Through deep waters

— Это больно? — спросил Криденс, склонив к плечу голову. Шлестящий шум океана баюкал его, словно спокойная песенка из уст мамы. Кто-то из детей тронул плечо, царапнул кожу мелкими колкими песчинками. Носитель обскури мотнул головой, как делают, отгоняя муху. Отвергнутый, шалун слился с общей темнотой, та перестала пытаться изображать тень и расползлась по стене позади, остановившись у самого потолка. «Обиделось», — подумал юноша. Рыхлое, не плотное, обскури было прозрачным, вряд ли заметным для других, кто мог только видеть, но не чувствовать. В нём переплетались руки и лапы, вязались в узлы чёрные волосы, улыбались и скалились незримые рты, обрастали клыками и обращались в пасти давно истлевших медведей и псов, в хвосты драконов и позвонки домовиков. Всё это неустанное, непрерывное движение являлось для магической сущности состоянием покоя. Прежде Бэрбоун не понимал. Ждал, когда паразит уймётся и утихнет, мог отдохнуть лишь тогда. На самом же деле, обскури становилось недвижимо лишь в одном случае: когда готовилось атаковать. Оно замолкало, когда копило злость и выцеливало момент для свершения мести. Оно казалось обманчиво тихим и послушным перед броском. Опасаться следовало именно этого, а не по-детски надоедливой, но будничной, безопасной возни, за которой нужен лишь редкий присмотр, как за детьми, играющими на заднем дворе. Персиваль Грэйвс отвлёкся от бумаг, покрутил кистью руки, которую Криденс так и не увидел из-за постоянно присутствующей перчатки. Та казалась чуть не единственным изъяном в безупречности бывшего аврора. Брешью, пробитой обскури. Внутренней раной, которая не испачкает кровью сорочку, не прольётся зловонным гноем, но не перестанет изводить изнутри. — Нет, — нечитаемо ответил колдун, жестом наказав зачарованной перьевой ручке писать самостоятельно. — Ничего общего с болью. Вспомнив убитых в декабре, парень подумал, что причинённые магической темнотой повреждения действительно должны быть безболезненны. Мгновенно отравленные и иссушенные, люди не страдали. Ни Ма, ни Частити, ни даже сенатор Шоу. О последнем Бэрбоун до сих пор тайком сожалел, хоть и корил себя за такие мысли. — Зелья не помогут, — продолжал юноша. Он достаточно их выпил, чтобы знать — обскури не человеческое существо, на него содержимое банок и склянок оказывает совсем не то действие, которое ожидал волшебник. Нередко совсем не благоприятное. — Нужно что-то другое. Есть что-то другое? — Пока только это. Ты ведь знаешь, Криденс, колдомедики не имеют понятия, чем излечить обскури, как исправить исковерканную магию. Единственным известным избавлением является смерть. — Вы не умрёте. Слова прозвучали громче нужного в темноте, но Бэрбоун не сконфузился, не опустил взгляд. Ничего страшного не произошло. Просто мысли обрели словесную форму. Что-то своротило из горла камень, который мешал говорить такие простые вещи раньше. Что-то переубедило голос в голове, который утверждал, что это не простые вещи. — Мне нравится твой оптимизм, — похвалил волшебник. — Я на тот свет не тороплюсь, не беспокойся. У меня ещё много дел. И у тебя тоже. Он не сказал «ты не виноват», потому что это было бы неправдой. Виноваты, в действительности, оба. Маг, заигравшийся с силой, которую не понимал и только начал исследовать. Обскур, позволивший ему начать, не сумевший удержать в узде внутреннюю тьму. — Фрау Кёрн сможет помочь? Не хотелось, чтобы эта женщина вмешивалась, но Криденс был вынужден признать, что пользы от неё в сложившейся ситуации куда больше, чем от растерянного мальчишки, который сам нуждался в присмотре и протекции. Ведьма имела обширные связи, она окончила магическую школу, а её супруг — пользующийся уважением человек. Во всей Болгарии никто не относился к затаившимся беглецам с большим вниманием. — Не думаю, — ответил колдун, обдумав вопрос. — К тому же, я не считаю, что её появление в этом доме будет уместным в ближайшее время. Сравнительно недавно бывший аврор говорил иначе. Уверял, что это её дом, что волшебница сможет явиться, когда только пожелает. Призывал вспомнить о приличиях, как только воспитанник пытался заикнуться о своём недовольстве гостьей. «Что-то изменилось», — заметил Криденс. — А доктор? Разве он не должен Вас навещать? Когда в приюте болели дети, к ним редко кто-то заглядывал. Ма до последнего надеялась, что хворь пройдёт сама собой, но без полноценного питания и отдыха ребятне часто становилось хуже. Кто-то вовсе не дожидался врача, который едва поспевал в предпоследний момент. С сиротами, оборванцами и беспризорниками никому не хотелось возиться. Но мистер Грэйвс — дело другое. У него есть деньги, чтобы оплатить услуги доктора и лекарства. У него есть авторитет, который не даст врачу спровадить его с порога. — Я в порядке, Криденс, — оборвал маг, демонстрируя, что в медицинской помощи не нуждается. — Вы не в порядке, — упрямился носитель обскури. — Заклинания… Вы себе больше не помогаете левой рукой. Заметить это не составило труда. Уже на следующий день после происшествия Криденс увидел перемены. Волшебник был осторожен, как серьёзно больной человек, впервые поднявшийся на ноги из-за того, что некому было принести ему воды. Не делал резких движений, лишний раз не подходил к воспитаннику, поражённую руку чаще держал за спиной или в кармане, словно та была изувечена до невозможности что-либо удержать, словно перестала ему подчиняться и стала ненадёжной. Бэрбоун любопытствовал, пытался хоть краем глаза высмотреть не прикрытый перчаткой участок кожи, но так и не сумел. — Думаешь, одной правой не управлюсь? — наставник усмехнулся, подпёр кулаком подбородок. Во взгляде — вызов. Не имея в ответ встречного напора, Криденс смутился, отвернулся. — Колдомедики не знают, чем это опасно. Вы тоже не знаете. Никто не знает. — Вот видишь. Никто. — Вы говорите так, будто это должно сделать всё проще. — Не должно. Потому что всё просто и без этого. Юноша покачал головой. Он ещё не выучился на ходу подбирать десятки аргументов, а те, которые заготовил заранее — закончились. Волшебник был упрям, всё делал по-своему. Бахвалился, делал вид, что поражённая плоть ничуть не беспокоит. Но Криденс знал, какую боль может причинять обскури. Оно терзало его много лет к ряду. Жгло изнутри, выкручивало, подобно застиранной тряпке, наизнанку выворачивало, распирало, перерастая детское маленькое тельце. Персиваля Грэйвса эта сила коснулась чуть-чуть, но этого довольно. Тёмная злая магия — что яд. Капли хватит, чтобы свалить крепкого мужчину, пускай даже и волшебника. Будучи уже насквозь отравлен, Бэрбоун знал, что для него обскури уже практически не опасно. В нём не помещалось больше отравы, осталось слишком мало от человека, а стало слишком много от мертвеца, от оболочки для чего-то большего. Он скоро умрёт, но не хотелось бы покидать мир со знанием того, что обеспечил путёвку на тот свет и наставнику. Но чем было помочь? Всего и можно, что настаивать не увиливать от очередной встречи с колдомедиком… В тишине ведомое магией неустанное перо скрипело, как петли старых ворот в ураган. Когда снизу послышался юношеский голос, к инородному звуку не пришлось даже прислушиваться. — Твой друг пришёл, — мистер Грэйвс кивнул в направлении двери в коридор. Криденс подумал было назваться больным и спровадить Эриха домой, но они давно не виделись, а всё ещё не восстановившийся сад требовалось объяснить. Если, конечно, объяснения потребуются. Обскур встал, кивнул и молча пошёл вниз. Спускаясь по лестнице, выглянул за окно. Бестелесными ладонями к стеклу приникли призрачные дети. За холмами, под тяжёлыми кучевыми облаками произрастал из горизонта в небо чёрный контур башни, которая не существовала. Выбравшееся из сна видение с каждым днём делалось явнее. Хотелось протянуть руку к окну и стереть смоляного цвета полосу пальцем, а если не получится — смочив слюной рукав. Только вот бесполезно. Бэрбоун это уже пробовал. Пытался не раз, не два. Башня осталась на месте. Башня прорвала границу его грёз, показалась сквозь прореху, и вернуть её назад не представлялось возможным.

***

Серебристая рябь паутиной возникла на стене, чтобы раствориться в воздухе в следующую секунду. Криденс видел, что стена слаба под обоями. Мистер Грэйвс ошибся, восстанавливая дом. Поторопился. Не доглядел. Основание более не крепко. Опоры стонали, кривились под массой крыши. Небольшой толчок — и всё рухнет. Совсем как жизнь Криденса. Непрочная, ненадёжная, сегодня длящаяся, рискующая окончиться завтра. Тронув дверной косяк невидимыми пальцами, голоса из темноты зашептали: — Всё сбывается. Эрих сказал: — Мама послала меня разузнать, что здесь происходит. Ей не нравится, что Грэйвс с ней больше, ну, знаешь… не чаёвничает. Затянулся, описал в воздухе вопросительный знак зажатой между пальцами сигаретой. Было удивительно видеть его совсем здоровым. Ни следа не осталось после той страшной ночи. Криденс поглядел на свои открытые ладони, где шрамы лежали рубцовыми бороздами поперёк линий судьбы. Было бы всё иначе без них? — Но я ей ничего не расскажу, — практически тут же продолжал парень. — Понятия не имею, чем вы двое испортили сад, но маме лучше не знать. Она ведь устроит истерику… запрёт, накажет не шляться по сомнительным гостям. А мне этого не нужно. Я ей не арестант. Так что приберитесь здесь, а я потяну время. Слова друга должны были успокоить Криденса, но вместо этого ему сделалось неуютно. Ложь — слишком опасная штука. Опаснее многих заклинаний, а может и той сущности, что зашевелилась под сердцем, стоило её припомнить. Сплетаясь в тугой канат, ложь оборачивалась вокруг шеи, да так, что и не двинуться больше. В руках человека не было столько сил, чтобы развязать петлю. В его руках — и подавно. Мэри Лу рассекла что-то в ладонях, и это не срослось. Темнота за библиотечной дверью завибрировала, пошла кругами, будто поболтали чернильницу под лампой. — Всё сбывается, как и было сказано. С недавнего времени у Бэрбоуна стало больше причин верить детскому шёпоту. Он с подозрением посмотрел на Эриха, ожидая от того слов, которым не обрадуется. — Мы скоро сбежим отсюда. Уедем. Я брошу школу. Заложу часы. Будем жить где-то в глуши. Сами. Вдалеке от всех дрязг, от Софии, от мамы и отца. Иванка узнает, кто я такой на самом деле. По правде сказать, я уже как-то раз показывал ей простенькие чары. И она не испугалась! Она не такая, какими родители считают магглов. В ней нет ненависти к нам, Криденс. Я думаю, что и в других нет, просто старшие нам врут, как когда-то деды врали им. Сейчас ведь новое время, а мы всё живём прошлым. Мои школьные приятели меня поддержали. Помогут. Всё получится. Носитель обскури нервно сглотнул, отвёл взгляд. Новость была ужасная. Его единственный друг вскоре будет далеко. В деревню он тоже не отважится нос высунуть после таинственного исчезновения Иванки. Всё снова изменится и никогда не станет по-прежнему. Наедине с одним лишь Персивалем Грэйвсом Криденс не рассчитывал продержаться долго. В нём множились плохие мысли, а рассказать о них было чертовски страшно. Не находилось способа отвлечься. Вопрос времени, когда обскури опять разрастётся до размеров дома и сада. И нападёт опять, но на этот раз одной рукой не ограничится. Бэрбоун подумал, что хороший человек на его месте вызвался бы помочь или хотя бы пожелал удачи, но парень сказал: — Это ведь незаконно. Это… преступление. Не-маги не должны знать о колдовстве, так сказал мистер Грэйвс. Прикусил губу, но поздно. Вот как он заговорил. Напомнил приятелю о фигуре опекуна, которая может перевернуть расстановку на доске, разрушив план побега. Да только Кёрн-младший был не из пугливых. — Сказал, потому что ему так выгодно. Чтобы ты тут сидел и помалкивал. Он просто пережиток старины с этими зашоренными взглядами. Уже почти старик, который цепляется за свой привычный мир и не даёт волю тем, кто может управиться с жизнью лучше него самого. Криденс не думал о мистере Грэйвсе так. На язык запросились колкости, неприятные, жгучие, как будто он лизнул ежа. Конечно, маг сотворил с воспитанником непростительное, и Бэрбоун не собирался его за это прощать. Но и позабыть обо всех стараниях наставника он не мог. Никто кроме не сделал столько, чтобы защитить его, чтобы научить, чтобы сохранить его разум. Хорошее и плохое не лежало на чашах весов, поэтому одни поступки не уравновешивали и не обеляли другие. Когда юноша разбивал реальность на добро и зло, жить было проще. Когда открыл глаза, стало сложнее, но правильнее. — Мистер Грэйвс помогает мне, — не соврал Криденс, умудрившись одновременно возразить. Не стал добавлять остальное. Пережевал, стоически выслушал, как подхватили мысли дети. Давайте, попытайтесь. Вас, мол, точно поймают. Будут судить. Разведут и разделят. Вычистят Иванке голову так, что она тебя не узнает. Ты, друг, называешься волшебником только из лести, тебе бы сперва покинуть стены школы выпускником, а после грезить о свободе. — В чём помощь? В том, чтобы жил по его указке, как дрессированная комнатная собачонка? Ты бы уезжал от него. Мы с Иванкой скоро обоснуемся и дадим тебе приют. А потом ступай, куда хочешь. Мир такой большой! В нём найдутся те, кто тебя полюбят. За окном облака сделались цвета опавших в грязь лепестков садовых роз. Криденс задумался над последними словами друга. Куда хотелось бы? Домой, в Америку? Там никто не ждёт. Приют разрушен, а бывшие однокашники считают пропавшего раздатчика листовок убийцей собственной матери. Даже у Модести новая семья, как сказал мистер Грэйвс. Пусть она и была совсем девочка, Бэрбоун поймал себя на чувстве обиды: ему было завидно, ведь сестра обрела счастье без него. После он подумал, что Модести могла попасть к плохим людям, к кому-то похуже Мэри Лу, которая хоть и была жестока к детям, не давала им умереть с голоду и не принуждала заниматься небогоугодными делами. Тогда он мог бы спасти младшую. Но что дальше? Двое, они не выживут на улицах Нью-Йорка. Волшебники из аврорского ведомства выследят Криденса и довершат начатое. И самозванец, Геллерт Гриндевальд, тоже там. «Нельзя к нему ближе», — подумал юноша. Голоса из темноты согласились с ним. Кто полюбит его? Нет на свете безумцев, которые могли бы принять то чудовище, которым парень стал. Единственный, кто знал о его природе и не испытывал отвращения или ужаса — это мистер Грэйвс. Тот, кто вынужден был находиться в окружении монстров по долгу службы, нагляделся на них до того, что привык и стал интересоваться их мотивами. Только вот для него Бэрбоун — всего лишь инструмент. Разумно, что тот не отворачивался брезгливо: никто не стал бы делать так по отношению к хорошо сбитому топору или исправному пистолету, даже если рукоять грязна. Разумно не сочувствовать и не сопереживать вещи. Всё, что оставалось Криденсу — грезить о том, что интерес во взгляде Персиваля Грэйвса не всегда продиктован научным познанием. Что есть хоть что-нибудь, хоть самая малая заслуга самого юноши в этом. Таков его предел. То, за что следовало поблагодарить Бога, прекратив помышлять о большем. Ничего иного не будет. Что уж там… даже без знания о темноте, живущей внутри американца, Эрих предпочёл общество Иванки своему «другу». — Я подумаю, — нетвёрдо произнёс носитель обскури, убеждаясь в нежелании куда-либо уходить. Поскрёб слишком коротко обрезанными ногтями шею, но не ощутил на ней петлю удавки.

***

— Вертай, вертай, не заваливай! Ну, чего копаешься?! С девками любезничать будешь, а не с господским добром! — Мастерс стоял, уперев в бока руки, и верховодил двумя волшебниками, выгружавшими в пустой амбар огромный деревянный контейнер. За прошедшее время у него убавилось собственных зубов, зато прибавилось золотых. Костюм на нём был новый, не застиранный. Сорочка ещё не успела пожелтеть. Волосы прилизаны, судя по блеску, подсолнечным маслом, прикрывая залысины. Криденс был уверен, что Мастерс справился бы с разгрузкой и сам, а уж позвав на помощь мистера Грэйвса — тем более, но ему уж очень нравилось командовать своими подручными. Было неловко. Его попечитель ненадолго отлучился в Софию, и как раз в этот момент прибыли волшебники из-за океана с особо ценным грузом. Как снег на голову. Буквально. Автомобиль с прицепной повозкой спикировал с неба, громко сигналя в клаксон. Приземлился, и вышли трое. Они сами знали, что делать и куда складировать загадочные ящики, но обскур всё равно чувствовал себя не в своей тарелке рядом с посторонними людьми. Он привык к жизни в изоляции и отвергал общество незнакомцев. Ещё труднее было в роли хозяина, ответственного за дом и прилегающие территории. Позади беспокоились дети, глядели мёртвыми лисьими глазами из теней деревьев, чья листва была зелена, как в начале весны, корчили рожи из-под козырька крыльца, поднимали пыль пушистыми хвостами из длинных девичьих волос. — Ну и вонизм тут у вас. Да у нас в портовой обрыгаловке салон парфюмов в сравнении с этим местечком, — отвлекшись, главарь грузчиков демонстративно зажал нос и до того потешно скривился, что Криденс не сдержал улыбку. — Не тушуйся, пацан. Не гордые мы. Портки новые, душонки старые, — заключил снисходительно Мастерс. Зависшая в воздухе громадина была успешно перемещена на отведённое ей место. Пришла очередь второй, которая оказалась куда тяжелее. Она занимала большую площадь прицепной повозки. Рабочие попытались левитировать контейнер, но тот только немного оторвался от земли — и сразу рухнул обратно, огласив двор звоном. Глава разгрузочной операции забранился, затопал ногами, поспешил отпихнуть в сторону одного их подчинённых. — Вот же троллья башка! Посторонись, дурило! Слиняй! Хозяйские шмутья похеришь — так белобрысому и докладём, хай тебя за мудя подвесит посредь Сентрал-парка в назидание другим ротозеям! — В попытке покрасоваться Мастерс выпрямил спину и взмахнул своей палочкой, больше похожей на прутик. — Вингардиум Левиоса! — ящик приподнялся, но не стал крениться. Темнокожий маг помог своему бригадиру, и громадина неторопливо поплыла на отведённое место. — Во-о, дело! Это тебе не сиськи мять, Кларк! Учись, пока я жив! Как только самый крупный ящик перекочевал в ангар, работа пошла скорее, обещая избавление от шумной компании в течение часа-двух. Или даже скорее, если мистер Грэйвс вернётся. — Видал? А? — подошёл ближе Мастерс, а Бэрбоун укорил себя за то, что не успел тихонько уйти в дом, пока нью-йоркский прохиндей выпендривался перед подручными. — Мои работнички. Эка я их вышколярил. Ни бочок не ударили! Отмантулили по первому разряду! Гордости дельца не было предела, словно каждый из спутников был ему по меньшей мере родным сыном, а не наёмным рабочим, выловленным в не самом благополучном районе Нью-Йорка. — А что это, сэр? — Криденсу было действительно любопытно, что находится в огромных ящиках. Он не знал, имеет ли право спрашивать, но мистер Грэйвс наверняка разузнал бы подробности ещё до того, как груз разместили в амбарах. Что ж, лучше поздно, чем никогда. — Держу пари, ты о таком и не слыхивал? Ба-ро-ка-ме-ра, — на каждый слог колдун загнул по пальцу. — И та ещё… как её… ну, эта самая, — делец почесал затылок, но так и не припомнил, что находилось во втором громадном контейнере. — Белобрысый за эти ерундовины такой капитал забашлял, что нас с тобой можно с потрохами купить, да ещё на пару грэйвсовских запонок останется! — Это… очень дорогие вещи, сэр, — пробубнил Криденс, чтобы сказать хоть что-нибудь и проявить вежливость к этому человеку. Из слов заокеанского пришельца он ничегошеньки не понял. — Шутишь? — прищурился плут, и юноша отпрянул в ожидании подвоха. — Мексике такой годовой бюджет не снился! — быстро оказалось, что Мастерс всего лишь нашёл новый повод для одной из тех шуток, которые не веселили, но приходилось подыгрывать, растягивая губы по-дурацки. — Не дрейфь, пацан! Мне в тебе интереса нет, — сообщил гость из-за океана, хлопнув парня по плечу. — Будь на то моя воля, ты бы коньки отбросил ещё на родине. Ничего личного, но это твоё… ух, не по воле матушки-природы оно на свет родилось, не место ему на этом свете. Но, знаешь ведь, начальника на хромой козе не объедешь. Сказал — морем повезу. И повёз. — С… спасибо? — предположил Бэрбоун, вызвав очередной смешок. — Живи пока, — великодушно позволил Мастерс, позвав заклинанием из кармана папиросу и зажав её между зубами.

***

— Мерлиновы яйца! Да это ж сэр начальник собственной персоной! Мастерс подхватился с табурета и сцапал мистера Грэйвса за руку, принялся трясти её, всеми силами демонстрируя, что искренне расположен к вошедшему волшебнику. Опомнился, стал вытирать ладони о пиджак, а после потянулся за продолжением рукопожатия, но маг отступил на шаг. Криденс вздохнул с облегчением, переглянувшись с наставником. Был рад, что более не придётся терпеть и развлекать гостя в одиночку. Присутствие попечителя вселяло уверенность. Пускай Мастерс и был безобидным подвыпившим болтуном, но куда легче, когда у него находился и второй собеседник. Обскури наконец перестало шипеть и крутиться подле пришельца, зловеще зависая над ним смертельной угрозой, которую плут не мог видеть. — Он прислал? — без приветствий осведомился Персиваль Грэйвс. — Кто ж ещё? Я, стало быть, головой не ушибался, чтобы в эти ваши Европы и вплавь, и на мобиле, и паровозом… Ты мне друг, не всерчай, но в край света — только поимевши барыши. — Эти ящики в амбаре — что в них? Показалось, что беседа из стадии приветствия перетекла прямиком в допрос. Не хватало лишь одинокой лампочки под потолком. — Полегче не нашёл спросить? Это, сэр начальник, большеголовых да четырёхглазых из Штатов сотворения. Машины, понимаешь, научные. Не халям балям. — В ящики ты, конечно, заглядывал, — попечитель сел рядом с Криденсом, его собеседник устроился напротив, шустро заграбастав стакан и обновив порцию виски. — Обижаешь! Взялся бы я совать руку в шипящий мешок, из которого торчит хвост вампуса? — хитрый взгляд подхалима задержался на перчатке, но спрашивать он не стал. Маг понял намёк, помрачнел, поправил манжету. — Поди, ещё в уме. Да только мерлиновых мозгов не хватит, чтобы понять, что это за штуковины. Белобрысый велел поставить здесь. Заберут, мол, и применят при необходимости. Куда применят, чего применят — не докладали. Бэрбоун наблюдал, как наставник жестом подозвал бутылку, плеснув виски в два стакана, один из которых, по всему, предназначался Криденсу. Алкоголя вовсе не хотелось, поэтому обскур просто забрал свою выпивку, принявшись вертеть посуду в кольце пальцев. — Как дома? — спросил вдруг мистер Грэйвс. Бэрбоуна как иголкой укололи, он поёжился, поёрзал на стуле. Было в этом вопросе что-то до того тоскливое, что сердце преисполнилось неуместной жалостью. — Как? Да стоит пока твоя Америка. Ещё не всю продали, жулики. Трон президентши, слыхал, шатается, но пока сидит, не скинули. Про белобрысого жужжать устали, теперь его рожа с изнанки Призрака, ну, с тех мест, которыми первей всего подтираются. Ночами шляться нынче не велено. Облавы, вон, кругом. Шестёрок европейского душегубца изловить пытаются. Да хер им! Ноги коротки, за всеми не убегают. Наставник приложился к стакану, выпил до дна за перемены на родине, как провожают в последний путь мертвецов. Мастерс последовал его примеру, хлопнул себя по щеке. — Эх, натяни мне на башку морганины панталоны! Поехали обратно, сэр начальник! Ты мужик с головой, всё нам поставишь. Я ребят свистну, макли наведу, черномазых подомнём и Рико с Заднего двора — заживём! Драготами пол в хоромах выстелишь, а хошь — и потолок со стенками! И пацана твоего спрячем — белобрысый откинется раньше, чем сыщет! Дохтура организуем, если требуется. Ты ж меня знаешь, я не сказочник, я всё по делу! — Ну, вот и докатился, Персиваль, — сказал мистер Грэйвс с напускной серьёзностью. — Достойное окончание славной аврорской карьеры — встать над теми, кого мечтал казнить или хотя бы навеки закрыть в тюремном блоке. Бэрбоуну стало совсем не по себе. Показалось, что ньюйоркский прощелыга обозлится и кинется на мага с кулаками (не с палочкой, а точно так, как красноносые пьяницы в пивнушках), но тот лишь захохотал, принявшись колотить ладонью по крышке стола с неуёмным остервенением. Утомившись и отдышавшись, вытер забрызганное слюной лицо скатертью и сказал: — Дык, мы не в обиде. Знаешь же — бизнес есть бизнес. Мои деньжата — разуть-раздеть бродвейского ротозея, пощипать интуриста, девочку облегчить на фамильные цацки. Твои деньжата — снять с меня за то голову. Кто лучше справляется — тому почёт и уважение. Кто хуже — того фьють и в ящик! Крыс, не уважающих ваше ремесло, мы не привечаем. Закон! С удивлением Криденс понял, что заезжий жулик не шутит и не пытается поиздеваться над Грэйвсом, унизив его напоминанием о дезертирстве. Златозубый мужичок действительно хотел, чтобы бывший аврор отправился с ним обратно в Америку, чтобы влился в ряды местных воротил. Тут-то была очередь попечителя направить на наглеца волшебную палочку и напомнить о приличиях и субординации, но произошло иное. — У меня есть дела поважнее, — экс-аврор сделал глоток виски. — А у вас есть Носатый Тайлер. Вы, слышал, без его особого позволения даже в нужник не ходите и детей не делаете. — Совы на полпути к вашим глухоманям дохнут? — приподнялся с места плут, опершись обеими руками о столешницу. — Старый пердун Тайлер преставился. Вышел отлить — и прямо из клозета отъехал до похоронного бюро. Говорил я ему: тебя, сэр босс, давно на том свете с фонарями ищут, о душе подумай, сходи с внучатами в шапито, посмотри зверушек… нет же, так и пропал, ватные мозги, в своей конторе. От нашего дела, знаешь, как и от вашего, отставка одна — в деревянном пижмаке быть червями сточенным. — Да уж, дела, — покачал головой Грэйвс. Весть о безвременной кончине некого Носатого Тайлера его огорчила. Криденс едва мог уследить за беседой, потому что не знал, о ком и о чём речь, но ясно видел, что тема — тяжёлая. — Кшы отседова! — нарушив серьёзность момента вдруг вскрикнул гость. Затопотал ногами, будто пытаясь передавить муравьёв. Бэрбоун понял, в чём дело. Отклонился назад, заглянул под столешницу. Тихо шикнул — и темнота зашелестела по полу к его ногам, обвилась вокруг, застыла, прекратив посягать на личное пространство Мастерса. Более не испытывая перед обскури страха, носитель перестал тревожиться о том, что его магия взбесится и нападёт на своего же обладателя. Она защищала его. Она делала всё, чтобы обезопасить его. Пусть и так, как поступил бы зверь, а не человек. Не заботясь о морали и других людях. Представляла опасность для них, но никак не для него. По крайней мере, не по собственной воле. Бывало, что обскури начинало шалить. Если Бэрбоун боялся, оно никак не прекращало бедокурить, злилось, шумело. Если твёрдо приказывал быть смирным — как правило, слушалось. — Домовики, — пояснил с невозмутимым видом Персиваль Грэйвс. — Погоди, чего ещё расскажу! — мигом позабыл о происшествии его собеседник, и Криденс расслабился. Опустил руку, погладив воздух, как дремлющего пса. Ощутил колебание, почувствовал тепло. — Ник Вужброуд, — продолжал Мастерс, — помнишь? Патлатый такой, заросший, что ликан, обсоссы его тролль? — Пять лет строгого режима. — Голова-а! — воскликнул Мастерс в припадке искреннего восхищения. — Поди, припомнишь ещё, что тот был в штиблетах на босу ногу на суде! Или что беса гнал похлеще одержимого! — К делу, — напомнил бывший аврор соотечественнику. — Прирезали! Чик по горлу бритвой — и в Гудзон. Как свинюшку, без почестей, даже для проформы карманы не обшмонали. Там и плавал с неделю, гад синерожий, портил честным людям водопровод. Мистер Грэйвс приподнял бровь: — Что, так и прирезали? — А то! Не-маги. Мы и не чаяли, что кого-то подпортят. По закону жили, без рожна. Если кто простецу втетерит, сами три шкуры спускали. И вот те нате. С него ж взять нечего, гол был, соколик не просыхающий. Он драгот если где и видел, то во сне, во век форса не имел. И то не пощадили, душегубы. Тьфу. Некстати вспомнилась глупая отговорка, придуманная, чтобы защитить избитого деревенскими Эриха от материнской чрезмерной опеки. Не было ли ошибкой покрывать не-магов, напавших на юного колдуна? Криденс уронил взгляд в пол. Уже после подумал, что это не нормально. Волшебники и обычные люди почти не контактировали в Америке. Стычки между ними были огромной редкостью. Это была простая случайность? Или… — Другие были? — бывший аврор соображал гораздо быстрее подопечного. — Как не быть? За эту половину года третьего голубчика отнесли, — Мастерс полоснул большим пальцем по шее по количеству мертвецов. — Держу пари, это те малахольные опять голову подняли. Как порешили их главную, так сидели тихо, а теперь опять быкуют, поотжились, стало быть. Бэрбоун напрягся. Речь шла, безусловно, о Мэри Лу. Выходит, Второй Салем так и не распался? Хуже того, разозлённые загадочной кончиной проповедницы, ненавистники магов взялись за оружие? В какой-то степени всё это приключилось по вине обскура, а вот способа исправить хоть что-то у него не было. Или был? То, о чём раньше говорил бывший аврор. Сила, способная изменить мир и перестроить царящие порядки. Власть покончить с враждой между двумя мирами. Нечто настолько могущественное, что мысли об этом казались самому носителю обскури какой-то глупой сказкой. — И что аврорат? — А много ли твоим голубчикам дела до нашего брата? Документы подшили, в округе поспрашали, да и назад — в кабинеты, штаны протирать. Покуда в президентские пенаты не завалятся не-маги с вилами и факелами, никто по наши души зад не почешет. Сидим да ждём, покамест салемские ублюдки взгреют сыночка или дочку шишей из Конгресса. Хотя бы. И будет делу ход. Сами, было, подумывали поторопить, да всё как-то не с руки. На это у бывшего директора Департамента магического правопорядка Соединённых штатов Америки ответа не нашлось. Повисла тягостная тишина. Наскучила первому Мастерсу. — На боковую пора, — разрумянившийся, в свете магического огонька он окончательно перестал выглядеть угрожающе. — С утряни глаза продерём и отчалим до дому. Матушка моя, земля ей пухом, не велела людей стеснять. Спите крепко, хозяева, ногой не дрыгайте. — Доброй ночи, сэр, — уже в спину уходящему бросил обскур. Мистер Грэйвс поднялся с места, чтобы сопроводить гостя до двойных дверей. — Я своим орлам велел в гостиной постелиться, пока сами в амбаре не зашкерились. Они ж у меня слабы мозгой варить — скрутят чего с господских агрегатов, вовек не расплатимся. И детишки наши, и после, — пояснил заезжий волшебник. Пошатываясь, побрёл в темноту. «Людям его ремесла, — подумал Криденс, — не привыкать находить путь по незнакомым помещениям».

***

— Поедешь? — спросил вдруг Персиваль Грэйвс, вернувшись в столовую. Магический огонёк успел погаснуть, Бэрбоун не видел его лица, но понял, что тот предельно серьёзен. От юноши ждали ответа. Он мог бы тут же сказать: «Да! Я не хочу больше оставаться в этом доме!», и оба уже завтра отбыли бы за океан. Вдвоём. Без Герды Кёрн, без всех её загадочных друзей, чьё присутствие ощущалось прутьями огромной клетки вокруг особняка. Оставив позади Эриха и его пассию. В жизнь куда более знакомую и близкую. Сцепленные узами взаимной выгоды, маг и его воспитанник не могли разлучиться, но и не были привязаны к этому месту. Особняк где-то в Болгарии — лишь перевалочный пункт. Один из. Если сменить его на другой, предлагающий убежище и возможность дальше сохранять тайну носителя обскури, ничего принципиально не изменится. Одно слово — и декорации стали бы иными. — Нельзя, — сказал Криденс. Это было другое слово. Правильное слово. Разбудив на кончике палочки свет Люмоса, мистер Грэйвс повернулся к подопечному, поглядел долго, испытывающе. Ожидал продолжения, но того не последовало. Бэрбоун сказал всё. Маг кивнул. — Ты прав. Иди спать. День был долгий. Криденс пожелал спокойной ночи и побрёл к себе в комнату у лестницы, Персиваль Грэйвс — следом за ним, а после — наверх, в хозяйскую спальню. Каждый шаг отмечали детские ладони, ложащиеся на спину, тянущие за брючины, цепляющиеся за манжеты. — Мы ведь всегда сможем уйти? — Здесь нас держит только собственная воля? — С нами не произойдёт больше ничего страшного? — Нам не запретят свободу? Крошечные кулачки сжались, комкая ткань, потянули к земле, словно одежда стала из глины, сперва размоченной, но теперь твердеющей. Самый слабый голос спросил: — Мы правда можем остаться? И Криденс остановился. — Мы там, где должны быть, — ответил он, как говорил Модести «мне не больно» всякий раз, когда девочка приходила ночью промыть его нарывающие руки, исполосованные рассечениями от ремня. Дальше пошли молча. Внутри комнаты тени рассеялись, рассредоточились кто куда — под стол, в шкаф, за кровать, в складки шторы. Они ощупали стены, простучали потолок, заглянули в каждую щель и не обнаружили угрозы. Как только парень понял, что перестал замечать движение, он начал готовиться ко сну. Уже устроив на подушке голову, Бэрбоун насторожился, прислушался. Что-то громыхнуло на втором этаже. — Что там? Кто там? — всполошились тени, сползлись из разных углов, образовав подле него невидимый для невооружённого глаза кокон. Жались ближе, как замерзающие котята к тому, кто решил их пригреть. — Чужой? Нашли? Убьют? — Тшшш, — шикнул юноша, погрозив обскури указательным пальцем. Мельчайший полупрозрачный песок вздрогнул, опал на одеяло, скрылся в ворсе ковра. Звук не повторился. Выходить из комнаты посреди ночи без веских причин не хотелось. В доме чужие. Мастерс безвреден для волшебника и его воспитанника, но его подручные показались Бэрбоуну людьми пугающими до дрожи в коленках. Такие ошивались в портовых районах, а тех, кто шёл с ними в темноту переулков, нередко находили с парой-тройкой дыр в боку. Вряд ли они отважились бы сотворить подобное в уважаемом доме, но от таких людей можно ждать чего угодно. Лучшим выбором было не нарываться и держаться подальше до скорого отъезда. Да только… — Надо проверить, — настойчиво произнёс обскур, пытаясь убедить себя, что по-другому никак не получится. Он выбрался из-под одеяла и пошёл босиком, чтобы не шуметь. Уже у двери вспомнил, что есть и другой способ проскользнуть незамеченным. Песок просыпался к полу, завис от досок в дюйме. Подхваченный лёгким сквозняком, протянулся в коридор, выше, через все ступени, скрипящие и нет. Правильно. Так и мистер Грэйвс снова не узнает, что он выходил. Криденс всего лишь хотел убедиться, что всё хорошо. Не копить в себе тревогу. Не доводить до опасных пределов. В том не было дурного. Не было прихоти, как все прошлые разы. Или хотя бы так он мог себя успокоить. Ставший хорошо знакомым интерьер спальни встретил юношу непроглядной мглой. Обскури, находясь в родной стихии, мгновенно определило местонахождение всех объектов, но разум раньше понял, что произошло. Тело делалось материальным медленнее, чем нужно. Парень лихорадочно затряс руками, пытаясь сбросить песчинки. Видел, как становятся плотными кости, как возвращается плоть, кожа, одежда… — Мистер Грэйвс, — он потянулся к волшебнику, чтобы тронуть за плечо, но пальцы прошли сквозь. Их ничто не могло коснуться, но отчего-то изнутри кольнуло острой болью. Перепугавшись, юноша отдёрнул руку, как ошпаренный. — Господь Всемогущий… — зашептал, — быстрее, скорее же, пожалуйста. Должно быть, колдун направлялся в ванную, когда ему сделалось дурно. Распластавшись по полу, он старался держать левую руку как можно дальше от себя. Могло показаться, что над ним взяло верх какое-то проклятье, что конечность вышла из-под контроля и пыталась убить своего человека, задушить его или разодрать горло. Опрометчивый поступок Криденса сделал хуже. — Ааааргх! — закричал Грэйвс в голос, как вопили обречённые в богодельне. Затянутая в перчатку кисть судорожно затряслась, заколотила по полу. Бэрбоун и представить не мог, насколько сильна эта боль, что вот так изломала все ширмы приличия и достоинства, превратив прежде гордого и напоказ сильного духом бывшего аврора в полубезумного лихорадочного, что корчился в холодном поту, не в силах встать или чем-то помочь себе. Должно быть, даже магия не могла его излечить. Что случилось? Ещё полчаса назад всё было хорошо. Они сидели с Мастерсом и слушали новости из-за океана. Спокойно попрощались и разошлись до утра. Ничего не должно было приключиться. — Ты думал, что просто само пройдёт? Его рана. Нанесённая тобой рана. Не пройдёт, нет-нет. Темнота сказала правду. Верно. Мистер Грэйвс просто храбрился, не желая показаться больным. Не хотел пугать Криденса и обрекать на муки совести. Скрывал истинное положение дел. Прятал последствия. Ком, подступивший к горлу, перекрыл дыхание. Пришлось с силой стукнуть себя кулаком в грудь, чтобы протолкнуть его обратно внутрь. — Я помогу, — сказал юноша скорее чтобы внушить себе самому возможность успеха, не будучи уверен, что его слышат. Встал и пошёл к саквояжу, в котором хранились лекарства, прежде использовавшиеся лишь для помощи самому Бэрбоуну. Весь он будто одеревенел. Движения стали резкими, натужными, неуклюжими, дёрганными. Свечку зажёг с пятой попытки, ломая нажимом спички об коробок. Сосуды выскальзывали из ничего не ощущающих пальцев, падали на стол, опрокидывались, катились, стекались содержимым в лужицы чудных цветов, отражавшие огонёк на кончике свечного фитиля. Порядок на столе превратился в возмутительный бардак за пару минут. Отыскав склянку с самым резким запахом, Бэрбоун подхватил её под дно и медленно двинулся к успевшему затихнуть мужчине. Услышал, как скрипели его зубы. Сунул флакон под нос. Выронил, когда из ноздрей тёмными струйками по губам и подбородку потекла кровь. — Ты не поможешь, — хихикнул некто из темноты. Вконец отчаявшись, Криденс решил разбудить Мастерса. Пускай ньюйоркский плут и не медик, но его дружкам точно доводилось бывать в передрягах, а значит он мог бы подсказать что-то. Хоть что-то. Перед уходом парень наклонился, чтобы послушать дыхание мистера Грэйвса, ухом приник к чуть вздымающейся груди под влажной рубашкой. Сначала почувствовал, а после услышал слова: — В левом ящике. Маг кивнул в направлении стола и смотрел из-под полуопущенных тёмных век за тем, как Бэрбоун торопливо вернулся к рабочему месту обитателя спальни, а затем принёс сосуд. В нём была какая-то пыль, которую наставник втёр в виски единственной шевелящейся рукой. Остановил воспитанника от попыток снова засуетиться, долго лежал без движения, сосредоточившись на частоте собственного дыхания. После Криденс помог ему перебраться на кровать и стянуть перчатку. Открывшийся вид был не столь тревожащим, как недавний приступ. Те же следы, что на коже Мэри Лу, Частити и сенатора Шоу. Только, кажется, живые. Кожа была неподвижна, а то, что под ней — непрерывно шевелилось, как бывает, когда видишь в темноте муравейник. От прикосновений колдуну не было больно. Или… не было больно только когда касался Бэрбоун? Потому что в нём жило нечто… такое же? То, что не навредило бы самому себе? — Нужно перевязать, — распорядился Грэйвс. Говорить ему было сложно, он закашлялся. Юноша управился с повязкой быстро. Поставил свечу у кровати, нанёс выбранную пациентом мазь, стянул бинтом. Если в чём он и было сноровистым, то в этом. Умел спрятать кровь и боль любым куском тряпки, какой только находил, да так, чтобы не развязалось. Не кривился и не боялся тронуть обезображенную болезнью или раной кожу. Справлялся быстро, ведь владелица приюта Второго Салема не одобряла, когда дети пытались лечить себя после наказаний. Заметив такое, могла высечь ещё раз. Даже когда повреждённая кисть полностью скрылась под белым, волшебник устроил руку на подушке, предельно отдалив. Словно он не хотел иметь ничего общего с тем, что заставило её почернеть. Вместо воды Персиваль Грэйвс выпил смесь из четырёх склянок, назвав воспитаннику каждую, в том числе — по расположению и цвету стекла. Подчиняясь указаниям, Криденс быстро успокоился. Его не пугала хворь колдуна, в отличие от перспективы разбираться с ней по собственному разумению. К тому же, мужчина говорил связно. Приказы позволяли ему сосредоточиться, не теряя сознания. — Час поздний, — сказал волшебник, когда жидкость перестала вязать рот. — Шел бы ты спать. Больше здесь ничего не сделаешь. — Не пойду, — покачал головой Бэрбоун. Грэйвс не стал его выпроваживать. Усмехнулся, потёр лоб правой рукой, загладил назад спутавшиеся в беспорядке волосы. — Но я могу послать сову. Доктору. Утром он будет здесь. Я… я умею. С совами. Её надо покормить, а потом… — И что ему здесь делать? — прервал маг. Сбросил одеяло, раскрыл пару пуговиц под горлом. Его перестало знобить. — Уже кончено. Всё, что сможет сделать колдомедик — похвалить тебя за труды. Какие там труды? Сплошь разлитые банки, испорченный паркет, битое стекло. Суета, неловкость и пара витков бинта. Свет сделался невыносим. В его отблесках Грэйвс походил на мертвеца, словно страшная болезнь годами вытягивала из него жизненные соки, пока не остался последний глоток. И в этот последний момент хворь испытывала смертельную жажду. — Дай-ка лучше виски. Горло пересохло, — произнёс маг. За ужином он выпил достаточно, но, судя по всему, частицы тёмной злой магии продолжали выкручивать изнутри его жилы, делая бодрствование нестерпимым. «Он не может колдовать», — вдруг заметил обскур, и это открытие повергло его в ужас. Мужчина мог бы сам добыть алкоголь одним лишь жестом, но не сумел. Понурив голову, Криденс забрал бутылку со стола, и они выпили оба: воспитанник — глоток, а наставник — до дна. Парень задул свечу, почувствовав, как за спиной уплотнился воздух, лёг на плечи тяжёлым покрывалом. Прежде Бэрбоун пытался думать, что физическая боль — это всё. Не видел дальше своего носа. Как и многим несчастным, ему стало казаться, что душа может щемить лишь у него одного, а другие страдают только от ран и увечий, в остальное время будучи счастливы, спокойны и сильны. Глядя на бывшего аврора в обычное время, было странно помышлять об ином. Он — скорее герой со страниц книги, чем живой человек, так думал Криденс. Отважный, устремлённый в будущее, несгибаемый… разве может быть таким тот, кто не вытравил из себя сомнения и страхи? Пусть колдун и говорил, что все люди боятся, но в это не верилось. Просто слова, чтобы успокоить нервного мальчишку хоть ненадолго. Теперь же юноше открылась правда. Персиваль Грэйвс боялся многого. Его не страшила смерть, зато мысли о крахе затеянного предприятия вынуждали прикладываться к бутылке. Иррациональный страх ему внушало обскури, но не потому, что казалось чудовищем, а наоборот — из-за того, что за живой тьмой порой проглядывался человек, и если тварь можно было просто убить, то с сородичем так поступать не позволяли принципы и былые присяги. Но самым жутким кошмаром для волшебника была потеря магии, сопутствующая беспомощность, забвение, крушение всего, что он добивался в жизни. — Это больно. Таков был ответ на вопрос, заданный Бэрбоуном не так давно. Мистеру Грэйвсу не пришлось признаваться вслух. Юноша сделал всё за него. Ответа не последовало. Наверное, к тому моменту маг уже спал.

***

Часы прошли быстрее, чем можно было ожидать. Криденс караулил Персиваля Грэйвса до утра. Дети из темноты затаились и ни разу не потревожили сон волшебника. Тот видел что-то с закрытыми глазами, как бывало и раньше, когда носитель обскури заглядывал ночами в спальню. Беспокоился, крутился, бормотал, один раз схватил подвернувшуюся руку воспитанника и держал долго, пока железная хватка не разжалась сама собой. В седьмом часу утра перед домом загудел клаксон. Не став будить наставника, юноша пошёл проводить Мастерса и его подручных сам. Выдержал энергичное рукопожатие, пообещал подумать над тем, чтобы вернуться на родину, поквитаться с Рико с Заднего двора и подмять черномазых. Постоял, покуда по грунтовой дороге трое не взяли разгон и не поднялись в воздух, пропав из виду ещё до того, как поравнялись с верхушками холмов. — Зачем Вы встали? — спросил, насупившись от недовольства, переступив порог спальни попечителя. — Вы больны. — Мне уже лучше, Криденс, — было не похоже, — убыли? — Да, — выдохнул носитель обскури, прошёл к своему стулу, что до сих пор стоял подле кровати. — Вам нельзя… — Я лучше тебя знаю, что можно, — отрезал маг. Понял, что слова прозвучали излишне грубо, это угадывалось в коротком повороте головы. — Извини. Всё прошло. Ты отлично справился ночью. — Я так не думаю, сэр. — Приступ был сильным. Без помощи я бы едва ли вот только добрался до склянок Доу. — Доу, сэр? — Колдомедик. Из Британии. — Известите его? — Нет необходимости. Кажется, сон пошёл на пользу колдуну. По крайней мере, у него хватило сил, чтобы с помощью чар раскрыть окно и заставить шторы убраться к концам корниза. — Мы не пойдём в подвал? — Не пойдём. — И что же станем делать? — Приведём в порядок сад. Земля почти исцелилась, но у ограды возле самого леса есть мёртвые рытвины, где ничего не растёт. Посмотрим, что с этим можно сделать. Идея помочь саду восстановиться после произошедшего в середине мая пришлась по душе Криденсу. Он заметно приободрился, радуясь возможности исправить хоть что-то из содеянного по неосторожности, неумению или глупости. Да только… — Я ведь не умею колдовать. Ничем не смогу помочь. А оно… оно только навредит. Мужчина слушал, отвернувшись к окну. Ловко расстёгивал пуговицы сорочки правой рукой, как если бы за такое короткое время выработал привычку. — Быстро же ты позабыл, кем родился и вырос. Избавившись от потной несвежей рубашки, а следом — и майки, Персиваль Грэйвс словно сбросил отмершую кожу. Расправил плечи, выпрямил спину. Даже тон его голоса изменился, словно он улыбался. В ответ на немой вопрос и недоумевающий взгляд, сказал: — У тебя нет власти над общепринятой магией, но есть руки, Криденс. Обскури не сделало тебя калекой. Возьмёшь лопату. Маг обернулся к воспитаннику, закинув на плечо полотенце. — Ну, иди. Жди меня за столом. После завтрака начнём. Он кивнул в направлении выхода, лишь это заставило Бэрбоуна пойти вниз. Слова мистера Грэйвса огорошили его. Ведь действительно, всего полгода прошло с того времени, когда он практически ничего не знал о волшебном мире. Там он был всем равным, одним из множества сирот, одним из тысяч и миллионов, а в мире колдунов — уродом, обладателем неправильной магии, единственной в своём роде опасной тварью, достойной лишь клетки или истребления. При этом старые мечты о становлении учеником колдуна до сих пор имели над Криденсом власть, держали его, как болотная трясина, тащили на дно. Он мог бы просто встать на ноги, но ждал, что его поднимут волшебство или чужие сильные руки. Мог бы сам, но надеялся на то, что Персиваль Грэйвс сделает всё вместо него. Усложнял собственную жизнь, отказывался от того, что имел, в пользу того, что иметь не суждено. Если волшебник к кому и потянулся бы, то только к равному. Не к мальчишке, что повалился в грязь и решил в ней остаться, ожидая помощи от прохожих и изображая немощь. К тому, кто идёт рядом. Об кого в случае чего можно опереться. К тому, кто способен ответить за содеянное, да не просто съедая себя заживо чувством вины, а делом. Пусть малым, но это лучше, чем ничего. В столовой двое — каждый по своим причинам — сговорились не завтракать, а пошли прямиком в сад.