Through deep waters

Без пятнадцати минут шесть утра Персиваль Грэйвс, устав вслушиваться в тишину, вскрыл заклинанием дверь комнаты Криденса Бэрбоуна. Потеряв опору, юноша вывалился в коридор, уронил окровавленную лохматую голову на носки туфель волшебника. Его состояние мало напоминало сон, скорее это было подобие затяжного глубокого обморока. Глядя на тело сверху вниз, мужчина испытал чувство брезгливости, явное, но недостаточно острое, чтобы не суметь его подавить. Так бывало прежде, когда он случайно или по долгу службы встречался с полоумными сквибами, которых родня прятала по подвалам по старой памяти нерушимых традиций предков с другого материка. Немытые, дёрганные, растерявшие практически всё человеческое, что в них ещё оставалось — злая шутка природы, сотворившая неполноценных волшебников в назидание тем, кто мыслят себя всесильными. Протокол устанавливал, как следует обходиться с такими — нуждающимися в помощи, но выглядящими недостойными её — людьми, но привычка к жизни в совсем ином окружении всякий раз давала о себе знать. И вот — Криденс. Нет, он не откатился в развитии к приютским временам, когда под очередным нью-йоркским фонарём иссечёнными руками некрепко держал листовки, едва не вырываемые из захвата морозным ветром. Хуже. В нём, кажется, умер человек. Осталось лишь тело. Справившись с собой и списав промедление на естественное после произошедшего беспокойство, маг переложил воспитанника ровнее, подсунул свёрнутое в рулон полотенце под шею и второе — под висок. «Всё чушь», — сказал он себе. Мальчишка — просто мальчишка, существо из плоти и крови, которое, если и вздумает напасть, не переживёт удар Авады Кедавры. Кое-как перешагнув через бессознательное тело, перегородившее вход в помещение, Персиваль занялся восстановлением спальни. У комнаты уже появился потолок, вернулся на своё изначальное место в процессе реконструкции второго этажа. Не так много времени ушло на то, чтобы воссоздать, застелить и поставить к стене кровать. Камины до сих пор не управились с протопкой, пришлось нагреть воздух магией. Палочка неудобно лежала в липкой от крови руке — раны на голове Бэрбоуна, оставленные без лечения, не затягивались. Периодически волшебник оборачивался, несмотря на поддерживаемый защитный барьер. Странная тревога не давала ему сосредоточиться: казалось, что буквально отовсюду наблюдают за каждым его движением невидимые глаза. Покидая подвал после занятий, экс-аврор чувствовал себя так же, буквально ощущая спиной недобрые взгляды из теней. Вернув без малого прежний вид интерьеру комнаты, Грэйвс остановился и понял, что у него нет дальнейшего плана. Криденс всё лежал у порога, не ворочаясь, в рассветной полутьме напоминая жертву жестокого преступления. Недалеко от истины. Произошедшее несколькими часами ранее невозможно было подвести под иное определение. Преступление против несчастного одинокого мальчишки, который верил и доверял настолько, насколько возможно после всех предательств. Преступление против человечности, которому не далеко до преступления против человечества — случись обскури вырваться во внешний мир, парой жертв не обошлось бы. Через несколько минут буря достигла бы деревни не-магов, через час — Софии, через день — Нью-Йорка. В том состоянии мальчишка не остановился бы, не стал бы думать о том, что творит. Он наконец обратился смертоносным оружием, да только не было руки, способной его направить. Обскури — не Бомбарда, не Круцио, даже не Авада Кедавра. Обскури — что не-маговская артиллерия, кроющая поле боя ковровым обстрелом, не разбирая, где свой, где чужой. Но был ли смысл в этих мыслях? Остался ли резон в проявлении жалости к тому, кто, возможно, проснётся не человеком, а магической тварью, имеющей лишь один инстинкт — убивать? Персиваль был вынужден признать, что многим уподобился Геллерту Гриндевальду. Не сумел за всем поспеть и обратился к самому быстрому и действенному решению. Обманул самого себя, полагая неисследованное существо способным сделать то, что не под силу колдуну, аврору, человеку… Не предугадал то, что должен был. И теперь, подобно пленённому авроратом МАКУСА тёмному магу, он, вчерашний поборник закона и справедливости, рассуждал, каким образом рациональнее замести следы. Уничтожить объект неудавшегося эксперимента? Преступить разумные опасения и попытаться привести его в чувства, чтобы после попробовать вернуть доверие и продолжить реализацию плана, к исполнению которого, вопреки всему, сделался на шаг ближе? Отступить, передав обязанности по надзору за чудовищем Герде Кёрн и её загадочному обществу помощи беглым заокеанским убийцам и предателям Родины? Каждый вариант — сам по себе смертельная ловушка. Будто последняя издёвка Фемиды, предлагающей осуждённому на смерть самому выбрать способ скорой неминуемой казни. Грэйвс тряхнул головой, промокнул лицо платком, очистил кисти рук, сам себя укорив за то, что позабыл сделать это до того, как взялся чинить мебель. С юношей нужно было что-то делать. Бэрбоун не приходил в себя. Грэйвс присел с ним рядом, протянул руку, как сделал бы, случись оказывать помощь полумёртвому существу неизвестной природы. Выждал достаточно, чтобы предположить, что конечность не оторвёт сразу же. Коснулся макушки, убрал со лба мокрые волосы, подержал на шее пальцы, прощупывая ровный пульс. Не хотелось признаваться себе, но волшебник опасался того, кем очнётся его воспитанник, боялся настолько, что в какой-то степени надеялся, что тот не придёт в себя вовсе. Пробуждение сердитого, обиженного, израненного душой мальчишки виделось наименьшей из возможных неприятностей. Был исход пострашнее. Мара оказалась для Криденса слишком опасна, но дело было не совсем в ней. То же самое могло приключиться после любого из занятий в подвале, после любого срыва от малейшего переживания, даже после следующего ночного кошмара. Тьма отторгла бы Криденса безумным или немощным, не способным передвигаться, парализованным, слепым и глухим. Она всё ещё была бы в нём, но использовать её не получилось бы. И что дальше? Криденса не определить в не-маговскую лечебницу для душевнобольных, не выход и держать при себе. Милоседнее всего было бы оборвать его существование, да только Персиваль сомневался в том, что рука поднимется. Он привык к воспитаннику. То ли так, как хозяин привыкает к псу, то ли как отец привыкает к сыну, то ли… «Ещё не всё потеряно», — твёрдо сказал себе волшебник. Приказал подобраться и не порочить потерянное звание. Очнётся — и всё сразу станет ясно. По факту и в отсутствие альтернативы неприятные решения принимать проще. Не рискнув злоупотреблять магией, экс-аврор подобрал с пола мальчишку, подхватив под живот, закинул его руку себе на плечо. Удивился, как тот был лёгок — незаметная глазу сила подпихнула обмякшее тело и помогла оторвать от земли, сотворила нечто сродни воздушной подушке и не позволила отклониться в сторону. Персиваль доволок Криденса до кровати, уложил поверх покрывала, принялся раздевать, срезая пуговицы. Одежда на Бэрбоуне была до сих пор мокрой, но его не била дрожь. Организм не сопротивлялся холоду. То ли сдался, то ли рассчитывал на защиту и спасение иного толка. Не желая стягивая даже лишённое пуговиц тряпьё и по незнанию тревожить то, что могло быть переломано или порвано внутри, маг распорол ножницами по бокам и рукавам ткань летней рубашки. Всё гадал, как обскур умудрился так израниться. Неужели сам? Или ему помогла его магия? Мара, насколько успел узнать Грэйвс, была существом не охочим до физического насилия. К тому же, синяк, расплывшийся бордовым пятном от правой тазовой кости до левого подреберья невозможно было бы нанести кулаком. Спина Криденса была надвое разделена грязью — он лежал на боку на сырой земле под дождём, пока волшебник собирал дом буквально по кирпичику, чтобы обоим укрыться от ливня. Кое-где оцарапался об стекло и камни, но это виделось поправимым даже без особых колдомедицинских навыков. Куда больше вопросов вызывала порядком стёршаяся кровавая дорожка, опускающаяся по хребту под брюки. — Это ещё что… — пробубнил себе под нос аврор. Стало не по себе. Он начал догадываться, что именно послужило причиной ночного происшествия, но предпочёл не копаться в причинах. Не настолько опустился, чтобы без лишних причин лезть голыми руками в выгребную яму. Срезанная ткань брюк и замаранное красным бельё колдун отшвырнул подальше с глаз. Его обычная любовь к порядку даже не пискнула, сочтя возражения делом неправильным. Оттянув нижнюю челюсть своего постоянного пациента, Персиваль нахмурился. Крови во рту было много, Персиваль даже подумал, что мальчишка мог прокусить язык, прощупал осторожно, пока не понял, что обошлось. Криденс не закашлялся, не шелохнулся. У Грэйвса образовалась аптечка, похожая на военно-полевые. Всё её наполнение служило в целях обработки ран разной степени тяжести. Материалы для повязок, спирт, простенькие настойки, склянки с дурно пахнущими травяными растирками. То, что не несло в себе магии, но могло помочь привести в порядок Криденса, который регулярно находил новые способы пополнить коллекцию шрамов. На этот раз магу пригодился банальный пинцет с зажатым куском ваты. Он не мог полноценно напоить мальчишку заживляющим зельем, до сих пор не знал, какой эффект оно производит на обскури. Вместо этого пришлось использовать мазь. Экс-аврор методично промокнул алые дёсны, рассечённые губы, после пустил в ход тёмную склянку. Сменил вату на чистую, полил спиртом и несколько раз прошёлся по ране на виске, смазал той же густой смесью болотного цвета. Облачая юношу в пижамные штаны и куртку, Грэйвс думал о том, что это мог быть и его смертный саван. Авроры имели дело с мертвецами чаще, чем с живыми людьми. С мёртвыми детьми — в том числе. Ничего нового, если не учитывать, что тело Криденса Бэрбоуна ещё живое. Дышит, не остывает, не синеет и не коченеет. Значит ли это, что волшебник поторопился хоронить в нём человека? Ведь в жилах чудовища кровь или кипит, или стынет, что мёрзлая вода, не имея среднего. Оставленный в покое, обскур лежал тихо. Во сне он до сих пор напоминал ребёнка. Угловатого, не сформировавшегося окончательно, странного. Беззащитного. Нет. Грэйвс покачал головой, пряча в саквояж банки и склянки. Нет. Нельзя идти по собственным следам. Считать Криденса Бэрбоуна большим ребёнком было удобно. Дети внушаемы, пугливы, склонны подчиняться чужому авторитету, часто ещё и глупы. А этот… он будто сам хотел казаться таковым, будто намеренно проявлял детскость в поведении, чтобы обмануть всех вокруг и заставить относиться к себе соответствующе. Так растения-хищники через поколения обзаводятся яркими привлекательными лепестками, путая и завлекая насекомых и мелких зверей. Чтобы притупить бдительность. Вчерашний раздатчик пропагандистской макулатуры Второго Салема отнюдь не простак. А то, что живёт в нём — вовсе кровожадный монстр. Нельзя его (их?) недооценивать. Нельзя давать слабину. Нельзя вестись на показную маскировку, за которой, словно за белыми стенами гаитянских ала, вершатся кровавые обряды. Безделье порождало дурные, глупые мысли, провоцировало показаться чувство вины, обычно зажатое в тиски долга, водило по кругу. Персиваль клялся служить, клялся защищать, клялся прежде всего самому себе, а не североамериканскому магическому сообществу и международной федерации. Когда же в его клятвах обозначилось исключение? Взгляд не отлипал от мертвенно-бледного мальчишки. Требовался срочный способ отвлечься. Прежде прочего Грэйвс отлучился на кухню за графином с водой — главным образом, для себя самого. Поглядел в сторону лестницы, но за виски решил сходить позже. Первую ночь на дозорном посту отлынивать и расслабляться не полагалось. Вернулся, осмотрелся. Подумал, что неплохо бы вернуть целостность мебели. Взмах палочкой — и то, что осталось от кресла, поднялось в воздух, слетелось из разных углов, начало собираться воедино… чтобы предстать перед Персивалем отнюдь не прежним предметом интерьера. Одна из ножек пристала к другой, спинка изогнулась и сдвинулась, сквозь неё будто бы пророс подлокотник — ткань обивки не порвалась, проникла, вросла в древесину. Магия дала осечку, хотя заклинание было сотворено безупречно, даже старый профессор трансфигурации Нолтон не сумел бы лучше. Что уж там, неглупый второкурсник Ильверморни и то не облажался бы. Подумав, что глаза по какой-то причине лгут, волшебник подошёл к странной конструкции, потрогал. Не видение. Проверка чар не выявила аномалий: как в энциклопедии. Только вот случка идеальных представителей породы явила на свет уродца, искажённого, обезображенного самой сутью мироздания. Предмет был настолько ненормальным, что Грэйвсу захотелось немедля от него избавиться. Попытавшись обратить кресло во что-то другое — тахту, табурет, столик — он не добился успеха. Каждый следующий результат был иррациональнее предыдущего. Стол с наклонной и дырявой, словно ломоть сыра, столешницей, образовавшейся не поверх, а посреди опоры. Вывернутая наизнанку тахта с похожей на черпак впадиной посреди повёрнутого к полу спального места, ощетинившаяся пружинами и распрямлённой проволокой, обтянутая вместо ткани тонким шпоном дерева. Что-то вроде опрокинутого пенька, текущего жидкой смолой-лаком на паркетный пол — вместо табуретки; с дуплом, а в нём — все четыре ножки, объединённые в пародию на противотанковое заграждение. Это — чем бы оно не было — не поддалось левитационным чарам: воспарило, да так и рухнуло после пары футов полёта. Обозлившись на творение рук своих, Персиваль схватил пенёк-табуретку, сунул под мышку и понёс во двор, чтобы сжечь. Ладони липли к лаку, вынуждая то и дело перехватывать ношу. Распахнув главную дверь, бывший аврор уверенно шагнул на крыльцо, но остановился. Он никогда не бывал в тропических джунглях, но подумал, что дверь сделалась порталом туда. В лицо пахнуло душной влажной сыростью. Установилась нестерпимая жара. Плавящий мокрый зной, какого Персиваль не помнил в Нью-Йорке, заставил мужчину мигом вспотеть. Ночная гроза не могла настолько перенасытить воздух влагой. Сад склеивал лёгкие изнутри гнилостным сладковатым зловонием. Там, где беснующееся обскури касалось почвы, остались угольно-чёрные борозды, но волшебник знал — это не чернозём. Он не отважился коснуться земли ни рукой, ни кончиком палочки. Спустившись со ступеней, маг обогнул дом, чтобы посмотреть, что ещё переменилось. Остались ли на месте деревья? Что приключилось с цветниками? Результат обследования был неутешительным. Почва под ногами хлюпала, словно наводопевшая земля подле протяжённого болота. Испорченное место покинули птицы и насекомые. Травы, деревья, цветы — всё вокруг умерло. Опавшая листва и пожухлая зелень уже успели стать перегноем, покрывшим ещё вчера цветущий сад. Хуже того — за деревьями что-то было. Не человек, появление чужака расставленные повсеместно сигнальные ловушки не пропустили бы. Зверь. Или какая-то тварь из местных. Не мара. Что-то куда менее напоминающее двуногое относительно разумное существо. Персиваль замер, дожидаясь, пока оно пошевелится и выдаст себя, может — покажется из-за зарослей, обозначит свой вид и размеры. Шум послышался, но совсем с другой стороны. И ещё. Сперва — шорох, скрип веток, осторожный шаг. После — шипение, клёкот, гортанный низкий рык. Наконец — вой, визг, рёв. Швырнув на пустырь поближе к барьеру пенёк-табуретку, волшебник взмахнул палочкой, и пламя взвилось ввысь. Вид огня и запах костра пробудили в неизвестных созданиях первобытный страх, они отступили, стихли, затаились. Не дожидаясь, пока догорит, Персиваль установил магический барьер прочнее имеющегося, обойдя участок по периметру. Оставалось лишь надеяться, что хотя бы охранные чары не дадут сбой, ведь огонь — временная мера. Плохо. Это было действительно плохо. Без возможности решить магией все проблемы, Персиваль ощущал себя едва не бессильным перед обстоятельствами. К тому же, почуяв, что обосновавшийся в особняке Гюнтера Кёрна чудовищный хищник ранен, добить его сбежалась всякая мелкая тварь из окрестных лесов и полей. И, пусть Криденс спал, Грэйвс был абсолютно уверен в том, что у обскури достанет сил за него вступиться. Это будет фатально и для дома, и для надсмотрщика при нестабильном мальчишке. Сумерки стали новым испытанием для выдержки оставшегося не у дел главы Департамента магического правопорядка. Несметное полчище созданий, спустившихся с деревьев и покинувших недра, почуяло наступление своей поры и перешло в наступление. Барьер держал их, но здесь и там предпринимались попытки вторжения. Грэйвс не ощущал нагрузки, свойственной противостоянию сразу множеству противников. Словно что-то снимало с него часть этой ноши. Там, где собиралось больше всего пришельцев, возникало нечто, отгонявшее их. То самое, что ночью помогло сдержать Криденса на территории имения? Так вот в чём дело! Бэрбоун, было дело, обмолвился, что этот… дух, или чем там ещё может являться подобная сущность… был связан с садом при особняке. Изранившись и утомившись во время инцидента с взбесившимся обскури, оно заболело, ослабло, захирело. Оно едва не погибло. И, подобно тёмному магическому паразиту, пьющему жизненную энергию от Криденса, оно иссушило сад. Перестаралось. Спохватилось слишком поздно и стало греть собой землю, чтобы отмершее скорее ушло в почву и вскормило молодые всходы. Теперь же сторожило чуть завязавшиеся побеги, как своих новорождённых детей. Подпустало лишь тех, к кому успело привыкнуть, кому доверяло. Персиваль был… поражён, нет, это неверное слово — он был ошарашен происходящим. А Криденс всё спал. Неизвестно, его ли стихийные магические выбросы портили заклинания или это здешний хранитель потрудился, но Грэйвсу пришлось и дальше обходиться без палочки, как какому-то не-магу. Домовики, вдобавок, куда-то запропастились. Понеслись жаловаться на беспредел молодому господину, не иначе. Объясняться с посторонними, да в таких живописных декорациях… дохлый номер. Всё равно, что оправдываться перед патрулём, застигнувшим с окровавленными руками над бездыханными телами пяти человек — этакий потешный фортель напоследок. Проще забрать тело юноши и попытаться скрыться. Если бы ещё сработала аппарация… Разумнее надеяться, что Эрих Кёрн проигнорирует панику домовых эльфов в уплату долга. К ночи за окнами гремела такая какофония нечеловечески отвратительных звуков, что Грэйвс был вынужден сходить за виски.

***

Минула половина недели. Из окон Персиваль посматривал в тихий сад, находя каждым утром новую зелень посреди коричнево-чёрного месива. Гостей в лице владельца особняка и его маменьки не дождался. Несмотря на всю лисью хитрость последовательницы Гриндевальда, её возлюбленный Эрих оказался читаем и прост. Неудивительно, что среди интриганов он не прижился. Воспитанник не подавал признаков жизни. Грэйвс подпитывал его безобидными отварами, но не знал, насколько ещё хватит этого. Казалось, ожидание никогда не закончится, но судьба вновь преподнесла сюрприз. Ближе к ночи на пятые сутки Криденс очнулся. Открыл глаза, как если бы просто задремал на четверть часа, а не отключился на несколько дней. Долго смотрел прямо перед собой, как будто не мог до конца поднять тяжёлые синеватые веки. В своей слабости он напоминал актёра дешёвого театра, наспех разукрашенного бесталанным гримёром. Пушистая подушка пудреницы окрасила его лицо белыми пятнами в неровный тон. Искусанные губы покрылись алыми полосами. Вокруг глаз легли тёмные тени. Умирая в нью-йоркском переулке, Криденс выглядел гораздо лучше. Персиваль пошевелился, юноша заметил это и поглядел на него… и это был осмысленный взгляд. Человек в Бэрбоуне справился, выжил. — Всё ещё не хочешь меня видеть? — осведомился волшебник, поднимаясь с места и готовясь уйти. Он был не в том положении, чтобы досаждать носителю обскури. Недавних впечатлений ему было вдосталь. За последние дни, проведённые на страже сна воспитанника, Грэйвс устал. Не был уверен в том, что сумеет сохранить хладнокровие, не спровоцировав парня на агрессию. Бэрбоун, переведя взгляд в потолок, отрицательно покачал головой. Позволял остаться. Как и раньше боялся быть один? Настолько боялся, что был согласен находиться рядом с тем, которого возненавидел? — Хочешь воды? Я дал тебе кроветворного, а оно сушит рот. — Не надо, сэр. Он понимал речь. Говорил. Уже что-то. Больше, чем могло бы остаться. Носитель обскури попытался сесть, ухватившись за одеяло. Ослабшее тело слушалось его плохо. Достало сил, чтобы поднять корпус, но земное притяжение потянуло обратно на матрас, вынудив безобразно скрючиться. — Дай помогу, — Персиваль протиснул руку под спину Криденсу. Тот вдруг дёрнулся, как ошпаренный, ударился головой об стену, зажмурился, схватил воздуха и застыл с открытым ртом, но даже не пискнул. — Больно? — Уберите руки, — юноша смотрел на него беззлобно, дыша сквозь зубы. Просил, а не требовал, хоть и не добавил к фразе обычные «пожалуйста, сэр» или «прошу Вас, мистер Грэйвс». — Хорошо, я не буду тебя трогать. Разрешишь поправить подушку? Мальчишка согласился. Повернулся, боком приткнувшись к мягкому и приняв неестественную, неудобную позу, в которой всё же было легче, чем лёжа. Получил в руки стакан воды. Маг решил не поощрять его дурацкий и в чём-то самоубийственный приступ аскетизма. — Так было нужно, — вздохнул Грэйвс. — Нужно, — эхом повторил Бэрбоун. — Нужно, чтобы я стал чудовищем, мистер Грэйвс? Старуха-смерть, присев на краешек кровати, точно нашептала что-то гибнущему юнцу. Иначе с чего бы ему стать настолько дерзким? — Нужно, чтобы ты мог справляться со своими эмоциями и чувствами. Они провоцируют обскури, и… — …и Вы решили, что будет лучше, если это существо вывернет меня наизнанку? Вытащит… из меня… всё это? Из чужих уст эта мысль прозвучала не столь убедительно, как в собственной голове. Персиваль хмуро уставился на Криденса. Привычка сначала делать, а потом расхлёбывать последствия, закрепилась за ним не вчера. Забывалась за чередой удач, больно била по темечку с каждым новым — очередным — провалом. — Оно должно было столкнуть тебя с твоими страхами — и только. — Оно справилось со своей задачей, — Бэрбоун полез рукой к открытой ране на виске. Отвёл взгляд. Ощупал её, даже не поморщившись. По тому, как выгнулись его плечи, Грэйвс заключил: обскури уже не крало его боль. Он чувствовал. Он терпел. Он напоминал себе о произошедшем, водя пальцами по разошедшимся краям вспоротой кожи, касаясь припухшего века и рассечения на скуле. Молчание не продлилось долго. Криденс заговорил первым, что случалось нечасто. — Я не хотел стать таким. Не хотел, чтобы оно… стало мной. — Знаю, — Грэйвс забрал пустой стакан, поставил подле графина. — Но это произошло. И теперь тебе с этим жить. Нам жить с этим. Справляться и находить новые способы обуздать обскури. На язык просилось сравнение: ты уже справился с тем, что было в декабре, нынешние последствия куда меньше. Никто не погиб. Уж точно не твоя сестра или мать. Да только перевернуть солонку над открытой раной — что угодно, но не исцеление. — Но я не хочу, — помолчав, выдал Бэрбоун. Это не была истерика, лишь спокойный отказ от продолжения попыток. Подай ему наставник вместо воды яд — выпил бы, не задумываясь. И это было уже куда более весомым доказательством выживания человека в перенаселённом теле. — Придётся, — отрезал приказным тоном Грэйвс. Шагнул к кровати, взял мальчишку за плечи, чтобы усадить ровно. — Ты придёшь в себя, и мы продолжим. Ты и я. Двое. — Уберите руки, — воспротивился тот. — Нет. — Уберите. Он не убирал. Возможно, то, что чёрный песок не взметнулся в воздух, прибавило отваги. — Я ввязался в это дело не ради того, чтобы ты загубил всё, упав и расшибив коленку. Детские игры закончились, Криденс. На кону большее, чем твоя и моя жизнь. Мы вынуждены идти на риски. — Вам окончательно жить надоело, мистер Грэйвс? — Персиваль готов поклясться, что в голосе звучала угроза, что-то в самых низких нотах тембра, схожее с отдалённым громом за собравшимися тёмными облаками. Бэрбоун не вырывался, не брыкался, не силился оттолкнуть, находясь в его руках. — Всё с точностью да наоборот. Чего не скажешь о тебе. — Вы ведь знаете, что я никогда не смогу жить, как нормальный человек. Знаете, что во мне всегда будет смерть. Знаете. — Я обещал приложить все усилия, чтобы дать тебе шанс на это. Жить так, как ты сам захочешь. Быть там, где ты захочешь. С теми, с кем захочешь. Но это невозможно в нынешнем мире. Здесь ты всегда будешь гонимым уродом, в котором одни увидят монстра, а другие — инструмент. — А что видите Вы? — взгляд пристальный, сверлящий, жуткий. — Инструмент, — ответ дан без промедления. Криденс зажмурился, как делают, перенося боль, накатившую, но вскоре отпускающую, словно уходящая обратно в море волна. — Опасный. И не имеющий самоконтроля. — Почему Вы не убьёте меня, если я так опасен? Разве так не будет лучше для всех? — Не будет, — Грэйвс наконец управился со сложным делом придания подопечному сидячего положения и отступил к окну. — Так будет лучше лишь для тебя. Ты не находишь это эгоистичным? Выбираешь собственное освобождение, не помышляя о том, какие великие дела можно было бы сотворить с помощью твоей силы. Перестроить мир. Покончить со страхом в душах тысяч магов по всему земному шару. Создать строй, где не станет конфликтов и распрей. Где не появится ни один новый обскур. — Совсем как он. Те же слова. Вы не хотите помочь мне, — заключил Бэрбоун, выслушав монолог мужчины. — Чего Вы хотите, мистер Грэйвс? — Я хочу сделать то, что не под силу никому больше, — слова прозвучали непререкаемой истиной. Вряд ли они убедили Криденса в чём-либо, но парень вдруг насторожился, завертел головой, прислушиваясь. — Вы слышите музыку? В комнате было так тихо, что упавшая игла породила бы звук, подобный пушечному залпу. — Нет, Криденс, — ответил Персиваль. На всякий случай достал палочку, не зная, что последует за слуховыми галлюцинациями. — Похоже на шарманку. Да… старик неподалёку от приюта играл на такой за монеты. У неё заедала ручка, он бранился и бранился до вечера. Всё ещё скрипит. Вы слышите? — Тебе кажется, Криденс. У тебя голова разбита. Поднимайся. Давай-ка я лучше отведу тебя в ванную. Не переставая вертеть головой с отсутствующим видом, обскур позволил себе помочь встать. Пошёл, держась за руку бывшего аврора. Оптимизм был преждевременным. Что-то в мозгу мальчишки не в порядке. Сознание Бэрбоуна — калейдоскоп, уроненный шкодливым капризным ребёнком с высоты крыши дома, поднятый с земли, возвращённый наверх и уроненный снова, снова, снова… Цветное дробилось и кололось, пока не обратилось безраздельно-чёрным. Мельчайшая стеклянная дробь врезалась в кожу при всякой попытке его коснуться. Он — давно уже один сплошной шрам, на котором новые повреждения не способны оставить заметных следов. После случившегося иной точно тронулся бы. Персиваль не был уверен даже в том, что его подчинённые авроры — даже самые храбрые — выдержали бы. А этот в себе, если не брать эту безобидную «музыку». На первый взгляд. Но что таится в глубине? Всё, как Персиваль и думал. Криденс стойкий. Выдержал град ударов, выдержал ремни и розги, выдержал бессонные ночи, оскорбления и унижения, кулаки фабричных и смешки расфуфыренных дам. И это, вероятно, выдержал тоже. Сумеет ли справиться с чем-то новым? — Он доиграл песню, — пробормотал мальчишка понуро, уже приближаясь к ванне. — Его музыка закончилась и больше не прозвучит. — Вот и хорошо. Под музыку ты не смог бы заснуть, — подыграл волшебник. Ему, впрочем, показалось, что Бэрбоун распрощался не столько со своей галлюцинацией, сколько с безымянным старым шарманщиком из Нью-Йорка, которого наверняка уже нет среди живых. — Мне быть здесь? Тебе нужна помощь? Криденс вдруг посерьёзнел. — Думаете, я смог бы справиться с тем демоном или с обскури, но не сумею сам вылезти из ванны? — спросил без малейшего упрёка, без тени насмешки. Ему действительно было интересно. — Буду в спальне. Зови, если потребуется помощь, — было ему ответом. Не желая продолжать разговор, Грэйвс удалился, прикрыл за собой дверь. Отодвинул штору, присматриваясь к территории. Твари за барьером разбрелись. Знали, что оно проснулось и более не уязвимо для их когтей и клыков. Этой ночью Персиваль предпочёл бы ночевать у себя. Надеялся, что Криденс скажет, что обойдётся без его общества. Колдуну требовалась передышка. Требовалось время на то, чтобы остыть и обмозговать увиденное и услышанное, да хотя бы просто выспаться не на письменном столе, а в кровати. Градус безумия нарастал. Сначала Грэйвс осознавал себя человеком, взявшимся за перевозку и сохранение особо ценного, но смертельно опасного груза. Теперь же он стал равен сумасшедшему, который тушил пожар керосином и никак не мог понять, отчего пламя разгорается сильнее. Хватался за новую канистру, а в ней оказалась залита селитра. В следующей, скорее всего, обнаружится драконья желчь. Рванёт так, что в камере Геллерта Гриндевальда задрожат стены. Двадцать четыре — ровно столько шрамов на левой ладони Криденса Бэрбоуна. Семнадцать — ровно столько лет он прожил. Пять — всего пять месяцев, как Персиваль взялся за дрессировку обскури. Двести тридцать два листа записей о магическом паразите. Ноль железных фактов.

***

Грэйвс заподозрил, что ошибся. Думал, что в Бэрбоуне погибнет человек, полагая того слабейшим, а умерло обскури. Со дня пробуждения оно не давало о себе знать. Носитель быстро поправлялся. Стал прогуливаться по дому. Там и сям подмечал свою музыку: то звуки оркестра, то напевы колыбельной, то весёлую фривольную песенку из обычного репертуара спикизи. Искал источник и не находил. Бывало, останавливался и битый час смотрел в стену, будто уснул на ходу. Щупал двери, постукивал по перилам лестниц, шарил ладонями по полу. Поведение воспитанника не было нормальным, но он не доставлял лишних хлопот, и экс-аврор решил не пытаться требовать от него адекватности. По крайней мере, пока не заживут раны. День за днём мало что менялось. Домовики не возвращались, вынуждая готовить еду самостоятельно. Пришлось даже навестить ближайшее хозяйство, чтобы купить продуктов. Крестьяне поглядывали на чужака из господского дома с подозрением, привычные видеть другого покупателя, но вопросов задавать не стали. Криденс и сам о них не спросил, но питаться стал охотнее. Устав ждать проявления способностей у носителя тёмномагического паразита, Грэйвс попробовал спровоцировать его, устроив ночью погром на втором этаже, но ничего не последовало. По крайней мере, не сразу. В первый раз Персиваль испугался. Он шёл на кухню через гостиную, удивился темноте, повернул голову к окну и не увидел сад. Обзору мешало обскури. Роем мелкой мошкары оно облепило стекло от потолка до пола. Грэйвс выхватил палочку, изготовившись защищаться, но успел остановиться: приобретённый в последние годы инстинкт штабного офицера перебил аналогичный позыв патрульного; если второй предпочитал сначала ударить хотя бы парализующим, а потом разбираться, первый нуждался в информации о том, что не вызовет войну, избавив мир от мелкой угрозы. Атаковать и не потребовалось. Тьме Персиваль был не интересен. Не имея возможности находиться в саду, она ждала позволения у границы, как собака, которой хозяин запретил заходить за порог. Обскури… тосковало. Возились, шелестели, пересыпались друг в друга крупные песчинки, чего не заметить, не напрягая взгляд. Практически полная визуальная неподвижность этого беспорядочного движения массы живой черноты отчасти успокоила волшебника. Персиваль приказал себе убрать палочку и идти дальше. Криденс не последовал за ним, остался. Второе явление тьмы, по-житейски витающей из комнаты в комнату, как слоняющийся без дела от скуки домашний зверёк, вновь удивило экс-аврора, но он не принял оборонительную стойку. Замер, дождался, пока магическая сущность отлетит в коридор, да и прошёл мимо. На третий раз принял обскури, как настораживающую обыденность. Стал привыкать, как привыкал когда-то заходить в камеры к заключённым, отнявшим не один десяток жизней. Обнажённая душа Бэрбоуна приняла наиболее близкую ей форму. Дым стал его безупречной защитой от всех внешних напастей. Случалось, что он шёл по коридору или поднимался по лестнице, на ходу распадаясь то на песчинки, то на крупный рваный пепел. В этом состоянии проводил всё больше времени, как если бы приспособился и находил это комфортным. Когда Персиваль пытался говорить с воспитанником, тот искренне недоумевал, не обнаруживая за собой странного. Изменение формы для него происходило настолько естественно, что он даже не замечал. И, кажется, полностью сохранял сознание, поскольку помнил редкие встречи с наставником и перемены в саду. Планы и дальше скрывать истинную сущность Криденса Бэрбоуна оказались под угрозой срыва. Мальчишка мог перекинуться на глазах у домовиков (если бы эти бездельники вернулись, разумеется), у своего приятеля Эриха, у крестьян из деревни. Происходившее с юношей не имело ничего общего с контролем. И как он ещё не набросился на тюремщика?.. Грэйвс не нашёл ничего лучше, кроме как обратиться к единственному знакомому человеку, сведущему в том, чем является обскури — к Геллерту Гриндевальду. Написал письмо, отправил совой Герде вместе с извинениями на тему невозможности свиданий в ближайшее время; сослался на то, что Криденс подхватил чешуйную чесотку, порезавшись о найденную у колодца сброшенную шкуру ламяты. В преддверии казни, которая определённо не состоится, охрану камеры усилили, что затрудняло переписку. Ответа ещё стоило дождаться. И надеяться на что-то кроме: «На вот тебе, Персиваль, мальчика. Держи. Гляди, какой хорошенький, тихонький, скромненький. Приглядывай за ним, гладь по головке да целуй в лобик на ночь. Учи жизни, подставляй плечо. И потрудись прикончить милосердно, если опять взбесится». Не было идей, как затормозить или приостановить процесс. Не было уверенности в том, что однажды Криденса не разметает сквозняком по углам и щелям, более не вернув в человеческую форму. Не было уверенности ни в чём. Грэйвс в этом процессе не был судьёй, не был обвинителем или палачом. Лишь бесполезным свидетелем, которого могут и убрать. Рычаги воздействия заклинило, рулевое колесо застопорилось. Персивалю снова было пять. Запертый в летнем домике тётушки Крессиды, он блуждал в одной комнате с одной дверью и не находил выхода. «Запоминай», — шептала ему женщина снова и снова. «Запоминай», — повторял самому себе Грэйвс. В этом единственном слове ему виделся ключ ко всему. Он следовал. Наблюдал. Записывал. Только вот велик был шанс, что некому будет оценить его прижелание и наградить восхищением за победу, когда он выберется из этого переплёта. Если он выберется.

***

Ситуация усугублялась. Персиваль чувствовал, что безвозвратно теряет Криденса. Тот уходил всё дальше от своей прежней человеческой сущности, сближаясь с внутренней тьмой. Чем он станет, когда перейдёт последнюю черту? Подобием бестелесного демона-мары? Пустотой? Слепым и глухим вихрем, рождённым, чтобы смести с лица земли всё живое и мёртвое? Грэйвс всё ещё был для него якорем, но его было недостаточно на то, чтобы остановить Криденса. Лишь чтобы лежать мёртвым грузом на дне и замедлять на пути к неотвратимому концу. «Ты и не хотел помочь ему, — отмечал внутренний голос, — ты хотел ему понравиться». Что ж, своего Персиваль добился. Криденс Бэрбоун был в восхищении. Обожал его, как никого кроме. Не простил преданное доверие, но позволил быть продолжению. И волшебник ничего не мог с собой поделать: он чувствовал себя обязанным. Как носитель обскури разрешал ему брать от себя силу, так и Грэйвс должен был выполнить свою часть сделки: присмотреть за ним, научить и направить его, образумить и защитить, если на то будет необходимость. До тех пор, пока в нём жив беглый и ненормальный, но всё-таки американский маг, беглый и переломавший на дрова все леса штата Мэн аврор в Персивале Грэйвсе не освобождён от присяги. Требовалось покрепче привязать юнца к земле, к бренному миру людей, чтобы встал на ноги крепче. Стремясь чем-то отвлечь мальчишку, Персиваль однажды утром вывел Бэрбоуна в сад, усадил в плетёное кресло-качалку. Вокруг всё ещё было смрадно и душно, но воспитанник обрадовался освобождению из стен дома. По крайней мере, так казалось, пока он вдруг не сказал: — Оно страдает из-за меня. Обскури ранило его и его сад. — Думаю, оно знало, на что шло, — ответил Персиваль обычно, без напускной строгости. — Иначе не стало бы спасать тебя. — Вдруг оно спасало не меня, а кого-то одного с собой племени? — Криденс высказал удивительно смелую догадку для того, кто толком ничего не знал о магическом мире. — А может ты и есть для него тот самый соплеменник? — парировал бывший аврор. Последние дни, проведённые бок о бок не с Бэрбоуном, но с обскури, которое вело себя как нью-йоркский беглец, записанный в покойники, многое ему открыли. В Криденсе куда больше от волшебной твари, чем он прежде думал. В волшебной твари же куда больше от Криденса. — Сад выживет. Видишь молодые всходы? Он будет красивее и сильнее прежнего. Парень опустил плечи, вздохнул. В слова волшебника ему не слишком-то верилось. — Побудь тут. Я приготовлю завтрак и приду за тобой, — распорядился мужчина. Посмотрел на юношу, оценивая его состояния. Тот, кажется, был свежее, чем накануне. Под воздействием мазей раны почти сошли, лишь кое-где оставалась розовая рубцовая ткань, которая вскоре побледнеет и не оставит после себя следов. Кожа порозовела, пальцы перестали постоянно мёрзнуть до синевы ногтей. Пускай проветрится. Вреда не будет. Колдун ушёл в дом, принявшись сооружать свой обычный омлет вместе с обжаренным в масле хлебом, отучить от которого приютского сироту было посложнее, чем заставить гриндилоу летать. На кухне ему не нравилось. Он чувствовал себя скульптором, которого оторвали от работы над шедевром и поставили формовать кирпичи. Волшебство по-прежнему сбоило, вместо поджаренного яйца получались или угольки, или зеленоватая прокисшая масса. Чары словно не могли вклиниться в ход времени в нужный момент, забегая вперёд. Пришлось взяться за единственную в доме сковороду, которую держали, вероятно, для отвода глаз. Несмотря на железную уверенность в том, что справится, Персиваль испортил не одну и не две порции продуктов, покуда не приноровился готовить съедобное. Теперь выходило быстрее и лучше. Возвратившись в сад, чтобы пригласить воспитанника к столу, Персиваль не нашёл его там, где оставил. Позвал: — Криденс? Еда готова. Погуляешь ещё позже. Никто не отозвался. Кресло покачивалось, хотя ветер не был сильным. Или мальчишка встал и убежал только что, или… произошло худшее, то, чего Грэйвс давненько опасался. — Криденс? Не время для игры в прятки, — снова никакого ответа. Чертыхнувшись, маг принялся проверять защитные барьеры и сигнальные чары. Нужно было понять, куда делся неуправляемый обскур, сбежал ли он за территорию особняка. И в одной точке нашлась прореха. Грэйвс поспешил на задний двор, по пути подивившись тому, как разросся кустарник, образовав заросли, которые пришлось прорезать заклинанием. Ветви сплелись за его спиной, недобро зашелестев, но пропустив. Заклинания не обманули экс-аврора: Бэрбоун был там, где образовалась брешь в обороне имения. Он прошёл сквозь сплетение чар сам, как нож сквозь масло. Раскалённый нож, который прижёг каждую повреждённую нить заклятия, не позволив известить колдуна об угрозе. Криденс хотел выйти, но не хотел уйти… у него была гостья. Странное дело видеть мару не ночью, а белым днём. Сутулая тонкая фигура зависла в воздухе рядом с носителем обскури и тянула к нему костлявые руки. За длинными гладкими волосами, Персиваль был готов поклясться, он увидел множество лиц. Свою мать, невесту, тётушку Крессиду, Герду Кёрн, первую возлюбленную, Серафину Пиквери, старуху Сандру, Порпентину Голдштейн… Наваждение не продлилось долго, внутренний аврор взял верх над растерянностью. — В сторону, Криденс. На этот раз я её точно прикончу, — скомандовал Грэйвс тоном, обычным для директора Департамента магического правопорядка. Бэрбоун услышал, оглянулся на звук, отрицательно покачал головой… и с улыбкой шагнул к чудовищу ближе. Мара раскрыла объятия и приняла в них обскура. Вернее сказать, это он принял её. Чернота окутала Криденса, стёрла его очертания, облепила многоликое существо. Персиваль ничего не услышал, не сумел разглядеть, что же приключилось, но парень вновь оказался на своём месте. Один. — Что это было? Где она… оно? Исчезло? Сбежало? Вернись в дом, я найду это и… — Нет необходимости, мистер Грэйвс, — отвечал Криденс. Он посмотрел в сторону леса, а после двинулся обратно в особняк. Тем же путём вошёл сквозь прореху в барьерах, не затронув чужую магию. Не остановившись, обогнул Персиваля. Тот лишь всплеснул руками, не сумев сформулировать все вопросы в один. Остался, чтобы починить завесу, а после направился к главному входу. Там и нашёлся блудный юнец. — Я слышу океан, — сказал Бэрбоун, прислонившись ухом к деревянной балке крыльца, как к огромной ракушке. — Я чувствую волны. Здесь… повсюду. Он не собирался объяснять, что приключилось с марой, лишь дал понять, что существа больше нет. Выставив вперёд руку, юноша зачерпнул воздух, как воду. Грэйвс следил за ним и осознавал, что тот не бредит. Зрение и слух Криденса явили ему новое, сокрытое от волшебника, от всех прочих людей. Была ли это сама суть мироздания? Была ли это первозданная магия, наложившая свой отпечаток на каждого родившегося колдуна за все тысячелетия истории? — Я понимаю, где ударить, чтобы сломалось или погибло, мистер Грэйвс. Вижу… трещины… надломы… Там — не холмы, не дорога, не поля… везде сплошные надломы и трещины. Если захочу, я могу разрушить всё. Это… так страшно. Что теперь будет? Следовало подбодрить его. Сказать, что это последствия недавней травмы, что всё пройдёт через неделю-другую, но Персиваль знал — это ложь. Именно в тот момент его подопечный был ближе всего к себе настоящему. Ему не требовалась помощь. Не требовалось участие человека, который втиснул бы и его в рамки человечности. Криденс Бэрбоун, как не старалась это отрицать гордость чистокровного мага с блестящей карьерой, поднялся на ступень выше прочих колдунов и колдуний. Грэйвс толкнул его в спину — достаточно подло, но что ему оставалось? — и мальчишка, вместо того, чтобы рухнуть в пропасть, перепрыгнул недостающий пролёт. Теперь экс-аврор был не в том статусе, чтобы учить его управляться с силой и знанием. — С тобой всё в порядке, Криденс, — произнёс Персиваль, сам себе удивляясь. В былые годы из его уст скорее прозвучал бы смертный приговор тому, кто не укладывался в американские и международные нормы, пусть даже превосходя их по ряду параметров. А теперь… — Запоминай. То, что сейчас с тобой — запоминай. Слушай музыку. Приглядывайся к разломам. Прощупывай трещины. Скоро ты начнёшь понимать. Юноша не ответил, продолжая стоять в обнимку с балкой, как лишняя и ненужная подпорка, пока волшебник не подошёл и не потянул в дом за руку. Остаток дня прошёл без происшествий.

***

Всю ночь Криденс не спал. Ходил по коридорам и комнатам, поднимался на второй этаж. Он, должно быть, вовсе перестал спать. Зато днём, за обедом, подал голос. — Это не та тарелка, — Бэрбоун не притрагивался к своей порции, смотрел и смотрел на белый фарфор. Ничего необычного в посуде Персиваль не видел — перед ним стояла точно такая же. — Вы починили. Тогда, помните? Я уронил её. Вы починили, но… это не та тарелка. Вот здесь, — он указал пальцем на глянцевую поверхность левее разрезанной надвое отбивной. Маг не хотел подходить ближе и смотреть, но Криденс был намерен ждать хоть до вечера. Пришлось. — Этот осколок не на месте. — Не вижу ничего необычного.  — Вы не замечаете… у Вас другие глаза, но они, — проговорил обскур, явно имея ввиду домовых эльфов, — ведь знают, но опять и опять подают мне еду именно в этой тарелке. Думаете, они настолько меня ненавидят? — Думаю, что прислуга здесь распустилась без хозяйского надзора, — попытался свести всё к шутке Грэйвс, но посудина до того расстроила подопечного, что пришлось её заменить. К вечеру Криденс попросился в сад. Взяв с него обещание больше не соваться за барьер, маг дал разрешение. Когда сквозь обычное для периода-после-инцидента безразличие сменялось инициативой, следовало поощрять. И всё было хорошо до того момента, когда колдун отправился звать юношу к ужину. Ни в кресле, ни позади дома того не оказалось. Обойдя здание кругами раз пять, аврор не нашёл разрывов в барьерах, но и беглеца не нашёл тоже. Заросли в саду потихоньку превращались в те самые джунгли, которыми пахла земля наутро после едва не приключившейся катастрофы. За сплетением лоз и ветвей было трудно рассмотреть силуэт. Заходя на очередной круг, уже порядком разозлившийся Грэйвс удивился незнакомому звуку, резанувшему по уху. Обернулся, уставился на Бэрбоуна, как на незнакомца. Юноша смеялся. — Здесь лисы, мистер Грэйвс, — объяснял он, улыбаясь ребячески, подставляя руки ветру, — мёртвые белые лисы. У них шершавые языки и носы холодные, как ледышки. Здесь совы и кролики, те звери из книг и крылатые ящеры. За яблонями лежит дракон. Настоящий. Кости из его хвоста толще самых старых деревьев. — Криденс, — проговорил Персиваль тоном, используемым для общения с малыми детьми и безумцами, — рядом с тобой ничего нет. — Может и нет, — не стал спорить воспитанник, — а может они — другие. Одного племени со мной, а не с Вами. В тот момент Грэйвс окончательно убедился, что привычный сорт контроля, на который он до этого полагался, безвозвратно потерял эффективность. Бэрбоун смотрел не на него, а куда-то мимо отрешённым взглядом блаженного, который всё в жизни понял. Его совсем не интересовало мнение мага. Тот более не был для него наставником, чью точку зрения нужно слушать, разинув пошире рот. Скорее попутчиком, с чьей позицией носитель обскури считался не по старшинству, не с позиции пресмыкательства слабого перед сильным, а исключительно из уважения, благодарности и личных мотивов. Последовав совету, Криденс научился видеть собственными глазами. Видеть и запоминать.

***

— Пей, — Персиваль толкнул к Криденсу стакан через стол. Приглушил огонёк Люмоса, чтобы свет не резал глаза. — Зачем? — спросил мальчишка, и магу захотелось хорошенько тряхнуть его за плечи, спиной приложить к стене, не до боли, но для науки, выбить резко раз и навсегда из образа тупицы, болванчика со взглядом замерзающего под дождём щенка, из жалкой формы сирого и убогого, тёплым одеялом обнимающей обскури. Временами над Криденсом брало верх желание быть дурнее, чем на самом деле есть. Всё-то он знал, всё понимал. Смотрел с любопытством. — Станет легче, — Грэйвс подпёр подбородок кулаком. Не нашёлся, чем объяснить настолько очевидное. Глубокой ночью после несостоявшегося ужина колдун привёл подопечного в столовую. Тот согласился безропотно, как всякий раз в последние дни. — Вам не стало, — подметил не в меру наблюдательный Бэрбоун, но стакан в руку взял. — Это виски, Криденс, а не божественный эликсир, способный даровать тебе всепрощение и благословение к обретению вечного счастья. Замолчи и пей. Похоже, такие условия устроили обскура. Он всё-таки поглядел на содержимое рокса с некоторой долей надежды, прежде чем поднести его к губам. Кадык дёрнулся, когда Бэрбоун влил в непривыкшее к крепкому алкоголю горло большой глоток предложенного магом напитка. Собирался кашлянуть, но сдержался. Персиваль налил себе, выпил. — Мне не легче, — сообщил парень. — Точно так же. — Наверное, — задумчиво проговорил Персиваль, — это из-за того, что тебе не было по-настоящему плохо. Но тяжесть не всегда так вредна, как мы о ней думаем. Она делает нас выносливыми. Сильными. Случись такой разговор зимой (хотя он попросту не мог тогда случиться в силу ряда обстоятельств), и Криденс уже был бы смертельно обижен. Нашёл бы способ сбежать в комнату. Сидел бы там, сам себя заперев. Нынешний Бэрбоун уже не втыкал каждое чужое слово иглой в собственное сердце. У него порозовели щёки, заблестели глаза, сделав юношу чуть менее похожим на типичного мертвеца, поставленного на ноги с помощью незамысловатого жертвенного ритуала. Поза его перестала быть деревянной, как у выдолбленного из полена болвана. — Ещё? — спросил Грэйвс. — Ещё, — стакан скользнул по лакированному дереву к волшебнику. Прямо в ладонь. Метко. Волшебник наполнил тёплое от чужой ладони стекло почти до краёв. Сказал: — Забери. Криденс хотел подняться и подойти, но колдун остановил его жестом. Кивком подначил, отпустив стакан. Носитель обскури сперва насупился, как мальчуган, которому показали конфету, а затем спрятали в карман, поглядел на мужчину с досадой, а после стол ощутимо тряхнуло. Под неотрывным взглядом Персиваля рокс покатился по немного наклонившейся столешнице в руку юнцу. Бывший аврор заглянул под стол, чтобы понять, как это вышло, и увидел, что нижняя половина тела подопечного — сплошь чёрный клубящийся песок, подле мага оторвавший обе массивные деревянные ножки от пола. Допив, Бэрбоун наклонил стол в обратном направлении, вернул стакан и, не дожидаясь вопроса, потребовал: — Налейте. Персиваль подумал, что мог бы лишиться ног, а то и жизни, случись воспитаннику ненадолго утратить контроль над магическим паразитом, но тот справился. После третьего стакана Бэрбоун совсем захмелел, и Грэйвс повёл его в спальню. — Совсем не легче, — бормотал мальчишка на ухо попечителю, пока не оказался в постели. — Так тяжело… что не оторваться от земли. На следующий день и после внезапных превращений в вихрь темноты не приключалось.

***

К счастью, Криденс сам завёл разговор о продолжении занятий в подвале. Был серьёзен и сразу попросил больше не предпринимать ничего у себя за спиной. Грэйвс покривил душой, давая обещание: знал, что в непредвиденной ситуации вновь придётся как-то изворачиваться, чтобы не сыграть в ящик раньше времени. Тем не менее, он решил не лишать Бэрбоуна возможности сотрудничать по доброй воле. Так ведь даже лучше. Волшебная палочка в руке опытного аврора не даёт осечек, но может предать, оказавшись в руках более сильного колдуна, а вот по-настоящему верный напарник сможет противостоять Империо, лишь бы не поднять руку на того, с кем бился плечом к плечу. Похоже на ключ, способ, выход, путь. Стоит попробовать. Набившийся в компаньоны решил продемонстрировать лояльность простейшим способом: прекратил нарушать правила, сделался покладистым, стал чаще просить совета. Персиваль пообещал, что через несколько дней занятия возобновятся с учётом опыта, полученного после контакта с марой. Бэрбоун не возражал и, кажется, был воодушевлён, а не покорен. Грэйвс не всегда узнавал носителя обскури после долгого сна. Сперва стал терять из виду, остеплённый пеленой чёрного песочного тумана, затем — едва не упустил главное, пренебрежительно записав Криденса в ряды сумасшедших из-за того, что тот выбился за привычную для экс-аврора систему ценностей. В итоге понял, что после более чем полугода жизни под одной крышей впервые познакомился с настоящим Криденсом Бэрбоуном, словно до этого вёл беседы с пустым зачарованным костюмом, в котором внезапно оказался запрятан невидимка. Это знакомство можно было назвать каким угодно: странным, загадочным, неожиданным, интригующим, неудобным. Но не неприятным. Вовсе нет. Очередным вечером в кабинете, вместо того, чтобы дополнять записи Гриндевальда о повадках обскури, Грэйвс смотрел, как Криденс листал страницы толстенного альманаха. Цеплял каждую зазубренными ногтями, приподнимал за кончик, словно следуя сложному ритуалу, не допускающему ни малейшего отступления. Магия, пропитавшая старинную пожелтевшую бумагу, тянулась к его коже, застывала мягким тёплым светом, не прикасаясь. «А ведь он — живое чудо», — подумал волшебник. Страны мира пошли бы войной друг на друга, чтобы прибрать к рукам обскура-долгожителя. Сильные мира сего передрались бы насмерть в переговорном зале. И этот юноша, скрывающий в себе куда больше тайн, чем можно сказать по неприметному облику нескладного вечного заложника приютского воспитания, сидел напротив и читал свою книгу. Фактически, он принадлежал Персивалю, притом — по доброй воле. Будучи в некоторой степени тщеславен, мужчина с детства помышлял о великих делах и свершениях — карьере, орденах, возможно, президентском кресле, но даже не предполагал заполучить нечто настолько уникальное. Кого-то настолько уникального. Встретив в книге незнакомое слово, Криденс задал попечителю вопрос, но тот не услышал. Он смотрел, он не мог отвести взгляд.