оказался в фаворе у Геллерта Гриндевальда? Все попытки четы Кёрн навязать отпрыска в окружение знаменитого европейского бунтаря пошли прахом. Криденс же возник из ниоткуда и сразу оказался тому важен. Колдунья подозревала в воспитаннике Грэйвса не то незаконнорожденного сына идейного вдохновителя магической революции, не то его же мальчика для постельных утех. Как бы то ни было, поисков истины Герда не оставляла, маскируя личный интерес заботой о гостях. Ради этого ей приходилось постараться, чем было грешно не воспользоваться. — Дай мне два дня, милый, — промурлыкала женщина, обернувшись, легко и ловко приподнявшись на руках и присев на край стола. Мешающую книгу она столкнула, качнув бёдрами. Том завис в воздухе и отправился обратно на полку. Фрау Кёрн фривольно поддёрнула юбки, открыв разведённые колени. Белья на ней не было. Получив приглашение, Персиваль приблизился, потянул за шнурок, причудливым плетением удерживающий многослойный лиф платья. — Как же я скучала, — Герда повторялась, но была прощена. Томно вздохнув, она извлекла из причёски длинную себеряную заколку с сапфиром в навершении; светлые волосы рассыпались по открытым плечам. Грэйвс ещё не расправился со шнуровкой, а тонкие женские пальчики уже возились с ремнём. Фрау Кёрн потянулась за поцелуем, но была подхвачена за талию и развёрнута к мужчине спиной. Мягкий и настойчивый нажим ладонью меж лопаток заставил её распластаться по столешнице, звонко хохоча и спешно подбирая под живот подол платья…

***

На щеках Герды не осталось и следа от румянца, макияж вернулся к исходной безупречности, измятое платье одним заклинанием сделалось как новое. Она выглядела так, словно возвращалась с обычной деловой беседы, а не стонала, срывая голос, под любовником ещё десять минут назад. Возвращаясь к мужу, фрау Кёрн не приносила домой ни чужого запаха, ни тепла прикосновений, ни стыда за очередную измену. — Мальчики опять засиживаются. Ну, что ж, я должна проследить, чтобы домовики снова не пережгли пирог. Поторопи Эриха, когда увидишь, будь добр. Я оставлю ему ужин. — Конечно, — отозвался Персиваль. Колдунья поправила и без того безупречный узел галстука, царапнула длинными аккуратными ногтями по пиджаку, подарила на прощанье улыбку и скрылась за дверью. В следующий момент её силуэт за стеклом смазался и пропал в аппарационной воронке. Появился повод сходить проведать обскура и его друга, но Грэйвс промедлил: заметил что-то тёмное у себя за спиной в отражении на дверном стекле. Прищурился, пригляделся, обернулся. Позади стоял Криденс. Персиваль уже почти обрадовался тому, что подопечный выбрался из укрытия, но заметил, что что-то не так. Лицо юноши снова приобрело то вчерашнее выражение холодного безразличия, от которого делалось не по себе. В пристальном немигающем взгляде мужчина прочитал невысказанный укор. Вверх по позвоночнику пробежал холодок, замер где-то в затылке, забился мыслью о необходимости прошептать заклинания и поднять барьеры. — Ты что-то хотел? — спросил Грэйвс и увидел, как юноша в одно мгновение рассыпался сбитой ветром песчаной фигурой, пропал пустынным миражом. После него не осталось даже угольно-чёрной тучи. — Криденс?! — окликнул волшебник с нескрываемым беспокойством. Ответа не было. Грэйвс подошёл к месту, где бесшумно возник и мгновенно пропал Бэрбоун. Палочка тут же оказалась в руке, но обследование холла не выявило присутствия магии. Затем маг отправился к дверям комнаты, замер, прислушался. В спальне шёл разговор между Криденсом и Эрихом. Что-то о деревне не-магов и какой-то Иванке. Как ни в чём не бывало. «Он не покидал комнату, — понял Персиваль, — комнату покидал не он».