Through deep waters

Они встретились в Софии на нейтральной территории. Грэйвс поцеловал протянутую руку, Герда улыбнулась, как если бы действительно скучала. Нельзя было дольше держать женщину на расстоянии. От её лояльности зависело слишком многое. Приглашать в дом тоже не следовало. Криденс тому не обрадовался бы, а ведь он лишь недавно стал более-менее стабилен. Да и оправдывать чем-то не до конца восстановившийся сад не хотелось. Письмо от заключённого в казематах Макуса лидера грядущей магической революции оказалось у фрау Кёрн. Персиваль поймал себя на мысли о том, что не может быть абсолютно уверен в дате получения корреспонденции. Слишком солидный срок. Не могла ли колдунья придержать конверт у себя? Не был ли он гарантией встречи с Грэйвсом? Как бы то ни было, волшебник развернул листок и принялся читать послание, выведенное мудрёным заковыристым почерком. «Приветствую, мой добрый друг! Искренне надеюсь, что кризис миновал и мальчику лучше. Вести тревожные, Перси, но и радостные одновременно. Его сила развивается, крепнет, раскрывается. Это именно то, на что я рассчитывал, перебирая тексты об обскурах и собирая воедино информацию. Ещё несколько шагов — и Криденс достигнет пика в освоении талантов. Тогда-то мы и нанесём удар по столпам, на которых стоит нынешний устаревший строй. И, знаешь, я осознал, отчего в тебе столько от циркового дрессировщика. Задержавшись в твоём ведомстве, я на себе прочувствовал, насколько упадочно заокеанское магическое сообщество. Повальная лень и забота исключительно о собственном кошельке… это, пожалуй, даже хуже, чем у мещан-европейцев. Те хотя бы ценят традиции, в которых до сих пор живо эхо былых времён, когда маги не склоняли голову перед магглами и не прятались в страхе. Твоя Родина, Перси, покупается и продаётся за пару десятков монет. Не удивлюсь, если через год-другой ты захочешь позаимствовать у меня Криденса, чтобы навести в Америке порядок. И я позволю тебе. Ты только попроси. В коридоре шаги, это мистер Саммерс — любезно предоставленный мне государственный защитник, который роет для меня могильную яму шустрее всех прочих. Вынужден оставить вас до следующего письма. Береги Криденса. Он — наша главная ценность. Без него всё пойдёт прахом. В случае неудачи, мы, конечно, найдём, кем его заменить, но на это сейчас нет времени». «Цирковой дрессировщик». Вот оно как. Персиваль ударил кулаком по столу прежде, чем разум сумел загасить вспышку гнева аргументами: «Подожди. Ты знаешь, что так не будет продолжаться вечно. Придёт день — и ты начнёшь свою игру. Тогда-то и станет ясно, кто просчитался и недоглядел, кто был ярмарочным шутом, а кто — воспитателем непререкаемого аргумента для любого государства». Гриндевальд пускал пыль в глаза, зовя приспешника другом, но не упускал возможности растоптать снова и снова его идеалы, уколов в больное — чувство патриотизма и тоску по покинутой земле. Тут же подскочила Герда, зашептала ласковые слова, положила на столешницу другой конверт и упорхнула разливать чай. На этом письмо Геллерта обрывалось. Грэйвс, чуть успокоившись, поглядел на бумагу в недоумении. Где же ответы на его многочисленные вопросы? Стоит ли подождать перед повторением занятий в подвале? Можно ли изготовить для Бэрбоуна амулет, который не даст обскури разрастись до непомерных размеров? Ничего. Или… Пока экс-аврор вертел в руках письмо, с него, будто отклеившись от листка, посыпались буквы. Часть, однако, осталась, сложившись в другой текст. «Думал, я забуду о твоей просьбе? Нет уж, я отнюдь не глух к тем, кому обязан… и кто обязан мне. Моё мнение однозначно. Мне плевать, Персиваль. Перегни уже мальчишку через стол в испытательной и отдери хорошенько, может, это даст ход нашему общему делу? Ты ведь видел, как он на тебя смотрит, вспоминая наши с ним беседы в переулке близ приюта фанатиков. Ты знаешь, чем купить его, сделать послушным и преданным. Он любит тебя так же, как нового хозяина дворняга, подобранная на улице и принесённая в тёплый дом. В этом ключ. Да и ты, я уверен, сам успел догадаться. Так и не мешкай. Желаю тебе успеха». Не ожидая новых сюрпризов, Грэйвс немедленно сжёг письмо. Ему сделалось мерзко, как если бы в руке вместо бумаги он держал содранный с живого ещё человека кусок кожи. Гриндевальд советовал последователю тот же приём, которым воспользовался… и которым, не особенно обращая на то внимание, не брезговал сам бывший аврор. Только вот подобные дела, становясь предметом публичного обсуждения и будучи освещены с определённого угла, выглядели гораздо хуже, чем в процессе реализации. Действительно, по какой-то неведомой причине Криденс тенью следовал за своим мучителем. Не обозлился, не попросился уйти жить к заботливой Герде и своему приятелю, не напал по собственной воле ни разу. Ему нравилось отнюдь не всё из того, что происходило в особняке Гюнтера Кёрна, но он находил в себе силы свыкнуться. Это было что-то за пределами простой благодарности и желания примкнуть к магическому миру, которое порядком остыло после минувшего декабря. Слишком очевидная уязвимость, чтобы надавить на неё. Обман, к тому же, скоро раскроется. И тогда… смерть Персиваля будет страшной. Он предпочёл бы обойтись без этого, заручившись поддержкой обскура на добровольных началах. Об этом стоило подумать позже. Второе письмо было куда менее интересным. В нём содержалась информация о том, что сводная сестра Криденса Бэрбоуна была удочерена и проживает в приёмной семье. Девочка неоднократно пыталась сбежать, но ей приходилось возвращаться каждый раз, когда заканчивались позаимствованные у новых родителей деньги. Криденс сам просил узнать о судьбе девочки. Для Грэйвса же это было выгодно. Насадив червяка, полученного от воспитанника, на крючок, экс-аврор закинул удочку за океан, чтобы посмотреть, какой величины рыба заглотит наживку. Леску, впрочем, поводило под мутной водой, оборвало и оставило ни с чем. Сторонники Гриндевальда в Штатах возились с поручением непозволительно долго. Оно было поручено либо нерасторопным пешкам, либо слишком чванливой и тщеславной персоне, коей было недосуг опускаться до мирских вопросов. Оставался и третий вариант — Геллерту Гриндевальду действительно плевать. И не только на способы достижения лояльности обскура и контроля над ним. Последний вариант был наименее предпочтительным. Но, как бы то ни было, Криденс обрадуется вестям о сестре. Маг сложил листок и отправил в карман пиджака.

***

В тот же вечер Персиваль твёрдо решил прекратить свою интимную связь с Гердой Кёрн. — Я хочу ещё одного ребёнка, — проворковала она, пока ведомая заклинанием ложка перемешивала чай в парящей в воздухе белой чашке, — мальчика, который будет таким же умным и храбрым, как Эрих. Или, может, девочку, которую стану учить дамским премудростям. Мой ребёнок будет особенным. Поэтому ему нужен особенный, достойный отец. Мужчина лишь сморгнул и мигом отрицательно покачал головой. Это заявление прочертило жирную грань дозволенного. За все годы Грэйвс не дал появиться на свет ни одному младенцу, зачатому от его семени. Он отдавал себе отчёт в том, что не сумеет уделить воспитанию достаточно времени, а позволять своей плоти и крови расти сорняком не желал. В будущем, случись сыну или дочери пополнить ряды человеческих отбросов без железной системы ценностей, любви к своей стране, цели и устремления к ней, отточенных магических сил и прочих качеств достойного гражданина — за это будет ответственен, прежде всего, отец. В застенках МАКУСА, за столиками спикизи, в переулках и канавах, в маленьких грязных квартирках экс-аврор насмотрелся на опущенцев. И считал себя последним, кому следует пополнять их ряды. Дойди дело до законного брака, Персиваль пошёл бы на этот шаг. У него была бы возможность следить, как растёт отпрыск, и вложить в его голову нужную информацию. Не на расстоянии. Не в том случае, когда мать замужем за другим человеком и проживает за мили от отца своего ребёнка. — Это невозможно, Герда. Не в наших с тобой обстоятельствах. Сказал прямо, не виляя, рассчитывая на понимание. Колдунья отнеслась к ситуации с поразительным спокойствием. Хмыкнула, отряхнула незримые пылинки со своих юбок, поправила шляпку. Насуетившись до минутной усталости, сказала, что не расстроена. Выдала себя лишь брошенной чашкой с остывающим нетронутым чаем. Перед уходом остановилась у самого порога. Сказала: — Мне будет приятно, если ты передумаешь, Перси. Ты только дай знать. А пока я продолжу приглядывать за Криденсом и помогать тебе. С твоего позволения. Грэйвс смолчал, не стал разбивать её пустые надежды. Ему была нужна Герда Кёрн со всеми её связями, деньгами, репутацией, знаниями об истории и личности Геллерта Гриндевальда. К тому же, вряд ли он единственный или последний кандидат для зачатия. Найдутся другие. Долго горевать в холодной постели женщине не придётся.

***

Два дня спустя Грэйвс явился в подвал, где его ждал Криденс. Юноше стало лучше. Он сохранял человеческую форму постоянно, а в доме прекратились магические аномалии. Теперь поджаренный омлет был просто поджаренным омлетом, но никак не зародышами дохлых цыплят, присыпанными битой скорлупой вместо соли. Без вопросов подопечный пошёл к стене, но Персиваль остановил его. — Попробуй сам, — велел волшебник. Бэрбоун оглянулся, пожал плечами, не понимая, что ему должно делать. — Тебе следует пошатнуть своё спокойствие. Работает не только испуг, но и гнев. Ты не можешь сказать мне, но наверняка злишься. За тот случай с марой. За то, что я увёз тебя без ведома из Нью-Йорка. За то, что не предотвратил то, что произошло с тобой в декабре. За разрушенный сад. За невозможность нормальной жизни. Поначалу казалось, что ничего не получится. Криденс опустил голову и прикрыл глаза, морщась от неприятных воспоминаний, но обскури не вырвалось. Мало. — Это я позволил ему использовать своё лицо, зная, что ты поверишь и расскажешь все свои тайны. Парень обнял себя руками, крупно задрожал. Слова задели его за живое, и превращение началось. Черты носителя сделались неочевидны, а через секунду песчаное облако цвета отработанного угля уже стелилось по полу, расползалось и снова съеживалось, вздрагивало и опадало. — Криденс, я очень на тебя надеюсь. Обскури сжалось, будто услышало и поняло. Закружилось, потянулось к ногам, но так и не подступило к носкам туфель. Вместо этого тьма двинулась вверх, к потолку. Грэйвс отступил на шаг, выставив вперёд левую ладонь, плавно повёл рукой вниз. — Тише. Не спеши. Оно подчиняется тебе. Оно — это ты. Волшебник немигающим взглядом наблюдал, как побеленный потолок окрашивается тёмно-серым. Было похоже, что на покрытой трещинами поверхности роится микроскопическая тля: то взлетает целой стайкой, то садится и замирает без движения. Всё шло слишком гладко для первой попытки. Неправдоподобно гладко. И предчувствие не обмануло бывшего аврора. Чёрный рой ссыпался с потолка, сгустившись вокруг его кисти, прежде чем волшебник успел что-либо предпринять. Казалось, Персиваль услышал, как захрустели его кости, расщепляясь на тысячи осколков. Боли не было, оттого происходящее делалось нереальным, но ощущение дробления трудно с чем-то спутать. Грэйвс давно перестал считать, сколько раз он ломал кости. Боевая магия, обрушения, проклятья — мало ли поводов хлебнуть костероста? Довольно, чтобы не желать прибавить к списку ещё один. — Криденс, хватит. Он пытался шарахнуться назад, опрокинуться на спину и вырвать руку, использовав весь свой вес, но волшебный паразитический песок уже проник под кожу, просочился сквозь венозные стенки, растворился в крови. Обскури не хотело выпускать добычу, настойчиво тянуло на себя. «Ему хватит сил убить меня», — осознал мужчина не в теории, но на практике. — Криденс, я знаю, что ты меня слышишь. Прекрати это. Прикажи, чтобы оно ушло. «В случае неудачи, мы найдём, кем его заменить», — слова Гриндевальда звучали в ушах. Правая рука свободна, но схватиться за палочку — значит поставить жирный крест на всём, ради чего маг столько старался. Пытаться аппарировать — с высокой вероятностью остаться без кисти. Что же делать? «Думай, — требовал от себя бывший директор Департамента магической безопасности МАКУСА, один из самых талантливых колдунов своего поколения, будучи практически бессилен пред чистым волшебством, — соображай». Вопреки увещеваниям, мозг не подбросил решение человеку. Последняя надежда была на иррациональные, безумные поступки, которые с равным шансом могли спасти и похоронить. Грэйвс так и не понял, в какой момент и зачем, выругавшись, полез в беснующуюся темноту ещё глубже, по локоть. Хотел дотянуться до сердцевины, где, разодранный на части, дрейфует полупризрачный мальчишка с белым пустым взглядом? Не придумал ничего лучше? Запаниковал?.. По всем законам обскури должно было отравить неразумного экс-аврора, иссушить и выбросить, но потемневшие дочерна пальцы вдруг коснулись волос, и тьма развеялась, опала блекнущими клочьями на серый пол. Персиваль не сводил глаз с подопечного. На миг показалось, что кисть руки стала продолжением Криденса: чёрное слилось с чёрным, визуально единое и неразделимое. Мальчишка-обскур стоял на коленях у ног Грэйвса, он начал заваливаться набок, стоило попытаться отнять руку от его головы. Персиваль успел подхватить, подивившись тому, что кисть совсем не болит и исправно функционирует. — Вам надо к доктору, — прошептал одними губами Криденс, уронив голову на подставленное плечо. Обскуру было непросто держать глаза открытыми, но он старался — часто смаргивал, стоило векам начать смыкаться, кусал губу. Не хотел прибавлять поводов для беспокойства, как и всегда. В этот раз Персиваль не мог не согласиться с доводами воспитанника — услуги опытного колдомедика были бы кстати. Он, признаться, ожидал больших последствий, чем-то, что открывалось взгляду. Руку не разорвало на куски, не переломало и не скрючило, кости из мускулов не вывернуло. Не пострадала даже рубашка. Пальцы и запястье черны, как будто кисть макнули в чернильницу. На коже тут и там борозды и наплывы неясного происхождения. Под кожей — навязчивый зуд, снижающий чувствительность, как от временного онемения. Будь это обычный открытый перелом, можно было попытаться справиться самому, но в данном случае следовало довериться профессионалу. — Ты молодец. И не думай о другом, — похвалил Грэйвс вопреки беспокойству за собственную жизнь. В такой момент было крайне важно сохранить шаткую мотивацию воспитанника. Для следующего раза. — Ты контролировал его, пусть и недолго, — а недолго ли? Не была ли эта выходка чем-то… осознанным? Местью? Способом наглядно продемонстрировать, что занятия с обскури не доведут до добра? — Поднимайся. Тебе следует прилечь, а я навещу колдомедика. Криденс кивнул, встал на ноги, настойчиво оттолкнув руку, пытавшуюся его поддержать. За жилет Грэйвса он ухватился сам, когда выпрямился в рост и ощутил, как ведет влево. Персиваль позволил Бэрбоуну перевести дух и самому же отпустить опору. Они вернулись в комнату Криденса. Шли медленно, молча. Грэйвс думал о том, что минут десять назад его могло и не стать. Гадал, каково это — быть расщеплённым или выжженным изнутри чужой тьмой. Удивлялся, отчего настолько безразлично. Его подопечный, наверное, только и делал, что считал шаги и силился не потерять равновесие, в перерывах отвлекаясь на самобичевание. — Приходите, мистер Грэйвс, после доктора, — Бэрбоун рухнул на постель, как подкошенный. Он не просил. — Приду, — пробормотал Персиваль, выходя из комнаты. По дороге к выходу волшебник оборот за оборотом закатывал левый рукав рубашки. Чернота не поднялась выше, застыла. Зуд не прекращался, но мужчина терпел, не чесал. Подумалось, что пятно каким-то немыслимым образом перекинется на нетронутую руку, чуть тронь. Так же, как мажется грязь. В середине коридора кто-то зашептал позади, за плечом. Грэйвс не разобрал слов, но резко обернулся, выхватил палочку, ожидая встретить вторженца в полной боевой готовности. Перед ним никого не оказалось. Незамеченные, тёмные полосы на левой руке разом пришли в движение.

***

Один из немногих доверенных колдомедиков Гриндевальда трудился в Больнице магических болезней и травм имени святого Мунго. Та ещё богадельня, где до сих пор применяли дедовские методы лечения. Персиваль использовал один из портключей, полученных от Герды Кёрн ещё зимой. Портал привёл его в лондонский тихий пригород. Дальше пришлось ориентироваться по сопроводительной записке, коротким заклинанием отворив незаметную для не-магов калитку, ведущую в волшебный квартал. Ещё через десяток минут блужданий мужчина находился у двери небольшого дома в приличном районе. Ровный заборчик, аккуратные кусты, ступени крыльца без скрипа. Никаких сложных охранных чар, способных вызвать подозрения у патрульных авроров. Конспирация на высоте. Хозяин появился на стук почти мгновенно. Ему, на первый взгляд, за шестьдесят, но скорее всего — куда больше. Седой, безбородый. Сухой, но нелепо широкоплечий, выше гостя на полголовы. Весь замотан в видавший виды халат, а руки холёные — бережёт превыше всего инструмент, который его кормит. Удивляться нечему — Гриндевальд точно не из тех, кто держал бы знакомства с низкосортными докторишками. — Грэйвс, — сухо представился Персиваль, — к Вам по делу. — Октавиан Доу. Вам, впрочем, уже известно. Чем могу быть полезен? Посетитель без лишних слов вытащил тронутую тьмой руку из кармана пиджака, стянул перчатку и продемонстрировал костоправу. — Заходите, — колдомедик не выглядел ошарашенным, его скомпрометировало лишь то, как он с силой потянул гостя под локоть в прихожую, то и дело озираясь по сторонам. — Что за дрянь Вы притащили в мой дом, позвольте осведомиться? Лицо британца оказалось так близко, что Персиваль рассмотрел каждый из его безупречно-белых не по возрасту зубов, каждую тонкую, но глубокую морщину на лице, каждое пигментное пятно. — Это то, что принесёт нам долгожданную свободу, — не скрывая раздражения, оборвал расспросы Грэйвс. Он торопливо прошёл в гостиную, уже желая вернуться в покинутый особняк. Его встретила богатая, но запущенная до безобразия обстановка. Пыли и паутины, впрочем, не виднелось. Отделка и мебель лишились первоначальных цветов, обзавелись потёртостями и трещинами, но здешний обитатель был так привязан к этой обветшалой старине, что сознательно ничего не менял. Странное дело для того, кто следует по пути революции. — Сделайте с этим что-нибудь. И поскорее. — Присядьте. Я постараюсь. Доу, очевидно, прекрасно знал, когда не следует задавать вопросы. Гриндевальд как-то обмолвился, что этот почтенный господин в халате, вытертом на локтях, два дня к ряду, не отвлекаясь на еду и сон, латал его после неудачной попытки сладить с десятки раз проклятым эфиопским артефактом. — Никогда ничего подобного не видел, — откуда-то со второго этажа Доу принёс саквояж, достал зачарованные очки с кучей сменных стёкол и палочку. Начал прощупывать, с чем имеет дело. — А, признаюсь, за время знакомства с нашим общим другом я многое успел повидать. Снимите пиджак. Закатайте рукав. Грэйвс исполнил наказ, молчал и смотрел в стену, временами морщась от неприятных ощущений. Меж мышечных волокон что-то шевелилось, расползалось, как потревоженный клубок червей. Октавиан Доу водил палочкой над рукой, бранился, поминал Мерлина и Моргану, кончиком пальца перещёлкивал линзы чудо-очков. В какой-то момент колдомедик, сетуя на невозможность попасть хотя бы в подпольную операционную, настоятельно порекомендовал пациенту отхлебнуть воняющую гнилью мешанину из тёмной склянки и закусить собственный проспиртованный ремень. Настал черёд Грэйвса оставить при себе вопросы. Как только ремень оказался зажат в зубах, начались основные процедуры. В первую секунду показалось, что раскалённым крюком из-под кожи потянули жилы. Короткий взрыв выбил из головы все мысли, подёрнул взгляд багровой поволокой. Силы этого рывка будто бы хватило, чтобы выдрать с места бешено колотящееся сердце и протащить его куда-то к плечу, где оно застопорилось, наткнувшись то ли на ключицу, то ли на сустав. Персиваль невольно оторвался от созерцания стены, согнулся пополам, сам того не заметил, как проехал виском по углу стола, и практически беззвучно взвыл от боли. — Сидите смирно! — скомандовал Доу, навалившись на пациента с удивительной для кого-то его комплекции силой и толкнув его обратно к спинке кресла. — Держите себя в руках, Грэйвс, не то я Вас оглушу! Чёрта с два Персиваль ему позволил бы. Нет… нет. То, что происходило в унылой гостиной, пропахшей спиртом и травами, должно было стать ему уроком. Нужно было прочувствовать всё. Эти ощущения — ещё один крошечный ключик к пониманию сути обскури. «Запоминай», — вторил волшебник словам своей покойной тётушки. Осознавай, на что решил обречь своих неприятелей. Прочувствуй, от чего с великой долей вероятности однажды сложишь голову сам. Терпи, потому что это лишь начало. «Бывало хуже», — следом попугаем повторял себе пациент. Монотонная мысль и блеклые безвкусные цветы на обоях помогли немного прийти в себя. Персиваль смаргивал влажные круги, заплясавшие перед глазами, возвращал в норму дыхание, пыхтя сквозь сомкнутые зубы. Краем взгляда он заметил, что колдомедик раскрыл руку, оголил обезображенную грязную мышечную ткань и пытался вытянуть из утолщений клочки магии обскури. Иногда у него получалось — нечто зернистое и тёмное увязывалось за кончиком палочки, манимое заклинанием, и оказывалось опущено в пузатый сосуд, заполненный неизвестной жидкостью. Спустя секунд десять-двадцать оно растворялось без следа. «Обскури не может существовать без носителя», — вспомнил Грэйвс не ко времени. Это ведь не сам паразит, а только последствия, как не могут быть царапины от когтей вампуса самим вампусом. Носителем силы обскури не стать, получив от этой твари увечье. Видок у Персиваля, должно быть, был тот ещё. Доу пощёлкал пальцами у виска, поводил перед глазами палочкой. Пациент проследил за его движениями безэмоциональным и рассредоточенным взглядом. Гневно тряхнул головой, когда колдомедик потянулся ко лбу своим не первой свежести платком. Снова откинулся на спинку кресла и уставился на обои. Подпольный Парацельс закончил спустя четверть часа. Наказал отложить ремень на чайный столик. Напоследок влил в пациента остатки содержимого флакона с жижей вкуса дохлых крыс, отваренных в гнилой капусте и подвальной земле. Хирургическая изогнутая игла шустро прошлась по очищенной ране, стягивая кожу, а под носом оказалась пиала с заживляющим. Шил колдомедик руками, ловко и умело. Пояснил, что не смог достать все инородные образования из кисти. Обскури резонировало с магией, тянулось к ней. Оно могло снова начать подниматься к локтю. — Вот так. Швы снимите сами. Когда доберётесь домой или утром, — целитель уже заканчивал накладывать повязку. Выглядел тем, кто сделал всё, что мог. — Не забывайте: никаких магических вмешательств. — Чем это грозит? — поинтересовался Грэйвс, сдвинув брови. Он весь взмок, едва сумел дрожащими руками вернуть в шлейки ремень, одёрнуть рукав и надеть пиджак. Мужчина чертовски устал и хотел уйти. Ещё не хватало упасть без чувств при посторонних. — Шрамов не останется, даже если Вы не будете аккуратны. — Не прикидывайтесь, — устало огрызнулся Персиваль, не глядя в сторону хозяина дома. — Не знаю, сэр, — посетовал Доу, не изменившись в лице. — Эта… субстанция ещё не известна магической науке в достаточной мере. У меня даже не осталось образцов, чтобы провести опыты. Один такой образец спал в имении Гюнтера Кёрна. Грэйвс подумал, что мог бы привести Криденса к этому колдомедику. Кем бы ни был малознакомый британец, он производил впечатление человека, который не выдаёт тайны даже под пытками. А Персиваль нечасто ошибался в людях в силу опыта и профессионального чутья. Стоило ли оно того? У целителя могло получиться узнать нечто новое об обскури. Что-то способное сохранить экс-аврору руку и жизнь. С равной вероятностью лондонец мог ничего не узнать. Тогда американец выдал бы ему себя с потрохами абсолютно зря. Это был слишком серьёзный риск. Было решено ждать и пойти на крайние меры только в том случае, если с раной произойдёт нечто ещё более ненормальное и опасное. — Какие прогнозы? — мелкие цветы на обоях выгорели под солнцем так, что их было еле видно. Персиваль за время приёма успел пересчитать все. Тысяча шестьдесят четыре — точно столько. Колдомедик задумался, потёр подбородок и зачем-то просетившуюся ткань халата на локтях. — Сложно сказать. Я соберу Вам десяток зелий, но не уверен, что хотя бы одно из них окажется полезным. Следуйте рекомендациям. Покажитесь мне через пару недель, там и проверим. И… знаете что, Грэйвс? Будьте внимательны. Если… появятся симптомы… лучше поторопитесь найти меня.

***

Аврор нагнулся, чтобы проверить, нет ли у спящего лихорадки. Тронул лоб, коснулся скулы тыльной стороной ладони. Не горячий. В маленькой спальне Криденса было душно. Во всём доме было душно, до того душно, что дышать полной грудью физически не получалось. Возвращаясь, Персиваль сперва использовал второй портключ до Софии, а затем едва не промахнулся с точкой аппарации. Очутился в саду вместо того самого холма, с которого впервые увидел особняк зимой. То-то было бы веселье, если бы вернувшийся из Америки Гриндевальд нашёл его тело застрявшим в стене. Была бы ещё та стена — обскури точно сведёт с ума мальчишку, от которого сие позорное зрелище никак не укрылось бы. Тут-то дому и настал бы конец. Необычная для последних лет весёлость была списана Персивалем на действие лекарств Октавиана Доу. А может психика напоминала ему о том, что лимиты исчерпаемы, а пределы — близки. — Мистер Грэйвс? Криденс приподнял голову от влажной подушки. Глаза не блестели, он не плакал, просто сильно вспотел. И проснулся ещё до первого касания. Персиваль не шумел, но сон у юнца был до того чутким, что прокрасться мимо незамеченным не получилось бы и у самого гениального вора. — Как Ваша рука? — В порядке. Медик не нашёл поводов для беспокойств. Он дал мне лекарства, которые должны помочь. Подопечный коротко вздохнул с явным недовольством. Не поверил, но пытаться выведать правду не стал. — Посидите со мной, — не вопрос и не просьба, слова, сказанные в пустоту. — Ага, — Грэйвс присел на край кровати, уперев локти в колени, сцепил пальцы в замок. Свечи были погашены, оттого контраст между обычным и потемневшим цветом кожи особенно бросался в глаза: задетая кисть терялась в ночном мраке, как если бы её вовсе уже не было. Неуверенность Доу по поводу «неисследованного существа» не могла не встревожить Персиваля. Уж этот-то коновал собаку съел на проклятьях и последствиях тёмной магии. Он явно видел больше, чем видят на службе даже бывалые авроры. Что дальше? Чернильные пятна полезут выше, а руку придётся отнять? Может, лучше не откладывать это и пойти на ампутацию завтра поутру? Или однажды эта дрянь доберётся до сердца, а Криденс найдёт своего тюремщика и последнего близкого человека мёртвым? Наступит ли это «однажды» этой же ночью? Грэйвс уронил потяжелевшую голову. Как справиться с тем, чего не понимаешь? С этой «феноменальной субстанцией», которая лежит рядом и боится сделать лишний вздох? Он так устал… Успел сотни раз проклясть свою недальновидность. Должен был просчитать последствия того, во что решил ввязаться. Должен был остаться в своём кресле, добиться скорейшей казни Геллерта Гриндевальда, изловить и уничтожить каждую его крысу, затаившуюся в самых злачных уголках Америки, содействовать реформам, поддерживать Серафину… Поспешил. Поддался собственной самонадеянности. Возомнил себя революционером, способным на грандиозные свершения. Облажался. Сам себя подставил. Не одного себя. Криденс нашёл пальцами рубашку Персиваля, так и лежал, прикрыв глаза. Никому не хотелось говорить о том, что произошло в испытательной. А о чём больше? Они знали, как друг у друга прошёл день. Чем они завтракали и обедали, какие книги читали, когда ходили по нужде, в котором часу сова принесла газету. Основанное на престранной правде хлипкое доверие между ними имело любопытную природу: Грэйвс был уверен, что мальчишка не сбежит, а если и сбежит — то долго не проживёт на воле, а Криденс нашёл выворачивание своей души наизнанку отличным способом осаждать пыл обскури. — Вы можете остаться? Будь вопрос задан чуть громче — и Персиваль вздрогнул бы всем телом, выдал бы себя с потрохами, да так, что пришлось бы немедленно, прямо сию же минуту приставить к обскуру кого-то другого. Бесстрастного. Сохраняющего нейтраль в убеждениях. Способного пережить любой день наедине с собой, не ища в подопечном способа отвлечься и забыться хотя бы ненадолго. Такого, каким должен был быть Грэйвс. Он ведь едва не принял вопрос за утверждение… — Могу. — Хорошо. В приступе необычной для себя смелости, Бэрбоун потянул за рубашку, отодвигаясь к самой стене, позволил лечь на бок, подцепить себя левой рукой за подбритый загривок, притянуть ближе. Ещё не хватало, чтобы обскур простудился, прислонившись влажной под пижамной курткой спиной к чуть прикрытым обоями кирпичам. Начнёт чихать — и взорвёт дом к мерлиновой бабушке. Вот потеха-то будет. Губы сами собой расплылись в улыбке. Никто из них не спал. Персивалю, привыкшему к одиночеству в постели, было неудобно, быстро затекла ещё и здоровая рука, приходилось постоянно следить за тем, чтобы не свалиться с койки на пол. Он бы лучше отправился в ванную. Помятый, провонявший тошнотной бурдой Октавиана Доу, потом и собственной слабостью, Грэйвс чувствовал себя паршиво. Криденс же успел выспаться за те пару часов, которые волшебник потратил на визит к колдомедику. А ещё многое надумал. — Не позвольте ему забрать обскури. Грэйвс не удивился этой просьбе. Мог бы притвориться спящим, промычать себе под нос что-то невнятное, но не стал. — Не позволю. Но он и не попытается. «Он». Именно так Криденс и Персиваль негласно условились называть Гриндевальда. Поначалу Грэйвс никак не мог взять в толк, почему в присутствии мальчишки он не может звать лидера будущей магической революции по имени. Потом — понял. Наедине с Геллертом было сложно в нём усомниться, маг не давал на это времени, сыпал аргументами, замещал своей решимостью чужую неуверенность. Потом Гриндевальд уходил, пропадал, чтобы отойти от ран и проклятий, оказывался во временном заточении, искал новые пути и горизонты. Образ европейского бунтаря тут же начинал меркнуть, становиться неясным, неразличимым, лишённым ярких черт, как померкнувшая от времени гостиная Октавиана Доу. В конце концов, на его месте оставалась пустота, быстро заполнявшаяся сомнениями. Персивалю каждый раз не хватало чего-то, чтобы поверить в Гриндевальда окончательно и бесповоротно. И эта недостаточность стала основанием выбрать собственный путь. Тем временем юноша не в меру разоткровенничался. Знал, что его больше не будут просить о молчании, прикрываясь незначительными поводами. Наставник дал ему понять, что не желает повторного разрушения дома и прочих последствий. Чтобы злость, боль и страх не перелились через край дырявого судёнышка, утопив обоих, нужно было взяться в четыре руки за черпак и выливать за борт лишнее. — Обскури… должно быть моим. Это… всё, что у меня есть. От улыбки и следа не осталось. Не то чтобы Грэйвс не понял, о чём говорил юноша, он как раз понял… и одновременно осознал в себе дикую, голодную потребность услышать иное. Криденс что-то почувствовал, точно почувствовал, потому что ткнулся макушкой под подбородок Персиваля и зашептал, обжигая кожу дыханием: — Давайте бросим всё это. Уедем. Далеко. Где не найдут. Запутаем следы. Спрячемся. Вы сделаете столько барьеров, что никто не пробьётся. Даже он не пробъётся. А если и сможет — я убью его. Убью их всех. Оставалось только надеяться, что у дома Гюнтера Кёрна нет ушей. Опасные слова. За такие Гриндевальд точно прикончил бы взбунтовавшегося и жаждущего свободы носителя обскури первым делом после освобождения. Следовало наставить глупца на путь истинный. Сказать, что надо позабыть о воле, что теперь Криденс Бэрбоун — одна из шестерёнок в мощной машине, которой не позволят просто так развалиться. Велеть не помышлять о побеге, вместо этого делая, что говорят. — Пока нельзя, — отвечал вместо этого Грэйвс, прикрывая глаза. Приглушённый настойками колдомедика Доу разум уступил его собственным желаниям, желаниям слабака, в обычное время задавленным, задушенным, полуживым. Всё чаще думалось бросить затею и податься в бега. Оставить амбиции. Попытаться спасти кого ещё можно, как и должно поступать аврору. Не усугублять. Персиваль погладил мальчишку по спине обезображенной рукой, но тот не выгнулся, пытаясь уйти от прикосновений, не вздрогнул, вообще не шелохнулся. Разговор того и гляди мог уйти в опасное русло. — Спи, — посоветовал Грэйвс, надеясь, что у Криденса не хватит духу на иное. Носитель обскури пробурчал что-то неразборчивое, а затем сказал твёрдо, сказал громче, сказал с полной уверенностью: — Я хочу дожить до дня, когда станет можно. Помолчал и добавил: — Я хочу, чтобы и Вы дожили.