Through deep waters

— Мистер Грэйвс, помогите, — на одном дыхании выпалил Криденс, опасаясь, что оборвут на полуслове. Запыхался, пока бежал из гостиной на второй этаж. — Пожалуйста! Юноша до сих пор сомневался в том, что стоило приходить. Волшебник был неизменно добр к нему, а Бэрбоун… что ж, несколько дней назад он чуть не убил наставника. Как это произошло? Если бы вспомнить… Но, что бы ни случилось в подвале, после такого его следовало изолировать, как опасную кровожадную тварь. Криденс попытался запереть себя сам, просто перестав покидать комнату, но у обскури были иные планы. Через пару ночей заточения оно переместило носителя на холм, оставило под большим дубом. Проснувшись, пришлось стряхивать с себя муравьёв, а уже потом — вспоминать сон об оттаявшем океане за окном спальни, о сильных руках, вжимающих в простыни, и о тех, кто вырвал его из постели, выволок на холод, в грозу, ступая по волнам, и бросил тонуть до самого пробуждения. Бэрбоун почти сдался. Пошел к Персивалю Грэйвсу и попросил дать зелье, хоть целый десяток, лишь бы никогда не проснуться. Протянул руки, увидел на них поблекшую въевшуюся кровь, зашептал «извинитеизвинитеизвините», принялся тереть ладони о пижамную куртку, всю в земле и травяных пятнах. «Перестань, — сказал мистер Грэйвс и, о, это был приказ, — это твоя кровь, не моя, разве ты не видишь?». Стоило приглядеться, как пятна обратились собственными ранами. Сколько раз Криденс мыл руки со злополучного вечера? Сколько часов он мыл руки? Когда отшвырнул в стену бесполезное мыло и взялся за металлическую щётку, найденную в шкафу в ванной? «Не прячься, я присмотрю за тобой, и ничего подобного больше не случится», — уверил маг, покрывая саднящую кожу целебной мазью. Соблазн ослушаться был велик, так велик, но… — Что случилось, Криденс? — волшебник поднялся с места, приблизился. Он, конечно, был взволнован. Иначе и быть не могло после всего, что происходило с обскуром в стенах этого дома. — Я… в порядке. Эрих… Эрих… — слова отказывались складываться в предложения, — пойдёмте, пойдёмте со мной! Криденс схватил Персиваля Грэйвса за руку и потянул за собой. Мужчина последовал бы и без этого, но в тот момент юноша нуждался в опоре. Шёпот голосов в голове застилал сознание, перед глазами темнело, через шаг вело с намеченного пути. До самой гостиной мистер Грэйвс молчал. Не засыпал подопечного вопросами, за что тот был искренне благодарен. Должно быть, подозревал худшее и морально готовился к тому, что увидит внизу как минимум расчленённое тело незнакомца. Было бы неплохо обнадёжить, сказать, что все хотя бы до сих пор живы, но зубы сжались так сильно, что челюсть свело — Здравствуйте, мистер Грэйвс, сэр. Как только друг и его опекун вошли в комнату, Эрих Кёрн с видимым усилием привстал со стула. Потянулся за рукопожатием, вовремя заметил не то кровь, не то грязь на руке и, сконфузившись, попытался отряхнуть ладонь об брюки. Бэрбоун отступил, отвернулся к стене — горло начинало сдавливать спазмом всякий раз, как он смотрел на избитого парня. На нём живого места не было. Глаза заплыли, нос непрерывно кровоточил, левая сторона лица обратилась сине-алым месивом. Весь вываленный в грязи, с воротника выдраны пуговицы, на затылке большая открытая рана. Криденс боялся подумать о том, что там — под пиджаком и рубашкой. — Вот оно что, — Персиваль Грэйвс пожал вновь протянутую руку: обычно, крепко. Ухмыльнулся, когда Эрих зашипел от боли. — Кто это тебя так? — Какие-то отморозки… в Софии. Я уже возвращался домой, а они пристали. — Допустим, — экс-аврор в эту ложь не поверил, да даже Криденс не поверил бы. При друге остались дорогие карманные часы, подарок к шестнадцатилетию. Те, кто его избили, жаждали не наживы. При этом мистер Грэйвс согласился с правилами игры и решил не докапываться до сути проблемы. Не хотелось думать о том, что ему просто безразлична судьба Эриха. Это просто час поздний и дело тёмное. В действительности ситуация была прозаичнее. Пока Криденс отдыхал после занятий в подвале, Кёрн-младший пошёл к Иванке без него. Не впервой, поэтому поводов для волнения не было. Как оказалось — напрасно. Ещё до знакомства с Эрихом, да и после, за старшей дочерью Божиновых увивался местный громила Тодор, один из четверых деревенских парней, которым пока не перевалило за двадцать. Сперва смуглый черноволосый амбал маячил и перед Криденсом, безмолвно обозначая границы своих владений, но быстро понял, что обскур не намерен составлять ему конкуренцию. А вот Эрих — дело другое… Парня подловили по пути от деревни к отдалённой роще, из которой было бы безопасно аппарировать. Отделали так, что тот сумел встать лишь час спустя. Били куда придётся и чем придётся — кулаками, лопатами, ногами, кнутом… Ближе к полуночи Кёрн-младший возник в комнате Криденса и тут же рухнул на пол. Уверял, что ему нужно посидеть десять минут, чтобы прийти в норму, но так и не поднялся. Хотел себя подлечить, но волшебная палочка заискрилась, не подчинилась. Ещё четверть часа ушла на то, чтобы выслушать короткий сбивчивый рассказ о произошедшем, поднять его и довести до гостиной. — Он не может пойти домой так, — Бэрбоун пытался не паниковать, но получалось из рук вон плохо. Ложь шита белыми нитками. Почему бы жертве преступления не пожаловаться матери и отцу? Отчего не попросить помощи у них или у колдомедиков в ближайшей больнице? Зачем проделывать такой долгий путь к другу? Не сейчас, но позже Персиваль Грэйвс спросит, и придётся отвечать, но пока важнее другое. — Ему помогут зелья? Или… заклинания? Что-нибудь? — Помогут. Дальше Эрих моя забота, а ты, Криденс, принеси-ка чайный столик, — обскур побрёл исполнять поручение. Искомый столик был совсем рядом, в углу комнаты. Магу ничего не стоило поднять его в воздух, но он хотел чем-нибудь занять подопечного, чтобы тот не мешался и не занимался самоедством. — Как ты добрался? — Аппарировал. — В твоём состоянии? На такое расстояние? Ох, приятель, лучше твоей матери об этом не знать. — Конечно, сэр, — Кёрн-младший не изменился в лице. Он имел столько тайн от родителей, что одна сверху ничего не меняла. — Где болит? Куда приходились удары?  — Голова, сэр. Сзади. Спина у поясницы. И правый бок сильно тянет, трудно дышать. — Ты ещё легко отделался, вот что я скажу, — хмыкнув, экс-аврор снял с Эриха пиджак. Старался не слишком его тормошить. Уложил на поставленный рядом столик. — Понимаю, — юный волшебник не протестовал, не жаловался и не кричал, а лишь шипел от боли, хотя глаза его раскраснелись и наполнились слезами. Не в силах устоять на месте, Криденс замаячил позади наставника, туда-сюда, от угла к углу. Понимал, что ещё немного — и мужчину начнёт раздражать его поведение. Готовился протестовать в ответ на наказ уйти в свою комнату. Бросать друга не собирался, пусть даже в хороших руках. — Он умрёт, — послышалось из соседней комнаты, в которой властвовала темнота, не изгнанная светом свечей, — не сейчас, так позже. Он смелый, видишь, он неуступчивый и настырный. Он дурак. И он умрёт. Бэрбоун замотал головой, закрыл двери в холл, прислонился к ним спиной, как будто это могло спасти, реши настырные дети вломиться в гостиную. Убеждал себя в том, что во тьме никого нет. — Сиди смирно, — мистер Грэйвс взялся за палочку, приставил её к груди Эриха. Что-то произошло: возникло и пропало синеватое сияние. Вскоре оно появилось вновь — проступило пятнами. Криденс понял, что заклинание показало травмированные места. Их было много. Пугающе много. Он снова отвернулся, не смог смотреть. — Надеюсь, они не видели ничего лишнего? — спросил вдруг маг, очевидно имея ввиду напавших на Кёрна-младшего. Криденс закусил губу. Иногда мужчина бывал чёрствым и жёстким, как кусок кирпича. Создавалось впечатление, что всё его волнение и беспокойство — нечто показное, обманка, уловка, яркая парадная краска поверх серого безразличного основания. Эрих мог серьёзно пострадать, мог даже погибнуть, а он интересовался лишь сохранением тайны убежища. — Нет, сэр, — Кёрн-младший улыбнулся, но тут же скривился. Ему было больно. — Я не пользовался палочкой. Им на неё было наплевать, даже не сломали. — Ты родился под счастливой звездой, — легонько ободряюще хлопнул его по плечу волшебник. — Вот как мы поступим. Я дам тебе заживляющего и отправлю сову к твоей матери. Останешься на ночь, а к утру будешь как новенький. Правда, спать тебе сегодня не придётся. Вы уже проходили побочные воздействия экстракта бадьяна и костероста? — Да, сэр. Спасибо, сэр. Нечестно втягивать в этот обман мистера Грэйвса, но каков выбор? Рассказать Герде Кёрн правду, чтобы та мгновенно пресекла их дружбу с Эрихом и всякое общение, чтобы самому потерять связь с семьёй Божиновых? Нет. Это не вариант. — Криденс, принеси что-нибудь из одежды на смену. Эту нужно подлатать и почистить. Занесёшь ко мне, когда мы здесь закончим. «Вот оно, — подумал обскур, — приглашение на серьёзный разговор без свидетелей». Пока юноша дрожащими руками пытался отыскать в бардаке в своём комоде вторую пижаму, Персиваль Грэйвс напоил Эриха зельями, уложил на тахту и удалился к себе.

***

Каждая ступень — за десяток, шаг по коридору — за сотню. Бэрбоун постучал, дождался позволения и вошёл в хозяйскую спальню. Как было велено, принёс сложенную в стопку грязную и окровавленную одежду друга. С чисткой легко справились бы домовики. Его позвали по иной причине. — Ты ведь не ввязался в неприятности, Криденс? — вопрос пришпилил обскура к полу уже на пороге. Всякая охота идти дальше пропала. Захотелось бросить ношу на ближайшую тумбу и сбежать обратно в гостиную, где в присутствии Эриха Персиваль Грэйвс не станет пытаться влезть к нему в душу и раскопать там нечто недозволенное. — Неплохо придумано, кстати. Сам сочинял эту байку или приятель постарался? Мистер Грэйвс не оборачивался, стоял лицом к окну. Одна рука в кармане, вторая — у лба. Волшебники были способны на многое, помощь Эриху Кёрну не могла измотать бывшего аврора; он устал по иной причине. Перед ним простёрлась ночная чернота, в которой не различались ни очертания холмов, ни кроны фруктовых деревьев. — Нет, сэр. Я был дома, сэр, в своей комнате, — отозвался обскур, лишь после этого поняв, что спрашивали не о том. — И я… сам мало что знаю. — Ты обещал не лгать мне, — в тоне голоса звучал упрёк. «Я обещал постараться», — собирался ответить Бэрбоун, но вместо того просто поджал пересохшие губы. — Если не-маги узнают о том, кто мы — будет большая беда. Нам придётся уехать. Кто-то ещё может пострадать. Поэтому ты должен рассказывать мне обо всех подозрительных происшествиях, пока огласку не поздно предотвратить. «Предотвратить». Вот, как это называлось — лёгкое касание виска кончиком волшебной палочки, забирающее, искажающее, коверкающее воспоминания. Юноша поник.  — Да, сэр. Я понимаю. — Иногда мне так не кажется, — на этот раз Криденса припечатало сожалением, хлопнуло подзатыльником от загадочной высшей силы, не велящей ему врать и становиться плохим человеком. Наставник был им недоволен и нашёл более действенные способы отвадить от повторения инцидента, чем крики и ругань. Как бы обскур не пытался помочь другу, одновременно не расстраивая попечителя, у него не получалось усидеть на двух стульях. Первое же неосторожное движение — и он рухнет на пол, а подняться без помощи не сумеет. — Оставь вещи и иди к Эриху. Присмотри за ним, пока тебя не сморит сон. Не жди до рассвета и не бойся его оставить. Он парень смышлёный, позовёт домовиков и разбудит меня, если станет совсем худо. — Да, сэр, — повторил Бэрбоун, словно заведённая кукла, которой вставили в голову ключ и провернули дважды. Рот его закрылся, а губы склеились. Избавившись от больше походившей на лохмотья дорогой одежды Кёрна-младшего и выскользнув в коридор, он не почувствовал себя лучше. Ему пришлось сделать очень тяжёлый выбор, и юноша предпочёл друга человеку, неоднократно спасавшему его жизнь. За помощь и понимание расплатился предательством. Ради чего? Ради болтовни ни о чём? Ради сохранения рядом человека, который стал его подельником и хранил любые секреты? Ради возможности не терять связь с миром не-магов? — Он ничего не расскажет? — Эрих встретил вернувшегося товарища вопросом. — Не расскажет, — эхом подтвердил Криденс, усаживаясь в кресло рядом с тахтой. Изнутри билась дрожь, всё естество колотилось, но не от страха, а от отравления собственной ложью. Организм жаждал исторгнуть это гнилостное, мерзкое чувство, но не мог. В груди было тяжело, так тяжело… вдвойне тяжело из-за того, что кроме себя самого винить некого.

***

День спустя с ночного переполоха после явления израненного Эриха Персиваль Грэйвс оставил Криденса одного и отправился по делам в столицу. Сказал, что ничего плохого не произошло и не произойдёт, но в глубине души юноша беспокоился, что тот всё-таки расскажет любовнице о том, что приключилось с её сыном. Занять время было особо нечем. Бэрбоун набрал в библиотеке книг и пошёл в гостиную, чтобы устроиться в кресле напротив панорамного окна и немного почитать. Вернее сказать, чтением его занятие назвать было трудно. Он выхватывал из текста знакомые слова и пытался выдумать для них окружение. Среди прочих книг нашлась ранее не замеченная — толстенный том, повествующий о драконах. Страницы изобиловали чудными движущимися картинками: крылатые ящеры парили среди облаков, приглядывали за кладками яиц, дрались с сородичами, глодали коровьи кости. Наблюдение за нарисованными магическими существами увлекало куда больше обыкновенных букв. Криденс потерял счёт времени. Он перелистал добрую половину страниц, аккуратно придерживая каждую за край, чтобы ненароком не надорвать старую пожелтелую бумагу. Подняв взгляд, юноша посмотрел на пейзаж за окном и тут же замер. В саду была женщина, худая, так и не понять — в годах или совсем девушка. Стояла спиной к встревоженному обитателю дома, прислонившись к яблоне. На ней — песочного цвета длинное простое платье без пояса. Распущенные тёмно-каштановые волосы спускались до талии. Какое-то время Бэрбоун наблюдал за незнакомкой через оконное стекло. Она была недвижима и не собиралась уходить. Любопытство пополам с беспокойством погнали Криденса из дома. Выбравшись в сад, он медленно побрёл к загадочной гостье. — Здравствуйте, мэм. Вам нужна помощь? — негромко спросил по-английски, но подумал, что она скорее всего местная и не понимает ни слова. — Здравейте, мога ли да Ви помогна? — Всё хорошо, — она не обернулась. Слова были произнесены не на болгарском языке. Англичанка? Американка? По случайности и в таком месте? Не верилось. Подруга фрау Кёрн? Тогда почему не постучала в главную дверь, не позвонила в колокольчик для домовиков, не предупредила о визите заранее?.. — Мэм, Вы… заблудились? — Летим домой, маленький соловей, — пропела полушёпотом женщина, обняв дерево, — мы будем воронов быстрей, мы увернёмся от камней. Летим домой, летим скорей… Песня была колыбельной. Слов Бэрбоун не знал, но мотив показался ему знакомым. Незнакомка замычала себе под нос, покачивалась, как будто пыталась убаюкать яблоню. «Она не в себе», — решил юноша. Должно быть, местная сумасшедшая. Чья-то повредившаяся умом родственница из Англии, отправленная из большого города доживать в глушь. Перегрелась на солнце и отправилась бродить по округе, так и наткнулась на сад у особняка, который долгое время пустовал. Кто знает, возможно несчастная часто бывала здесь раньше, находила среди деревьев умиротворение для своего искалеченного сознания. — Вы из деревни? Из той, неподалёку? — поинтересовался Криденс, чтобы как-то нарушить неловкое молчание. — Я могу проводить Вас, мэм, если Вы скажете, где Ваш дом. — Ты вырос добрым, мой маленький соловей. Я так рада, — женщина бредила, точно бредила, но её слова, обращённые не то к Криденсу, не то к какому-то невидимке, не то к яблоне вызывали необъяснимую тревогу. Так бывало и прежде, когда на улицах к раздатчику листовок привязывались старушки с бессвязной речью и устремлёнными мимо собеседника взглядами. Пытаясь ответить им, салемский мальчишка терялся, начинал мямлить и долгое время после думал о том, что меньше всего хотел бы повторить судьбу тех, кто лишился разума. Его пугали мысли о безумии, потому что оно уже стучалось в некрепкие двери сознания. Внутреннее беспокойство словно выплеснулось наружу. Над головой незнакомки зашелестела крона яблони, затрещали ветки, будто поднялся сильный ветер, но стоял штиль. Криденс положил руку на сердце, опасаясь, что во всём повинна магическая тьма, но она была ни при чём. Обскура вдруг бросило в жар, что-то сильно толкнуло его в грудь, отворачивая от женщины в сторону дома; юноша закашлялся, его магический паразит шарахнулся к лопаткам, прилип к спине, заставляя вздрагивать при каждом прикосновении тёмной субстанции к позвоночнику. — Я… я сейчас вернусь. Принесу для Вас стакан воды, мэм. В спину хлестнул не порыв ветра, но ворох сорванных с ветвей листьев. Сад накрыла громадная тень, совсем как когда одинокая грозовая туча зависала над домом покойного Гюнтера Кёрна. Бэрбоун поднял взгляд и увидел совершенно чистое голубое небо. Рука или лапа незримого гиганта опустилась позади юноши, образовав за ним границу. Оборачиваться не хотелось, внутри что-то настырно требовало пойти в дом. До крыльца Криденс, охваченный необъяснимой паникой, добирался бегом. Захлопнул за собой дверь и даже закрыл замок. Не двигался, переводя дух. Прислушивался, ожидал услышать шаги по ступеням, лишь потом вспомнил о том, что заметил перед тем, как сбежать. Незнакомка стояла в высокой траве, Подол её платья опускался почти до земли, но что-то не давало покоя. Он вглядывался в зелень и не понимал, что не так. Теперь же, вдалеке от женщины, Криденс понял: у неё не было ступней. Не ведая зачем, Бэрбоун пошёл на кухню исполнять обещание. Должно быть, просто поддался соблазну поверить в то, что женщина не возникла из его воплотившихся в жизнь жутких видений, что на самом деле она не призрак, а просто человек. Налил холодной воды из графина и понёс в сад. Шёл так медленно, как только мог, надеясь больше не застать безумную певицу. Подавлял желание прятаться в запертом доме до возвращения мистера Грэйвса. Когда Криденс подошёл к тому же месту, женщины у яблони не оказалось. Она ушла по мягкой земле и не оставила ни единого следа.

***

На следующую ночь после второго одинокого тихого дня Бэрбоуну явился чёрный петух. Его было непросто рассмотреть в тёмной комнате, перья чуть поблескивали в лунном свете, возникая здесь и там, но выдавали перемещения существа птичьи когти, громко клацающие по паркету. Незваный призрачный гость как будто сознательно не заходил на ковёр, способный погасить раздражающий звук. Вышагивал по периметру. Потом он закудахтал, переступая на месте в дальнем углу, и замер. Было соблазнительно поверить, что видение пропало, но жестокое воображение не впервые играло с Криденсом в эту игру. — Мы пропоём твой рассвет, — возвестила птица звонким, почти надрывным человеческим голосом, а после зашлась частым квохтаньем. Бэрбоун не удивился. Из всех его видений это было одним из самых нормальных. — Вы? — спросил юноша, подбирая ноги, натягивая на себя одеяло до самого подбородка. Спрятался бы с головой, но не был уверен в том, что так его не увидят. — Я и остальные, — пояснил петух, вытянув оперённую шею. В темноте мелькнул единственный птичий глаз. — Дальше мы пойдём вместе. — Идите куда хотите, — отрицательно качал головой Криденс, — но без меня. Мне хорошо здесь. — Хорошо? — видение выплюнуло слово с такой натугой, что оно потерялось не в курином кудахтанье, а в гортанном вороньем карканье. — И почему же ты не счастлив? — Я счастлив, — незамедлительно соврал Бэрбоун. Эта ложь далась ему проще остальных. — У меня… есть дом. Ко мне хорошо относятся… лучше, чем когда-либо. И я учусь себя контролировать. Скоро получится, и тогда… тогда мистер Грэйвс… — Поощрит тебя? — с издёвкой квохтал воображаемый собеседник, шумно хлопая крыльями. Он по-птичьи смеялся над глупым человеком. Чувствуя себя идиотом, Криденс залился краской, прижался к стене. — Поглядит по головке и поцелует в макушку, как выполнившего команду щенка? Нет, так не поступают на скотном дворе. Нас растят и нас убивают. Да, так и было. Пока ходил к хозяйству, Бэрбоун часто замечал, как глава семейства Божиновых рубил головы курам и кроликам. Впервые увидел, как забивали свинью. Пока трое мужчин держали её, четвёртый выстрелил из ружья животному в голову. Никому не было дела до того, что пришелец из господского дома стоит у ограды загона и смотрит на происходящее со странной пустотой на сердце. Будучи городским, Криденс раньше с трудом представлял, откуда берётся мясо, а коров, домашнюю птицу и прочий скот видел только на вывесках лавок. В тот миг узнал, не испытав при этом ни отвращения, ни жалости. После слов чёрного петуха он вдруг представил себя той свиньёй, которую вот-вот отправят на мясо, уже через час позабыв о страшных воплях за сытным обедом, а через день — радуясь набитому кошелю, пожимая руку покупателю на рынке. Стало не по себе. — Я не на скотном дворе, — не согласился обскур. Убеждал себя не верить посланцу тьмы, говорящему каким-то другим, не детским голосом, но был бессилен перед лезущими в голову дурными мыслями. — Разве? Твой загон просторнее, оттого ты не замечаешь, как хозяин точит топор, как считает выгоду, которую с тебя можно получить. Этот маг держит тебя на коротком поводке. Он натравит тебя на других людей и будет смотреть, как ты убиваешь. Продаст тебя за хорошую цену или сам прославится, станет выше всех других, выше того, кому служит. — Мистер Грэйвс не такой, — упорствовать становилось невыносимо. — Он другой? Он твой друг? — передразнила птица. — Опять за своё? Чушь. Он смотрел, как ты убил мать и сестру, он украл тебя и против воли вывез на чужую землю, он пытался опоить тебя, а когда не смог ничего добиться этим — стал жалить своей магией. Так ли полезна тебе его забота? Во всём ли ты веришь ему? Он дорожит тобой? Или надеется на тех, прочих? Дети-обскуры, так он говорил. В самый раз, чтобы открыть скотобойню. Ответа не последовало. Загнанный в тупик злыми словами неугомонной птицы, Бэрбоун комкал в кулаках одеяло, пыхтя от бессилия. Ему хотелось воскликнуть, что всё ложь, но у тёмной твари и на это нашёлся бы ответ. Тишина стала абсолютной, а потом по лакированному дереву снова царапнули когти на тонких ногах, несущих несоразмерно крупное тело. Раз, два, три — они затихли, достигнув ковра. — Так и будет, — почти человечий шёпот, вопреки всякой логике, послышался откуда-то сзади, из-за стены. — Смотри. Запоминай. Петух подошёл к самой кровати, остановился, постоял секунду или две, продрал горло последним хрипом… и голова его отвалилась, стукнулась о паркет, открыв обрубленный край шеи. Внутри птица была так же черна, как снаружи. На пол брызнула кровь (а может — смола?), тушка упала, подёргивая крыльями и ногами, трепыхаясь в предсмертной агонии. Преисполнившись отвращением, Криденс зажмурился… и понял, что проснулся. Он сидел в кресле, а вовсе не на кровати. Плечи и шея затекли, юноша потянулся, не ощутив облегчения. Прищурился, пригляделся — птичий трупик исчез. Ни кровавого пятна, ни въевшейся смолы, ни отсечённой головы с раскрытым клювом, ни чёрных перьев.

***

Персиваль Грэйвс вернулся. Воспитанник встретил его в холле, не найдя в себе сил поднять взгляд. Такой долгий срок. Два дня. Целых два. В нём ничто не изменилось — прежняя доброжелательность, короткие вопросы о самочувствии и происшествиях. Как будто бывшего аврора не было всего час. Однажды он мог повернуться и уйти навсегда. В отличие от опекаемого обскура, волшебник был свободен и привязан к дому в болгарской провинции исключительно чувством долга. Когда долг будет исполнен, что изменится? Вопрос этот давно не давал покоя. Двое прошли в гостиную. Сели. Мистер Грэйвс говорил что-то о магах-медиках, с которыми обсуждал здоровье подопечного. Вспомнил о Геллерте Гриндевальде, которому, кажется, всё-таки вынесли смертный приговор, но эта новость не вызвала никакого душевного отклика. Рассказал об Эрихе — он полностью оправился и вернулся в школу. Криденс кивал и ловил себя на том, что слова пролетают сквозь голову, как ветер через пустую тубу. В его мерно гудящей голове ничто не задерживалось. — Ты нездорово выглядишь. Пойди-ка к себе. Отдохни, — распорядился волшебник. Юноша послушно ушёл, но об отдыхе не могло быть и речи. Разбитый, ослабший, он не мог спать, никак не находил покоя. Сел, подперев лоб руками, невидящим взглядом уставился куда-то на скупую геометрию узоров ковра. Ночью из-под кровати Бэрбоуна выполз безголовый чёрный петух. Отталкивался от пола ногами-прутьями, загребал крылом, будто раненный солдат, спасающийся из-под обстрела, терял пух и перья. Очутившись целиком в поле зрения, он повернул к обитателю спальни обрубок шеи. — Мы-то не бросим тебя, — скорее понял, чем услышал Криденс. — Мистер Грэйвс не собирается меня бросать, — дьявольская птица не приняла возражение. — Он скормит тебя своим демонам и пойдёт дальше, не оборачиваясь. Отдаст тебя Геллерту Гриндевальду, как только тот сумеет освободиться из заключения. Всё это — только лишь сделка, а ты — её условие. Главное, но легче ли тебе от этого? Не желая больше спорить с собственными назойливыми видениями, носитель обскури встал с кровати, по широкой дуге обогнул не в меру разговорчивый петушиный труп и пошёл в ванную. Вопреки здравому смыслу, птичья тушка ползком последовала за ним, пачкая не то чёрным, не то алым ковёр, паркет, холодную гладкую плитку пола. — У тебя есть только мы. Я и остальные, — лишившись головы, петух не стал менее болтливым. — Все прочие люди тебе не родня. — Замолчи. — Ты не обретёшь семью с ним рядом. Только хозяина, — видение подбиралось ближе. — Замолчи. — Или, может быть, тебе того и надо?.. — оно никак не останавливалось, пока не подвернулось под ногу. Что-то внутри оборвалось. — Замолчи! Замолчи! Замолчите все! — каблук снова и снова опускался на безголового чёрного петуха, ломал тонкие косточки, превращал в мягкое единое месиво. Поддавшись нахлынувшей злобе, Криденс не успокоился, пока не растоптал мерзкое существо, пока не заставил его навеки умолкнуть. Взирая на последствия, он ужаснулся. Произошло то же, что и в Нью-Йорке. Кто-то был с ним не согласен, и он сорвался. Убил, уничтожил того, чьи слова шли вразрез с мыслями обскура… и испытал при этом сильнейшее облегчение. Выйдя поутру к завтраку, Бэрбоун обнаружил, что некому составить ему компанию. Персиваль Грэйвс опять отбыл по делам в столицу, как объяснил одноглазый старый домовик. Баранчик с жареным хлебом прислуга оставила на столе. Аппетита не было, но носитель обскури всё-таки открыл крышку. На блюде обнаружилась его обычная еда… с дополнением в виде отрубленной петушиной головы. Что-то подсказывало, что это не жестокая шутка домовиков и не досадная случайность. Чёрный петух подмигнул Криденсу. Скривившись и с трудом проглотив подступивший к горлу горько-кислый ком, тот уронил крышку обратно на поднос. Она упала, огласив столовую предательски громким звоном. Юноша не ушёл, он убежал в свою комнату.

***

До наступления сумерек Бэрбоун боролся с беспокойством, прислушивался, надеясь заметить хлопок входной двери. Вернись мистер Грэйвс, он рассказал бы о непрекращающихся видениях честно и полно, больше не стал бы таиться. Но попечитель не возвращался. Совершая очередной круг по комнате, Криденс задержался перед зеркалом. Смотрел в глаза самому себе. Не хотел отводить взгляд, потому что знал — за спиной есть кто-то. Тёмный силуэт. Женщина. Незнакомка из сада? Нет, Герда Кёрн. — Смотри-ка, какой ты красавец, милый, — ласково зашелестел её голос; так знакомо, однажды она уже говорила это, — не могу взять в толк, почему ты не носишь тот чудный костюм, чёрное с серебром? — Вас нет, — кулаки сжались, веки опустились. Посчитать до пяти — и странное исчезнет. Один, два, три… — Как же? Я здесь. И это ради тебя. Бэрбоун упорствовал, отрицательно тряс головой, даже вздумал уйти прочь в столовую или гостиную, но гостья комнаты остановила его. Аргументы разбились. Она не была похожа на видение. Она была… осязаема. Фрау Кёрн обняла оторопевшего Криденса со спины, прильнула всем телом, руки спустились по бокам, вниз по животу, подцепили рубашку, потянули, высвобождая из-под пояса брюк. Пара слоёв тонкой ткани не создавала меж телами никакой ощутимой границы. Спину прошило цепью колких крохотных буравчиков, разом завертевшихся где-то под кожей. Ладони задержались на пояснице, а юношу уже порядком трясло. Нужно было остановить колдунью, оттолкнуть, вывернуться из рук, но обскур не мог пошевелиться. Рассмотрел, что они в комнате не одни. На стуле у входной двери, закинув ногу на ногу и сцепив в замок пальцы, сидел Персиваль Грэйвс. — Нужно было тебя предупредить, мой хороший, но это ведь приятный сюрприз, верно? — женщина была горда собой, щекой прижавшись к лопаткам пойманного в объятия мальчишки, — я давно всё поняла. Заметила, как ты смотришь. Ты мог бы просто рассказать мне о своих чувствах, я бы мигом всё устроила. Мистер Грэйвс оставался на своём месте. Молчал. Наблюдал. Криденс не мог видеть его лица в темноте, но ощущал тяжёлый пристальный взгляд. Испытующий. Алчущий. Не будь этого цепенящего чувства, принял бы мужчину за статую, сотворённую колдовством на потеху ведьме. — Мы обо всём договорились. Тебе нечего бояться. Никто из нас не осуждает тебя. Бэрбоун не верил собственным ушам. То, о чём говорила Герда Кёрн, вторило его самым потаённым мыслям, тем, которые он считал низменными, запретными, грязными и прятал пуще прочих мечтаний и желаний. Мыслям о Персивале Грэйвсе. Кровь прилила к лицу, но сразу схлынула, остался только озноб, пробирающий до костей. Стыд и страх сковали, выкрутили мышцы, превратили суставы в камень. Это развеселило фрау Кёрн. Она взяла за руку Криденса и повела его, безропотного, к постели, как наверняка водила когда-то сына к каруселям и задорно хохочущим клоунам. — Присядь, милый, — нажим на плечи заставил выполнить наказ. «Что я делаю?» — мысленно спрашивал снова и снова юноша в надежде на то, что хотя бы укол совести заставит ступор прекратиться, но совесть молчала, пока ловкие пальчики Герды Кёрн раскрывали одну за другой пуговицы на сорочке, пока она тянула с плеч ткань и вытягивала из рукавов его отяжелевшие непослушные руки. Бэрбоун чувствовал себя нездоровым, скованным единой судорогой, обездвижевшей всё тело, перекрутившей его, как старательная прачка, отжимающая мокрую тряпку. С немой мольбой Криденс неотрывно воззрился на мистера Грэйвса. Понадеялся, что мужчина прервёт происходящее в спальне, велит фрау Кёрн уходить, скажет подопечному, что произошло ужасное недоразумение, а после все они забудут об этом случае, как о страшном сне. Всё станет по-прежнему. Тайна останется тайной и никогда не всплывёт со дна порочной душонки Бэрбоуна. Ведь иначе… иначе… — Иди-ка сюда, — позвала Герда, притянув к себе его лицо. Он не сразу понял, что это был поцелуй. Ошарашенный, замычал в мягкие губы, окрасившие его рот бесстыдно-алой помадой, но волшебница и не думала останавливаться. Страх уходил, назойливая дрожь в спине сходила на нет… и Бэрбоун был вынужден признать, что ему приятно. Никто раньше не касался его так. Герда была настолько исступлённой и страстной, настолько растворялась в поцелуе, что верилось — она посвящает и отдаёт этому моменту всю себя без остатка. Ради него. Только ради него. — Вы… — прошептал юноша, когда колдунья немного отстранилась, чтобы перевести дух и ласково погладить его по щеке. — Тссс. Ничего не говори. Не нужно объяснений, объяснения всё портят, — отвечала фрау Кёрн, опустив руки ему на плечи. — Ну же, — она снова целовала его, но на этот раз медленнее. Каждое касание — приглашение. Криденс подался вперёд, прикрывая глаза. За мгновение до темноты он снова встретился взглядом со свидетелем зачинающегося безумия. Бежать было некуда. Наивно полагать, что за дверью ванной лежит спасение. Рано или поздно пришлось бы выйти… В паху настойчиво тянуло, игнорировать это становилось всё трудней. Надежды на то, что женщина прекратит мучить его и уйдёт, стремительно таяли. Она лишь перебралась за спину к обскуру, пересчитала выступающие позвонки, охнула, когда Бэрбоун дёрнулся, обхватил себя руками. «Не хочет мешать ему смотреть», — не понять, стало от этой мысли страшнее или жарче. Мистер Грэйвс не покидал своего места. Мог ли он ждать, пока колдунья поманит его к постели? — Если хочешь, я помогу тебе, золотко, — прошептала на ухо Герда Кёрн. Она приспустила лиф платья, её маленькая обнажённая грудь с твёрдыми сосками то и дело касалась спины Криденса, вынуждая его вздрагивать и пытаться отстраниться, оказаться от женщины хотя бы на незначительном расстоянии. Её предложение показалось юноше настолько бесстыдным и возмутительным, что он даже не сразу пробормотал своё «нет», для верности прикрыв руками пах, но колдунья каким-то образом — не иначе, магией? — сумела расцепить пряжку ремня. — О, всё время забываю, что ты уже взрослый. Прости мне этот порок всех матерей. Ты ведь знаешь, что делать, да, Криденс? Ты делал это раньше, думая о нём? Юноша устремил затравленный взгляд исподлобья на недвижимого Персиваля Грэйвса. Не сумел ответить Герде Кёрн или ему, но хотя бы себе. Делал. И не раз. И, Господь милосердный, это было хорошо. После снов о комнате с камином, после долгих касаний, после добрых слов и каждого спасения от внутренней тьмы. Даже когда ладони были изранены, он не мог заставить себя прекратить. Семя мешалось с кровью, потревоженные раны тянули монотонной болью, а все «но» и «нельзя» лежали мёртвым недвижимым песком под тяжестью затопившей его эйфории. После Бэрбоун много думал о том, что происходило с ним за запертой дверью комнаты, на постели или в ванной. Почему его тело так реагировало? Почему его мысли заполнял всего один человек? Была ли это любовь? Вряд ли. Ничего общего с тем светлым и вечным чувством, о котором писали авторы сказок и романтических историй. Скорее болезнь. Иначе и быть не могло. Испытывать нечто подобное к мужчине… противоестественно, неправильно, дико, греховно… и так прекрасно, что на пике наслаждения юноша был готов отдать последние шансы на попадание в Рай взамен на то, чтобы Персиваль Грэйвс хотя бы единожды коснулся его именно так, как мечталось. Он не касался. Он просто смотрел. В темноте не разобрать, но волна мурашек, пробежавших по спине, доказывала, что в какой-то момент двое встретились взглядами. Криденс облизнул губы. Не сводя взгляда с мужчины, скользнул ладонью по обнажённой груди, ниже по дорожке жёстких тёмных волос, под резинку белья. — Да… вот так, — над ухом промурлыкала фрау Кёрн. Она спрыгнула с кровати и, вопреки слабым протестам, устроилась на полу между ног Бэрбоуна, утопая в своих невесомых полупрозрачных юбках, как в пушистом облаке. Расшнуровала и сняла с него туфли, затем — носки, после взялась за брюки. Мальчишка раскрыл рот, чтобы попросить оставить хоть эту одежду, но волшебница привстала, приложила к его губам палец, а следом поцеловала глубже чем прежде. — Зажмурься, если неловко. Раздев Криденса до полной наготы, женщина вернулась на прежнее место. Она говорила, но юноша уже не вслушивался. Вся его концентрация ушла на то, чтобы двигать рукой вверх и вниз, то сжимая, то расслабляя кисть. Обычно он спешил, боялся быть застигнутым посреди непристойного занятия, знал, что двери в магическом мире — просто условность, преодолимая с помощью простых заклинаний. Этим вечером в спешке не было нужды. Все возможные свидетели присутствовали в спальне. Видели его. Не возражали. Тем не менее, перемена не оказалась незамеченной. Позади больше не было Герды Кёрн, она куда-то ушла, может, исчезла в воздухе, как часто это делала на пороге. Матрас прогнулся под другой, более ощутимой тяжестью. В тот момент, когда шеи коснулись губы, Криденс не выдержал — ахнул, выгнулся, опрокинулся назад в надежде затылком лечь на крепкое плечо, но вместо этого повалился на пустую постель. Если бы разум в тот момент мог соображать внятно, мальчишка испугался бы до полусмерти, но вместо этого он просто лежал, раскинув в стороны руки, тяжело и шумно дышал, устремив взгляд в потолок. Смертельно уставший душитель-невидимка надавил коленями ему на грудь, вцепился обеими руками в шею и держал, пока не оставляли силы, и тогда воздух со свистом вырывался сквозь сомкнутые зубы, чтобы снова застрять в горле спустя мгновение. — Мне нужно поговорить с тобой. Можно войти, Криденс? — послышался приглушённый голос из-за дверного полотна. Бэрбоун распахнул глаза. Тело среагировало быстрее, чем разум успел что-то сообразить, и вот он уже стоял у двери, защёлкнув замок скользкой влажной рукой. — Нет! — больше похоже на крик, уж никак не на спокойный ответ. — Нет, я… я выйду сам. Позже. К ужину. Он сел, привалившись к двери, притянул голые колени к груди, весь сжался. Щёки пылали, сердце так и норовило выпрыгнуть со своего места. Сгореть бы со стыда, но вместо этого обскур обратился фальшивым пеплом, который быстро скрылся в темноте под кроватью.

***

Просто видение. Иллюзия. Ничего общего с реальностью. Уверить себя в этом оказалось несложно. Мечты не сбывались так просто. Сон. Фантазия. Самообман. Обещанное нужно было исполнить, даже если выходить к мистеру Грэйвсу было до одури страшно. Незадолго до ужина Криденс опять подошёл к зеркалу, чтобы поправить одежду. Он увидел себя бледным, измученным, жалким. Увидел белую корку мертвеющей кожи, покрывшую зализанные и заветренные губы. Она была словно иней, такой нелепый в середине мая в жаркой стране Болгарии, где не случилось вечной зимы. Память о снеге и многотонных льдах океана, лежащих за холмами. Вспучившаяся древесная кора, из которой ушёл последний пигмент. То, чего быть уже не должно. Бэрбоун подцепил пальцем одну из чешуек кожи, потянул, оторвал. Слизал языком каплю выступившей крови. Поднял глаза на своего двойника, глядящего спокойным разумным взглядом человека, отдающего себе отчёт в совершаемом поступке, и отколупнул ещё кусочек. Поморщился от боли и потянулся к следующему. В столовую носитель обскури вышел лишь после того, как полностью очистил губы от следов произошедшего двумя с четвертью часами ранее. Мистер Грэйвс не стал допытываться о том, что произошло на этот раз. Намеченный разговор он решил отложить на следующий день, ответив, что подопечный рассеян и не способен сконцентрироваться на важных вещах. Криденс кивнул и потянулся за вилкой. Его мучил сильный голод, какой не приходилось испытывать с приютских времён. Взгляд мужчины то и дело соскальзывал к алым губам, которые кровили сильнее и сильнее с каждым поднесённым ко рту кусочком пищи. Проблемы в этом юноша не видел, продолжая свою трапезу. Стоило шумящему желудку немного присмиреть, и он более не мог игнорировать то, что человек на другом конце стола к еде не притронулся, подозрительно глядя в его сторону. В конце концов Бэрбоун был вынужден взяться за салфетку, пока мистер Грэйвс не опередил его. Промокнул губы, отнял бумагу от лица, уставился на оставшийся на белом след, словно тот был тайным зашифрованным посланием. Взял вторую салфетку, закусил край обеих, да так и сидел, глядя на воду в стакане, чуть колышущуюся от его натужного дыхания. Тем вечером Персиваль Грэйвс смотрел на воспитанника пристальнее, чем обычно. Так пристально, что Криденс не сумел подобрать этому разумное объяснение.

***

Отношения со сном в разы осложнились. Проворочавшись в постели до полуночи, Криденс поднялся, переоделся в дневное, бесцельно побродил по первому этажу. Его морила усталость, но веки отказывались смыкаться. Час не слишком поздний. Могло статься, что волшебник засиделся за работой. У него можно было попросить того зелья, которое помогало отключиться на много часов, позабыв о снах, которые давно обратились сплошными кошмарами. Дверь в кабинет была прикрыта, но под ней — узкая полоска света. «Повезло», — подумал Бэобоун и постучал. Ответа не последовало, и он принял это за согласие. Оказавшись внутри, Криденс увидел, что Персиваль Грэйвс уснул за рабочим столом. Перед ним — бутылки. Не одна, не две. Много. Пустые и практически полные, со стёршимися от времени этикетками и бирками на иностранных языках. Не впервые обскур заставал мага спящим. В этот раз ему снилось плохое. Голова лежала на сгибе локтя, лицо не приобрело хоть сколь-нибудь расслабленное выражение. Даже во сне мистер Грэйвс чему-то хмурился, скрипел зубами, тяжело дыша. Иногда плечи его вздрагивали, а спина напрягалась, на шее вздувались жилы. Криденсу никогда не хватало смелости на то, чтобы любоваться Персивалем Грэйвсом открыто, только когда тот спал или не замечал чужого взгляда. В этой временной небезупречности выглядел он даже красивее, чем за завтраком поутру или за работой… выглядел человечнее. Вот и тогда… тогда… Юноша чуть нагнулся, проверяя догадку, и тут же отпрянул. Не ошибся. От спящего мага пахло совсем как во сне про комнату с камином… летнюю грозу… широкую постель… Тяжело вздохнув, Бэрбоун заставил себя отвести взгляд. Ситуацию это не упростило. Теперь смотрел он на стакан, с которым в полудрёме Грэйвс так и не расстался. На дне ещё оставалась янтарного цвета жидкость, поблескивала в свете магической лампы. «Стекла касались его губы», — подумал зачем-то Криденс и сразу вспомнил о том мимолётном прикосновении к своей шее в спальне. Дотронулся рукой до того самого места. Сам себя не понимая, Бэрбоун провёл указательным пальцем по горлышку и слизнул горькую каплю, не поморщившись. Раньше он пробовал алкоголь: как-то раз Герда Кёрн, смеясь, вручила ему бокал терпкого вина и велела выпить, предложила ещё, но юноша отказался — ему стало жарко и странно. В этот раз бокала не было — хотя, если бы захотел, Криденс мог бы забрать стакан из левой руки мужчины и наполнить содержимым любой из бутылок — была лишь одна единственная капля, которую язык почти не почувствовал, но именно ею обскур стал бы оправдывать свой следующий безумный поступок. Сон волшебника был крепким, достаточно крепким, чтобы тот не проснулся. Всего один раз — и Криденс никогда не позволил бы себе повторения подобной дерзости. Всего один раз — и, возможно, это отогнало бы дурные сны обоих. Всего один раз… Он поднял руку и коснулся виска экс-аврора кончиками пальцев. Застыл, будто ожидая, что его вот-вот пронзит карающая молния, но ничего не произошло. Обскур немного осмелел, вдохновлённый опозданием божественного правосудия. Едва касаясь, провёл по волосам, затем убрал за ухо выбившиеся из прежде идеальной причёски пряди. Стрижку Грэйвс обновил буквально на днях, пока гостил в Софии. Короткие с проседью волосы на висках слабо кололи пальцы, это отвлекало от волн мурашек, разливавшихся по спине. — Ты чего не спишь? — до этих слов мужчина ничем не выдал пробуждение, и Бэрбоун не успел отдёрнуть руку. Теперь было поздно что-то скрывать. «В последний», — велел себе парень, почему-то не чувствуя страха. Он погладил попечителя по голове снова, уже не удерживая руку на грани прикосновения и холодной пустоты, с мягким нажимом, как всегда хотел. И мистер Грэйвс не наорал на него, не велел убираться. Он всё принял. «Это потому, что пьян», — осадил себя юноша. — Не смог уснуть… я… пришёл за зельем, сэр, — полушёпотом протараторил носитель обскури. Надеялся, что глаза волшебника опять закроются, наступит долгий сон до утра, после которого эта ночь забудется. В этом случае Криденс мог бы тайком остаться с ним, уйти лишь на рассвете. — М-м… зелье… закончилось, — колдун отставил стакан, а Бэрбоун в ужасе воззрился на свою руку, которая до сих пор лежала на чужом затылке и никак не хотела вернуться к бедру, спрятаться в кармане или хотя бы нервозно потеребить нижнюю пуговицу на рубашке. — Но, знаешь, у меня есть кое-что получше. Вдруг оказалось, что Криденс к Грэйвсу так близко, что можно одним движением обнять его за пояс. Протест ещё не успел родиться в сознании, а мужчина уже приник щекой к животу воспитанника. Он улыбался. Тут-то и стало по-настоящему страшно. Обскур предполагал, что его осудят и прогонят, но уж никак не ждал… взаимности. Он знал, что, получив порцию нравоучений и нотаций, нужно уйти в комнату и не показываться подольше, знал, что тайные желания надо спрятать до ближайшей ночи, но как вести себя на этой неизведанной территории?.. Тонкая летняя сорочка не спасала от жара горячего дыхания. Персиваль Грэйвс двинулся, носом задев ложбинку пупка, потянул к себе Криденса, пытаясь усадить на колени. Пленник объятий судорожно сглотнул и стал выпутываться из рук. Понял, что боялся не мага, не спиртного, ударившего тому в голову, а себя и своих желаний, которые были ужасающе близки к осуществлению. «Если… если что-то произойдёт… как прежде уже не будет», — подумал он. — Сэр! Что Вы.?! Н-нет, п-простите, мне лучше уйти, — освободившись, Бэрбоун тут же отступил, выставил перед собой ладони, отгораживаясь. — Погоди, — мистер Грэйвс попробовал встать. Его повело, он задел и уронил со стола магическую лампу. Живший в ней огонёк пропал. Почему-то Криденс послушался. Стоял и смотрел, как маг приближался к нему, пока между ними не осталось два или три шага. — Сэр, Вы не в себе, — без особой уверенности в своих словах выпалил юноша, шагая назад. Ноги понесли его не к двери, а вглубь комнаты — он не ушёл бы от нового прикосновения, попытайся выйти прямо сейчас. Он… не ушёл бы вовсе. — Я знаю, что делаю, — усмехнулся мужчина. Ступал некрепко, порой пошатываясь, но направления не менял. — А ты? Ты ведь всегда этого хотел, — это был не вопрос; по крайней мере, Криденс не услышал вопроса. — Мистер Грэйвс, я… — оставалось лишь надеяться, что окружающая темнота скроет предательскую надежду во взгляде. О, нет, Криденс не хотел, чтобы его оправдания были приняты. Он и оправдываться-то не хотел. Засмотревшись на приближающегося попечителя, прозевал момент, когда ещё можно было свернуть. И вот — пятиться дальше было некуда. Шаг назад — и спиной Бэрбоун упёрся бы в угол между стеной и книжным шкафом. Никак не миновать преградившего путь Грэйвса. Только и можно, что завороженно смотреть в его глаза, в пьяно блестящую тьму. Рука бывшего аврора погладила юношу по скуле, двинулась по виску к затылку, повторяя путь, недавно проделанный самим Криденсом. Кляня себя за слабость, обскур не увернулся от приятного прикосновения. — Я не слепой, мальчик мой. И я не дурак. А ты — очень плохой лжец. — Мне правда… правда лучше уйти, — язык совсем перестал слушаться, потому что его хозяин не желал слов, — сэр, я… послушайте… я… я не думаю, что… не думаю… что я… готов… ко всему этому… и Вы… Вы, мистер Грэйвс… нам не надо… нет… — Нет? Не стыдно лгать? Криденс почувствовал, как пальцы на затылке сжались, крепко схватили за волосы. А потом что-то произошло: как будто дёрнуло в сторону, перед глазами на миг побелело, в ушах зазвенело и… как он очутился на полу? Почему под пальцами влажно? Откуда взялась рана на виске? — Вставай. Зачем понадобился этот приказ? Почему сказан так громко, нетерпеливо? Ведь Криденс стоял вот только что… и вот — уже нет… и это ведь ненадолго… передышка из нескольких склеившихся секунд — и только… — Вставай. Снова. Скорее рык, чем слово. Больше и делать-то было нечего. Встать, пойти к себе, оказаться перед зеркалом, понять, что не было никакой раны, что сцены в кабинете не было. Хватаясь за шкаф, Бэрбоун попытался облегчить нагрузку на ослабшие онемевшие ноги. Полка, максимум — две, и он бы выпрямился в рост, но вдруг ладонь наткнулась на липкую жижу, потеряла последнее сцепление с лакированным деревом и перестала держать. Не в силах ничего противопоставить безжалостной и непреклонной гравитации, Криденс свергся обратно на пол. — Вставай, мать твою. Грэйвс дёрнул рубашку за ворот, поднимая его на ноги, послышался треск разрываемой ткани. Вместо того чтобы испугаться, Криденс подумал, что Персивалю Грэйвсу не так-то и нужна была магия, в нём хватало и физической силы. Отлетевшие пуговицы ударились о паркет, громыхнув, как пушечные ядра. Новый удар — уже о комод, не виском, но носом. Белая вспышка неотличима от предыдущей, а кровь теперь и во рту, на внутренней поверхности щёк, между зубами, под языком, она и снаружи — под носом, между губами, на грани подбородка. Следующая встреча с краем крышки комода — лишь треск, хруст чего-то сломанного. — Пожалуйста… пустите меня… Криденс попытался вывернуться, ему даже удалось, но железная хватка сжалась на предплечье. Мужчина рванул его на себя, ударил кулаком под дых. Ещё не разогнувшегося развернул спиной, склоняясь ближе. Дыхание обожгло шею, нос забил запах крепкого алкоголя. — Пожалуйста… — Теперь строишь из себя недотрогу? Брось, я всё о тебе знаю, — вывернутая за спину рука начала болеть лишь теперь, юноша замычал, двинул плечом, пытаясь садануть Грэйвса в кадык или под подбородок и выиграть пару минут для побега, но тот только негромко рассмеялся от слабого тычка, — хочешь по-плохому? Жёстче? Что ж, так даже интереснее. Волшебник потащил трепыхающегося Криденса обратно к столу, крепко сдавливая шею и мешая нормально дышать. «Вот, что ему было нужно?». Левое веко опухло, принудительно прикрыло глаз. Губы лопнули. Выпущенный из захвата, носитель обскури потерял равновесие. Очутился бы на полу, но на пути попался тот самый рабочий стол. Бутылки попадали, покатились на пол. «Вот, что тебе было нужно», — вторили худшим страхам детские голоса, перебивая друг друга. — Будь хорошим мальчиком, — приобняв за поясницу, маг повернул к себе растерянного Криденса, встретил шальной перепуганный взгляд, без какого-либо требования поцеловал в губы, с ухмылкой стёр кровь со своего лица воротничком его порванной рубашки. Поцелуй не породил ни трепета, ни приятного тепла в животе. Ничего. — Поиграли — и хватит, — сказал колдун, остановив ладонь над чужим брючным ремнём. Чертополоховая пряжка размякла в мгновение ока, сделалась жидкой и потекла вниз по брючинам серебристыми струями. Грэйвс взял кисти рук обскура и опустил их на пути расплавленного металла. Остатки пряжки коснулись живой обтянутой кожей плотины быстрее, чем Криденс успел сообразить, насколько чудовищно то, что собирался сотворить с ним бывший аврор. Из горла вырвался крик, скорее похожий на последний хрип крупного животного, которое попалось в капкан и продиралось на волю, оставляя на железных зубьях клочья шкуры и мяса, хоть и понимало, что испустит дух в тисках. На ладонях кондитерской глазурью остался слой пристывшего металла; юноша не разглядел, насколько всё плохо — обе повисшие плетьми руки заломили за спину, локтем толкнули между лопаток, уронили лицом об стол. Приподняли за волосы — и снова. Жернова провернулись до щелчка после каждого удара, дважды. В голове, кажется, не осталось ничего целого. Одним сильным движением с Криденса спустили ничем более не удерживаемые штаны вместе с бельём. Ткань съехала по ногам, сбилась на лодыжках, ещё сильнее затрудняя движения. Боли от звонкого шлепка по оголённой заднице он уже не мог почувствовать. — Ты ничем не лучше самой дешёвой шлюхи с Сорок второй, — прокомментировал безмолвие жертвы мужчина. Бэрбоун заскулил, когда его мучитель нажал на затылок ладонью, навалился всем телом. Средний и указательный пальцы свободной правой руки он, не встретив сопротивления, пропихнул мальчишке в рот, смачивая вспенившейся от частого дыхания слюной и кровью, трогая ряд верхних зубов, два из которых шатались, готовые вот-вот выпасть со своих мест. Криденс чувствовал возбуждение Грэйвса и знал, чем всё закончится до того, как почувствовал настойчивое проникновение через сжатые ягодицы. Истязатель не ждал, не давал ни секунды передышки; он толкнул свою руку бёдрами, будто это был его член. Больно. «Пойдешь ли ты через глубокие воды — Я буду с тобой». Больно. «Станешь ли переходить бурные потоки — они тебя не захлестнут». Больно. Пальцы перестали терзать его, но это был не конец. Колдун завозился с ремнём на собственных брюках. Попытка пошевелиться и сбросить с себя воистину неподъемное для дезориентированного и избитого юноши тело ожидаемо провалилась. — Не прикидывайся, — выдохнул Персиваль Грэйвс на ухо Бэрбоуну, приставив возбуждённую плоть к недостаточно разработанному входу. — Я знаю, что тебе нравится. Нет. В этом не было ничего общего с наслаждением. Все нафантазированные сказки о целомудренных поцелуях и нежных касаниях рухнули, сметённые жизнью, как селевым потоком сплошной грязи, таящей в себе острые камни и битое стекло. В висках в унисон с биением колотящегося в груди сердца отдавалось лишь одно: «Нет, нет, нет». — Не прикасайтесь ко мне! Не трогайте меня! — вместо слов молитвы заорал Криденс во всю силу голоса. Он был обречён докричаться, не до Господа, так хоть до иной силы, которая никогда не оставалась глуха к нему. Дьявол пророс из позвоночника узловатыми крючьями, вырвался иссохшими ветвями гибнущего дерева, конечностями огромного богомола. Вдавившая в стол тяжесть пропала. Обскур задыхался, спрятав лицо в ладонях, скрывшись от внешнего мира за коркой затянувшей кожу металлической чешуи. На оголённую до поясницы спину упали теплые капли. «Откуда здесь дождь?» — подумал Бэрбоун, и внутри всё похолодело. Подвешенного под потолком мужчину Криденс так и не увидел. Защитившая носителя обскури сила отшвырнула его через всю комнату к дальней стене и осыпалась, не оставив на теле юноши ни одной новой раны. — Нет… только не это… нет, пожалуйста… мистер Грэйвс, пожалуйста… — позабыв обо всём, что только что случилось, позабыв даже натянуть штаны Бэрбоун кинулся к телу, лежащему у стены, но тут же упал. Подняться оказалось труднее, чем он рассчитывал. Пальцы не слушались, пока обскур возвращал на плечи рубашку, возился с бельём и брюками, пока застёгивал почему-то оказавшуюся целой пряжку и не чувствовал металла, облепившего кожу. Его трясло, как лихорадочного на смертном одре. — Нет… нет… Приблизившись и опустившись на колени, носитель обскури повернул к себе бездыханное тело, сразу выпустив из рук. То ли дело было к рассвету, то ли глаза привыкли к темноте, но он увидел даже слишком ясно… Ужас не сковал юношу по рукам и ногам, не помешал ему кое-как отползти. Всё повторялось. Произошедшее в нью-йоркском метро — повторялось. Открытые карие глаза Персиваля Грэйвса поблекли, в одном из них проступило бельмо; тёмные волосы выцвели не до седины, а добела. Бывший аврор никогда не носил усов, в отличие от того, другого. На Криденса мёртвым остекленевшим взглядом смотрел Геллерт Гриндевальд. «Это был он. Это снова был он. Это всегда был он?» — мельтешили в голове мысли. Чудовищное открытие выбило последнюю почву из-под ног. Бэрбоун более ни в чём не был уверен. Недвижимое тело вперило на него остекленевший взгляд. Лицо покрыли чёрные метки, такие же были у сенатора, Ма и Частити. Плечи вывернулись. Приспущенные брюки не прятали обмякший сморщившийся член. Труп выглядел… безопасным. Противоестественная весёлость встряхнула Криденса. Он хохотнул, прыснув изо рта кровавыми брызгами. Рассмеялся бы, да живот скрутило. Зубы мелко стучали. Ему захотелось убраться прочь. Не с первой попытки встав на ноги, обскур начал пятиться к двери, не сводя взгляда с тела. Оно не шевелилось. Не поднималось. Не говорило. Выход из кабинета был близок, но… — Криденс? Вне всяких сомнений, за спиной был мистер Грэйвс. Зажёгся знакомый магический свет, осветил комнату, окончательно стёр очертания проглоченного тьмой трупа. Юноша закрыл глаза, повторяя скороговоркой «васнетваснетваснет». Не обернулся, каким-то образом разминувшись с попечителем в дверном проёме. Пошёл вперёд, ничего не видя перед собой, только бы не останавливаться. — Что случилось? У тебя кровь? Криденс, да постой же… Очередное видение последовало за парнем, который гадал, сколько ещё раз всё должно повториться, чтобы закончиться раз и навсегда. — Ты ходил во сне? Упал? Ударился? Тебе нужна помощь, — настаивал Персиваль Грэйвс, — дай мне осмотреть раны, Криденс. — Я не хочу… не хочу… — Бэрбоун ударил себя по ушам, опять и опять, он хотел выбить звук навсегда, оглохнуть, только бы никогда больше не слышать этот голос. Споткнувшись о порог, носитель обскури натолкнулся на стену перед собой, свернул налево, к лестнице. Сам он был как пьяный. — Замолчите… все… замолчите… — Ты такой красивый, мой маленький соловей, — уже не голос Герды Кёрн. Другой. Не понять, старушичий или молодой, низкий или высокий, добрый или издевательский. Юноша застыл на месте, открыл глаза и увидел перед собой зеркало. Кроме него — лохматого, бледнее мела, с опухшим носом и глазом, в разорванной сорочке, в крови от лба до живота — в отражении была женщина, витала за его спиной бестелесным миражом. Темноволосая. Та, из сада. Тогда её не удалось рассмотреть, потому что она стояла спиной. Теперь лицо женщины было открыто взору, но черты расплывались, смазывались, сменяли друг друга. В какой-то момент Бэобоун явно увидел свою маму такой, какой запомнил в далёком детстве. Он приник к зеркалу, приглядываясь, но миг был упущен — на него снова смотрела незнакомка. — Не слушай её, Криденс! — где-то позади мистер Грэйвс был обеспокоен больше, чем минутой ранее. Он тоже видел неизвестную, не то призрак, не то тень. — Не двигайся, я убью эту тварь. Женщина обвила руками шею юноши. Как раз в этот момент Криденс обернулся к волшебнику и увидел направленную себе в грудь палочку. — Он хочет убить нас. Но разве мы позволим? — хихикнула незнакомка тысячей детских голосов.

***

Шипение обратилось треском, треск — грохотом, ночной мрак — бурлящим океаном, затопившим дом Гюнтера Кёрна за какое-то мгновение. Чернота взорвалась с оглушительным воем, проломив разом десяток стен, а после взмыла ввысь и ударилась в перекрытие, обрушив второй этаж на первый. Руины утонули в чёрном песке, серая пыль оказалась подброшена в воздух, повисла взвесью, не спеша опускаться к земле. Обскури раскидывало мебель и камни, дробило кирпич в мелкую крошку, выдирало балки и колонны, перетирая, как непросохшие фигуры из гипса. Вскоре особняк превратился в груду строительного мусора, но вихрь не унимался. Его дело было не кончено. Следующий удар рухнувшего с высоты чёрного потока проломил дыру в подвал. Заполнив помещение, существо замерло, словно было напугано, но уже в следующую секунду магический взрыв превратил зал для занятий в огромную яму. Больше ничто не удерживало обскури у руин. Отталкиваясь и цепляясь многочисленными щуплами, оно выбралось из подвала и подползло к саду, чтобы попрощаться, но упёрлось в незримую стену. Что-то не давало приблизиться к деревьям. Зло зашипев, чернота собралась к сердцевине и хлестнула отростками пустоту. Не пробилась. Ударилась всем сгустком, всем своим песочным телом, но невидимая стена не пала и не отодвинулась. Тогда обскури решило бросить сад и сбежать, наконец, из этого ужасного места. Оно ринулось вверх, к небу, но опять натолкнулось на преграду. Это не был обычный магический барьер, который виделся тёмномагической сущности как миллионы золотистых и серебристых нитей, сплетённых в тугую и прочную сеть на манер рыбацкой. Нечто сплошное, как прилипший к столу мыльный пузырь. Прочный, какой не проткнуть пальцем или даже иглой, какой не пробить насквозь ничем, пока тот не лопнет, не сдуется сам. Не желая сдаваться, тьма металась под куполом иссечённым корабельным винтом осьминогом. Она ранила саму себя, раздиралась на клочья, опадала обрывками невесомого крупнозернистого плотна. Не замечала приблизившегося к развалинам дома волшебника, который что-то кричал снова и снова. Ей было наплевать на то, как маг выжил, когда успел исчезнуть, как удрал от смерти. Гонимая страхом и нестерпимой болью носителя, живая тьма желала лишь вырваться, продраться сквозь преграду и оказаться как можно дальше, но это не сбылось. Громадные руки невидимого гиганта поймали обскури в коробку ладоней, словно ночного мотылька. Оно металось, билось о свою новую клетку, яростно жалило своего пленителя, пока не было зажато так плотно, что и не двинуться. Тьма пульсировала, вздрагивала, щерилась клыкастыми пастями, которые только и могли, что пытаться перегрызть друг другу призрачные песчаные глотки. В конце концов обскури растратило всю ярость и признало, что ему никуда не деться. Криденсу Бэрбоуну вернулась человеческая форма. Его били беззвучные рыдания до тех пор, пока он окончательно не затих, убаюканный в плавно раскачивающейся колыбели рук древнего духа. Нечто, отдалённо напоминавшее фигуру из колышащегося раскалённого марева, опустило Криденса к ногам Персиваля Грэйвса, тенью поднялось над садом и совсем пропало, растворилось в прохладном воздухе над кронами. В тот же момент грянул гром. С небес хлынул ливень.

***

— Что это было? — не без труда шевеля отёкшей челюстью спросил Криденс, сбрасывая с плеч чужой пиджак и не беспокоясь, что тот изомнётся или перепачкается. В данный момент он не стал бы хвататься за вещи Персиваля Грэйвса, даже окажись перед ним голым. Ему было противно, как будто дорогая ткань была грязной липкой тряпкой, замаскированной с помощью колдовства. Кругом одни фальшивки, так почему с пиджаком должно быть иначе?.. Пока носитель обскури лежал без сознания, волшебник успел восстановить дом хотя бы немного. Гостиная была цела. Из мебели — только тахта, на которой и очнулся Бэрбоун. За дверным проёмом, прежде ведушим в столовую, простиралась ночь, укрывающая частично провалившиеся в подвальную яму руины. — Мара, — ответил мужчина с таким видом, словно это всё объясняло, но его подопечный тряхнул головой и поглядел на попечителя тем самым взглядом, после которого обычно мутная пелена перекрашивала радужку глаз в белый. — Это магическое существо, Криденс. Не-маги называют их демонами, но…  — Мне всё равно, — оборвал Бэрбоун. Ему всегда до этой секунды было трудно говорить с Персивалем Грэйвсом, особенно — глядя в глаза. Не теперь. В нём стало столько слов, что внутри они уже не помещались, прорывались, как вызревшие гнойные нарывы, были так же сильны, как обскури, были бурей и ураганом. Тьма убралась внутрь Криденса, заполнив его до последней клетки. Она поглотила всё, что было в нём, оставила оболочку опустошённой, забрала его боль, притупила отчаяние и страх. — Вы не могли не заметить это существо. Вы привели его в этот дом.  — Я всё объясню, — остатков порядочности в бывшем авроре хватило на то, чтобы не начать отнекиваться. Его собеседник лишь усмехнулся, тут же закусив губу. Сплюнул на пол скопившуюся во рту кровь, зажмурился, запрокинул голову. Ничего не хотелось слушать. Встать и уйти. В деревню к Божиновым, в Софию пешком, да хоть к самому Геллерту Гриндевальду — на лайнере через океан, к Вулворт-билдинг, по лестнице в тюремный блок мимо сотен удивлённых глаз. В чём разница между двумя лжецами и предателями? В том, что одного уже усадили за решётку, а другой до сих пор на воле и может творить, что вздумается, не опасаясь последствий?  — Признайтесь, Вы испугались! Вы решили натравить на меня монстра, чтобы только не подходить близко, не подвергать себя опасности! Вы не захотели поговорить со мной… и вот, что Вы решили в итоге? Заставить меня… пройти через… это и… Вы убили бы меня ради своих целей, мистер Грэйвс? Скольких Вы убили бы? Что будет дальше? Наставник приведёт в подвал кого-нибудь из деревенских и прикажет напасть на него, чтобы посмотреть, что обскури делает со своими жертвами? Это будет взрослый или ребёнок, немощный старик или чей-то отец? Несчастный успеет испугаться, увидев чудовище, которому отдан на заклание? Или Персиваль Грэйвс предварительно покопается у него в голове и внушит, что тварь в подвале — не охочее до человечины существо, а благо, таинственное божество, хранящее от бед здешние места, что боль — приятна, что смерть — избавление?.. Мог ли он?  — Это ради твоего же блага. Криденс, сядь и послушай меня… — в голосе мага звучала непреклонная настойчивость, которая ранее не раз осаждала мальчишку. Мог. Он мог. — Нет. Нет, мистер Грэйвс. Я буду у себя. И я не хочу Вас видеть. Остановить юношу не получилось бы даже заклинанием. Каким-то чудом вытерпев то, что выпало на его долю парой часов ранее, он слышал темноту внутри себя как никогда ясно и чётко. Обскури не перечило ему. Оно подчинилось бы любому наказу и показало бы волшебнику, что именно взросло и окрепло благодаря его стараниям. — Если ты думаешь, что мне легко далось это решение — ты ошибаешься, — мистер Грэйвс заговорил иначе. Сменил гнев на милость. Кнут — на пряник, да только тот был горше самых отвратительных помоев. — При всём уважении, сэр — не лгите хотя бы себе. Бэрбоун не обернулся, так и ушёл, стягивая обеими руками края разодранной мокрой рубашки. Не знал, цела ли его спальня, намеривался двинуться из дома прочь, если нет. Дверь оказалась на месте, хотя дальше за коридором стен не было. Криденс добрался до комнаты, заперся и осел на пол, сражённый, как выстрелом, щелчком задвижки, отрезавшей обратный путь. Пол, дверь, стены — всё было сырым. Ливень закончился, тучи разошлись. Где-то в вышине прорехами в сплошной черноте зияли звёзды. Бэрбоуну хотелось, чтобы они исчезли, чтобы исчезло всё, что выдирало его из мрака обратно в жизнь.