Through deep waters

Сначала Персиваль узнал улыбку. Это было до того, как нью-йоркские мальчики-гуляки обрядились в дамские шаровары, но уже после стремительного угасания старой моды на мантии классического кроя. До того, как вчерашняя отличница из Ильверморни Барбата Эттвуд уподобилась диве не-магов Мэй Уэст и учинила, с позволения сказать, представление на званом ужине папаши-конгрессмена, представив семье свою будущую жену и доведя бабулю Табиту до сердечного приступа на сто восьмом году благополучной и степенной жизни. До всех фривольных песенок и газетных карикатур, до шепотков о распоясавшейся молодёжи и очередного падения нравов в волшебном мире. До того, как запахло порохом следующей войны. Он улыбался хитро, одними губами, словно его лицо после многих дней неустанного труда создал гениальный кукольник-механик. Вращение шестерней растягивало резиновые ремешки — и безразлично сомкнутый рот обращался в миловидную улыбку. Глаза оставались спокойны, будто стеклянные: не замечающие ничего вокруг, на всё реагирующие с равным буддийским неприятием страстей. Уже не вспомнить, как его звали, но он был с иголочки одет, когда подхватил под руку вусмерть пьяного мужчину неподалёку от лавки «Чудные причиндалы старины Биссета». Сказал троим своим провожатым: «Это за мной, увидимся!». Двое дружков и подруга с брезгливо вздёрнутым носиком и выбеленными волосами посчитали, что за их приятелем явился отец. Долго посмеивались в спину, а незнакомец сказал Грэйвсу на ухо: «У этих дурней вместо мозгов отрыжка флоббер-червя». Наверное, его чертовски достала сея разгульная компания, коли уж он стал одним из немногих, кто мог потягаться с Персивалем в количестве влитого в глотку пойла на тот момент. Аврор не уступил бы ему пальму первенства, но к тому моменту и так уже перебрал. Зачем-то с трудом шевелящий языком мужчина встрял в разговор подпитых картёжников о политике. За попытку учинить дебош всех выставили за двери заведения где-то в три. Ближе к рассвету Грэйвс одевался и мысленно провожал в небытие остатки своей довоенной жизни. Ночной неизвестный смолил папиросу на противоположной стороне кровати. Рядом с тридцатитрёхлетним мужчиной выглядел мальчиком: ночная попойка не оставила следов на его лице, он был заспан, но бодр, для свежести ему достало плеснуть в физиономию холодной водой из умывальника. Аврор думал, что его тёмных кудрей нескоро коснётся седина, долгие годы счастливец не узнает, какими растирками спасаться от залысин. Ему повезло не достигнуть призывного возраста, когда волшебников зачем-то послали на чужую войну. Он не был в пекле, проживая славную юность в Ильверморни. Главные ужасы, которые ему приходилось видеть каждый день — это гневные и разочарованные лица отца и матери, которые, безусловно, ждали гуляку дома. Ни танков, ни ублюдков из камер МАКУСА, ни изувеченных тел. От такого не бывает ранних морщин. Где-то на другом конце города в респектабельном районе магического Нью-Йорка Персиваля ожидал пустой дом, но даже будь в нём не смыкающая глаз супруга — он не рассказал бы ей, где шлялся, с кем. Это было особо опасное задание. Облава, засада, налёт. Гоблинская мафия, латиносы, ирландцы. Синдикаты, потирающие руки и алчно взирающие на имущество рядовых добропорядочных американцев. Культы, отплясывающие на костях младенцев. Монстры из канализации, которыми пугали детей напрасно, ведь на деле это были обычные беглецы со складов контрабандистов, редко действительно опасные, чаще обречённые на долгую и мучительную гибель от голода или холода в неестественной для себя среде. Заводить интрижку было не впервой. Война не унесла жизни большинства американских колдунов, потери были невелики, но после демобилизации женщины вешались на бывших солдат, словно те остались последними мужчинами на планете. Любой из тех, кто не крив рылом, имеет стабильное жалование и не пропил хотя бы последнюю извилину мозга становился желанной партией. Вот и Грэйвс тоже. Не желая ранить невесту, он уходил к другим, к тем, у кого недоставало чего-то в голове, чтобы огорчаться, выслушав его рассказы о войне. Простушки хлопали глазами, затаив дыхание, но из прорвы слов выносили одно: они затащили в постель героя, который единолично победил неопределённой принадлежности врагов в Европе, спас мать-Америку и лично сегодняшнюю пассию от всех бед человеческих. Всё бы ничего, но спустя пару-тройку встреч неокольцованного мага начинали склонять к бракосочетанию как максимум, как минимум — предлагать «родить красивого ребёночка, сыночка, а может — и дочку тоже». Где с обязательствами, где и без. Имея средств и связей достаточно, чтобы прокормить, выучить и рассовать по почётным ведомствам десяток отпрысков, Персиваль не хотел приводить детей в мир, который вот-вот могли смять гусеницы тяжёлых танков. Он обрывал связи, отсылал вчерашних воздыхательниц резко и бескомпромиссно, смотрел холодно на их слёзы, закрывая дверь за собой в последний раз. Его границы пролегали там, где речь шла о будущем. Пусть в прошлом и настоящем немного просветов, но уж там-то, у горизонта, потеряно ещё не всё. Отдать эти перспективы детям, отказавшись от того, чтобы пройти путь самому Персиваль не желал. Одновременно был не в силах совершить что-то радикальное, революционное, способное сделаться фундаментом такому завтрашнему дню, в котором всеобщее перемирие просуществует хоть столетие. Ходил по кругу до тех пор, пока не расстроилась помолвка, пока не закончились воздыхательницы и не осталась лишь работа. Ответ нашёлся по случайности. Ему не нужны были наследники и семейный очаг, не нужно было плечо, чтобы опираться, не нужны были обещания и даже деньги, не нужен был никто, не нужно было ничто. Этот юнец с пустым взглядом не имел прошлого, не хотел будущего. Перемены его отвращали. Для него было только сегодня и сейчас. Напиться, заскочить в постель к первому встречному, подвести губы дамской помадой, демонстративно отказаться от предложенной отцом работы в МАКУСА… Прежде не имевший связи с младшим поколением, Грэйвс был поражён. То, что он так презирал в новобранцах в аврорате, пришлось ему по душе за стенами Вулворт-билдинг. Потерянные, неприкаянные, мнящие себя взрослыми серьёзными людьми — эти пустоголовые молодые маги, поставь их рядом с Персивалем в том же возрасте, сошли бы за семилеток. Их лёгкие души взмывали выше, над неподъёмными мыслями о судьбах магического сообщества и родной страны, в которых, будто бы валуном придавленный, застрял Грэйвс. Час спустя распрощались. Персиваль вернулся к себе, не удосужившись условиться повидаться. После они ни разу не встретились с тем незнакомцем. Колдун не скучал, вовсе не вспоминал, нашёл другого, многих других, думать не думал до тех пор, пока… — Персиваль. На кого Вы сегодня похожи? Только гляньте на себя. — Глазами Криденса Бэрбоуна он смотрел, его губами — улыбался. — Никогда не думал, что буду журить Вас за неподобающий вид, но Вы сами напросились. Юноша вышел из тени. В первый миг Грэйвс подумал, что перед ним кто-то другой, принявший оборотное зелье, но не озаботившийся тем, чтобы копировать поведение двойника. Геллерт Гриндевальд? Кто-то из его шестёрок? Нет. Это был именно он. Именно тот обскур, которого бывший аврор самолично вывез из Нью-Йорка и доставил в Болгарию. Лицо Криденса снова озарилось шарнирной улыбкой. Парень зашагал ближе. Вопреки обыкновению, на нём не было обычного приютского костюма, где-то тесного, а где-то — короткого. Вместо того — дорогая мантия, пошитая на заказ по последней моде, да ладный костюм, который не висел мешком, был скроен точно по фигуре. Герда подарила ему такой? Когда успела? — Где мы? — поинтересовался Персиваль, почувствовав, как сухо во рту. Слова прозвучали хрипом нелепой окраски. — Дома, — отвечал обскур без промедления. — Вы ведь подарили его мне ко Дню рождения, как можно забыть о таком? Сами построили, целый год твердили, что не намерены жить в месте, где хоть камень уложен не Вами, — он надул губы, хотя не был обижен, сразу засмеялся, приблизившись ещё на шаг. Вопреки желанию отступить, Грэйвс остался на месте. Приглядывался, старался усмотреть несоответствия, какие-то странности, кроме тех, что сирота из Второго Салема вдруг стал походить на избалованных выходцев из приличных магических домов волшебной Америки. Он не помнил, как дарил дом. Не только не помнил, но и не знал, когда у мальчишки именины, сколько ему вообще лет. Соответственно, не мог совершить того, что ему приписывали. — Хорошо, — согласился колдун несмотря на наличие доказательств обратного, ведь с собственными галлюцинациями лучше не спорить. — И что мы будем делать дальше? Бэрбоун посмотрел на него столь многозначительным взглядом, на который способна не всякая бродвейская кокетка. Шагнул ещё ближе, мотнул головой так сильно, что причёска не могла остаться в порядке без магического вмешательства. Коротко облизал нижнюю губу, заглянул в глаза, не делая попыток спрятать этот взгляд. Прильнул к волшебнику, как охочая до запоздалого клиента дешёвая шлюха, чьи дети не ели уже три дня. Зашептал на ухо, устроив подбородок на плече мужчины: — Мы пойдём гулять. Позавтракаем в кафе. Найдём Вам свежую газету и мальчика с ваксой. Встретим туристов, будем обсуждать их глупые растерянные лица. Вы купите мне туфли, те чудесные оксфорды, которые мы видели вчера. А потом я отблагодарю Вас. Так, как только я умею. Годы аврорской службы подготовили Персиваля к обороне при столкновении с вооружённым колдуном, с группой вооружённых колдунов, с магическими тварями любых видов и размеров, но не к нахальному юнцу, который уже собрался скользнуть ладонью по груди к ремню его брюк, а если бы объект вожделения удумал отпихнуть и вмазать с правой — обратился бы вихрем тьмы и сделал бы из живого мага мёртвого. — Криденс, — сказал Грэйвс, в интонации прозвучало предупреждение. Мягко толкнув мужчину пятернёй в живот, парень отступил на два шага, снова заулыбавшись. — Вы бы видели своё лицо, Персиваль. Ай-ай, как стыдно, — Бэрбоун потянул к влажным губам кончики пальцев правой руки, цокнул языком, покачал головой, глумясь над Грэйвсом. Браваду свою он закончил ровно в тот момент, когда колдун изготовился оборвать происходящее и отправить распоясавшегося юнца к себе. — Собирайтесь. — На прогулку? — На прогулку. Я не намерен ждать Вас до обеда. Что я буду делать, если мои туфли уведёт какой-нибудь простофиля? Это ведь крах! И виноваты будете только Вы, да-да, Персиваль, не смейте отнекиваться. Буду ждать внизу. Так же внезапно, как появился, Бэрбоун вышел. Дверь хлопнула сильно, но бесшумно. Грэйвс остался наедине с собой. Убрал с лица растрёпанные волосы, нашёл зеркало, присмотрелся к себе. Как был: хмур, сер лицом, с тёмным взглядом человека, уставшего от всего. Действительно, неподобающе. Но это не то, чего нельзя было бы исправить. При спальне обнаружилась ванная — достаточно большая, чтобы разместить в ней на постоянное место жительства пару десятков сирот. В ней — всё для бритья, чистая вода без запаха нью-йоркского водопровода, мыло, масло, мягкие полотенца. В комоде в смежной гардеробной — смена одежды, что-то выбранное по чужому вкусу, с инородным запахом, но не без элементов, которые Персиваль считал необходимыми. Приведя себя в порядок, колдун возвратился в основное помещение. Двуспальная кровать, пара кресел у окна, стол для игры в шахматы, доска, на которой костяные фигуры застыли в ожидании игроков, чьё присутствие оживило бы их и столкнуло в непримиримой битве. Чей-то тёплый халат, брошенный на покрывало. Большой камин. Турецкий ковёр, марокканская лампа, множество подушек, расшитых нитью и стеклом, инжир и гранат на блюде. Дубовые тумбы под насыщенным лаком. Дверь в коридор под отрезом шёлка. Вычурно. Ничего общего с интерьером, который Персиваль допустил бы в своём доме. Он предпочитал простоту и аскетичность казарм богатому убранству фамильных особняков. Камень — дереву. Прямой угол — скруглению. Серый — коричневому. Не его глаза присмотрели эти вещи в магазинах. Не его сердце выбрало их. В то же время, это место нельзя было назвать неуютным. Когда-то мать напутствовала, чтобы дом молодожёнов обставляла молодая супруга её бесхозяйственного отпрыска, ведь иначе обоим коротать век в военном музее или склепе. — Персиваль! Оксфорды прислали мне сову! Вокруг них ошивается какой-то подозрительный тип с до отказа набитым кошельком! Они в опасности, Персиваль! Мы должны поторопиться и спасти их! — подал снизу голос Криденс. Поморщившись на каждое непривычное обращение, Грэйвс вышел в коридор. Межкомнатное пространство тоже не напоминало его брошенный в Штатах особняк. Нисколько. Обитые тканью стены, непрактичный светлый паркет против вульгарного пурпура. В таком месте мог бы жить представитель богемы, типичный бездельник, сорящий деньгами родителей, которому смазливые нимфетки из салона нашептали, что в моде восток, в моде драпировка, в моде оксфорды, в моде не быть необразованным увальнем, как мужланы с засаленными руками из ближайшей пивнушки, и смыслить в шахматных партиях. В таком месте мог бы жить он. Чуть только нога коснулась пола первого этажа, Бэрбоун оказался рядом, чтобы взять волшебника под руку. Возражения тут же запросились на язык, но Грэйвс не стал выворачиваться из хватки обскура. Напомнил себе снова, что приключится, если чуть-чуть не рассчитать силу. — Что, опять скажете, что это неуместно? Уймитесь, Персиваль, никому в мире нет дела до меня и до Вас. — Так уж и никому, — пробормотал мужчина. Не определив местоположение дома, не обнаружив на нём никаких охранных и сигнальных чар, Грэйвс не на шутку озадачился. Как он попал сюда? Почему забыл о переезде? Отчего в подопечном столь разительные перемены? Неужели это то, что поселилось в руке? Доу предупреждал, что возможны последствия. Персиваль думал, что это будет боль, что приступы участятся, но тёмная дрянь первым делом ударила по его рассудку? Или где-то в библиотеке Бэрбоун откопал древний артефакт семьи Кёрн, наславший видения на нынешних обитателей имения? — Вы неисправимый зануда. Вам кто-то говорил об этом? Точно, говорил. Это был я. Не далее, чем вчера, — достаточно правдоподобно спародировав тон наставника, несносный юнец, вселившийся в Бэрбоуна, повёл потерявшегося в догадках Грэйвса к двери. — Вы ещё и лекарство не выпили, да? Держу пари, так оно и есть. Я от Вас не отстану, если вечером Вы не примите двойную дозу. Опытным путём выяснилось, что от заразы обскури зельями не спастись, Доу это подтвердил, сделав упор на мази и растирки, так о каком таком лекарстве болтал мальчишка? Персиваль как раз собирался спросить, но в этот миг перед ними распахнулись двери. В момент колдун был ослеплён. Пришлось прикрыть глаза ладонью, настолько ярким был свет. Разлепив веки, он с удовлетворением заметил, что перчатка оказалась на месте. В отличие от остального мира. — Это ещё что за… — не сдержал удивление за зубами волшебник. — Магический Нью-Йорк во всей декабрьской красе, — возвестил Криденс. Первым, что разглядел Персиваль, был лёд, больше похожий на стекло. Он расстилался от крыльца налево и направо по улицам в обе стороны без конца и края. Ведьмы и колдуны шествовали надо льдом по невидимым мосткам, выстраиваясь ровными колоннами. Это не была обычная хаотичная толпа, скорее парадное шествие. — Идём, — поторапливал воспитанник, утягивая за собой. Грэйвс спустился по ступеням и недоверчиво ступил на незримый настил. Не провалился. Спокойнее при этом не стало, потому что подо льдом обнаружилось нечто невероятное. Второй город упирался в верхний плоскостью бетонных крыш. Безликие здания тянулись стенами без окон вниз на мили, находя основание где-то в глубине, утопающей в дымке, похожей на облака. Почему лишь похожей? Да потому, что цветом она была грязной, серой, будто выходила из фабричных труб. А может марево плавало вокруг крыш, искажаясь в солнечных лучах. На ум пришли термитники — обитаемые столбцы устроенной по чёткому закону природы жизни, но нет — в термитниках были тысячи входов и выходов. Гладкий бетон не был испорчен отверстиями или прорехами, лестницами или балконами. Ощущение было странным, фантасмагорическим, будто бы мага заколдовал некто ещё в доме, а теперь он оказался заключён в реалистичное видение. Если бы не Криденс, которого ничуть не смущал открывающийся вид, Персиваль стал бы перебирать контрпроклятья, чтобы выявить и распутать морок. — Ах, это, — пожал плечами Бэрбоун, — это нижний город. Здесь не принято о нём говорить. — Почему? — бровь поползла вверх. Не главная странность, ведь в МАКУСА тоже было множество подземных уровней, но по уху резануло. — Когда-нибудь я Вам расскажу. В более приватной обстановке. Там, где не услышат, — произнося эти слова, юноша улыбался особенно широко. Господин с не менее широкой улыбкой приветственно кивнул ему. Бэрбоун сказал, — будьте здоровы! — мужчина остался доволен. В этот миг волшебник окончательно удостоверился в том, что рядом с ним Криденс, а не подделка. Тот самый выходец из приюта, который стыдливо прятал от посторонних глаз руки и не говорил лишнего. Этот новый Криденс много болтал, улыбался во весь рот, но он был даже более осторожным и закрытым. «Чёртов мальчишка всегда будет самим собой», — успокаивал экс-аврора внутренний голос. И верно — Бэрбоуна можно переодеть, подстричь, обучить манерам, развязать язык, но его суть не переменится. Слишком давно прошло его детство. Вокруг был совсем не тот Нью-Йорк, какой Грэйвс помнил. Ни грязи, ни сажи, ни нищеты, ни конского дерьма, ни тощих дворняг, ни защитных барьеров, прячущих от не-магов то одно, то другое. Странное дело, но ничего напоминающего о том, что не одарённые магическим даром соседи вообще когда-либо жили в городе. Изменилась архитектура — вся прогрессивность бетона была вытеснена вниз, этажность зданий не превышала число пять, крыши обзавелись черепичными шпилями с флюгерами, крылечками и эркерами. В похожей манере оформлялись магические деревни в Британии. Возвращаясь с войны, Персиваль заезжал в такую, чтобы привезти будущей жене шляпку с поющим чучелом канарейки — сущая безвкусица, но она была в восторге. Изменились и люди. Смурные ньюйоркцы, редко доброжелательные к простому прохожему, лучились радостью и счастьем. Двинувшийся казначей Конгресса раздал по горсти драготов каждому, не иначе. — Оксфорды! Мои дорогие оксфорды! — достигнув цели, юноша снова ожил, встрепенулся, выпустил руку Персиваля и побежал к витрине. Прилип ладонями к стеклу. — Скорее! Пока никто нас не опередил! Грэйвс не торопился в магазин. У него появилось время, чтобы оглядеться. Он пытался выхватить из рядов горожан кого-то знакомого. Бывшего сослуживца или хотя бы клерка из канцелярии, чью-то супругу или ребёнка, лавочника, доставляющего заказ, или раздатчика газет, хотя бы прощелыгу-Мастерса или кого-то из его подручных, воротилу из камер аврората или загулявшегося щипача из порта. Но нет, никого. Ни единой знакомой вывески. Ни одного известного названия улицы. И, что самое интересное, никаких авроров. Как правило, патрульные в гражданском шныряли по районам, высматривая нарушения порядка: магические дуэли подшофе, попытки колдовать посреди улиц в присутствии не-магов, кражи у прохожих или из магазинчиков. Их выдавали выправка, слишком пристальные взгляды по сторонам, ещё не отмершая после курсов подготовки привычка истуканом торчать то у одного угла, то у другого. Однако в этом городе-со-старой-открытки стражей порядка не было видно вовсе. Район не покрывала сеть отслеживающих заклинаний — небо было голубым, чистым. План-перехват не вводился. Никакого общего сбора в такой час быть не могло. Так в чём же дело? — Гражданин? — спросил некто, подошедший со спины, небрежно шарахнув Грэйвса по плечу своей лапищей. Лишь наработанная выдержка не позволила вытащить палочку. Лёд под ногами потемнел от необъятной тени громилы, отражения высмотреть не получилось. — Что Вам? — Персиваль собрался обернуться и возмутиться, но пересёкся взглядами с Криденсом. Тот не выглядел испуганным или нервным, вместо того еле заметно покачал головой. — У Вас всё хорошо, гражданин. Фраза была произнесена тем же тоном, каким судьи в здании Конгресса оглашали приговоры. Сам Грэйвс оглашал, его голосовые связки знали, как достичь такого эффекта. Покосившись на массивную ладонь, на указательном пальце он увидел кольцо-печатку с выгравированным символом Даров смерти. Неизвестный амбал, кем бы он ни был, явно смельчак или безумец: никто в здравом уме и с присутствием доли инстинкта самосохранения не сунулся бы из дома, чтобы покрасоваться такой безделушкой. Сторонников Гриндевальда выслеживали, предавали суду, казнили с тем или без того. Присоединиться к ним хотелось только самым ярым фанатикам, которые с неистовостью, достойной полоумных последователей Мэри Лу Бэрбоун, были верны не Господу Богу, не Госпоже Президенту, но своему Освободителю. Волшебник быстро выбросил из головы необычный аксессуар. Пускай с этим типом и его политическими убеждениями разбираются власти. Захотел возразить. Его ничто не беспокоило: он был сыт, здоров, вменяем, у него не изымали палочку, при нём остался подопечный, который, кажется, цвёл и пах на новом месте. Но, в то же время, колдун не мог припомнить, как очутился в этой идиллии. Тревога тлела в нём, готовясь разгореться пламенем. — У нас всё хорошо, — подтвердил Криденс без малейшей обеспокоенности, подскочив ближе. После юноша посмотрел в глаза мужчине из-под полуопущенных ресниц, посмотрел пристально, не отпуская… и приник губами к его губам. «Дай то, что ему нужно», — прозвучало в голове голосом Геллерта Гриндевальда вместо протеста. Собственный голос добавил: «Он знает, что делает. Всегда знает, даже если тебе не нравится это признавать». Иначе и быть не могло. У Персиваля не возникло ни малейших сомнений в том, что Бэрбоун действовал не по принуждению. Отличить формальный поцелуй от страстного смог бы любой, кто не вчера вышел из стен монастыря, а вырос и возмужал в Нью-Йорке. Наверное, именно поэтому маг не отстранил новоявленного кандидата в любовники, стоило тому прикрыть глаза. Лишь неведомым силам известно, тренировался Криденс между молитвами в поцелуях со статуей Девы Марии или со своими сёстрами, но он не робел и не каменел, проявляя более чем достаточно инициативы для своих лет. Только вот Грэйвс был не способен оценить обнаружившиеся в воспитаннике умения по достоинству. Его и прежде никогда не охватывала эйфория, описываемая поэтами, а уж в сложившихся обстоятельствах он думал не об удовольствии, а о грозно нависающем силуэте позади себя. Это и есть местные власти? Так их отваживают?.. Стальная хватка на плече ослабла, затем и пропала. Скосив взгляд, Персиваль приметил удаляющуюся тень. Только после этого сухие губы, отчего-то имевшие привкус железа, перестали целовать его. — Всё хорошо, — ещё раз негромко сказал Бэрбоун, как наверняка раньше твердил вбитые в голову матерью псалмы. Был бледен. Не вспомнил про желанные туфли. Голос не дрогнул. Вопросы нуждались в ответах, и Грэйвс вознамерился получить все, но в обскуре нашёлся ещё и дар читать мысли. — Посмотрите! — тут же всполошился парень, указав на что-то в небе. Персиваль резко оглянулся, в шее хрустнуло что-то, глаза ослепли, встретив солнце в зените или что-то высокое настолько, чтобы едва не доставать до него. Оказался во тьме и проснулся. 

***

За завтраком оба молчали. После пьяной ночи у Грэйвса трещала голова. Сон вспоминался обрывками, хотя раньше видения исчезали с восходом без следа. Рука ныла, словно накануне её прищемило массивной складской дверью. Не та нестерпимая резь, что бывает при переломах, лишь надоедливое чувство нездоровья. Чернота покрывала ту же площадь кожи. После пробуждения колдун первым делом осмотрел в зеркале посеребрённые виски и лоб, на котором стали глубже морщины. Нет, ничего. Никаких подозрительных нитевидных затемнений или характерных вздутий. Обрывки обскури не забрались в мозг. Дело в чём-то другом. Криденс сосредоточенно жевал свой обжаренный хлеб, уж у него-то проблем с аппетитом не наблюдалось. Молчал, в отличие от болтуна из сна. Раздражало. Какая глупость. Нельзя за одну ночь отвыкнуть от человека полностью, заменив его образ вымышленным… если только сознание само не захотело обмануться. Уже не раз за утро бывший директор Департамента магического правопорядка думал о том, что несуществующий Криденс, как ни парадоксально, более жизнеспособен. Внешне открытый и контактный, не настолько отталкивающе сконцентрированный на своём внутреннем мире и глубинных переживаниях. Способный, чёрт возьми, беседу поддержать. Реагирующий на слова явно. Сговорчивый. Понятный. Полезный. Да, между этими молодыми людьми была бездна различий, но, по крайней мере, не настолько широкая, чтобы не вышло перекинуть Бэрбоуна на другую сторону, придав ему соответствующее ускорение. В ученические годы Персиваль не раз замечал за собой, что с особо сложными задачками профессоров нужно переспать. Ночью поверхностное не отвлекало, мыслительный ресурс не расточался на пустое. Поистине магическим образом ответ приходил на ум, стоило проснуться поутру. Могло ли произойти нечто подобное? Потому и вернулись сны, которые забрала старуха-негритянка? Если не успеваешь закончить отчёт — придумай оправдание. Если нужна причина не явиться на совещание — найди предлог. Если не удалось выдрессировать обскури в срок — покажи, что не ты тому виной, а натура твоего воспитанника. Это он зазнавшийся капризный выходец из трущоб, возомнивший себя царьком, чуть только с него грязь отскребли. Это ему нет дела до учёбы, ведь вокруг незнакомый мир, куда так хотелось попасть полуголодными годами в сиротской ночлежке. Это с ним невозможно заниматься, он взбалмошный, неусидчивый, не вникающий в полезную информацию негодник. Сущее бедствие в прямом и переносном смысле. Достаточно ли жирный червяк, чтобы на него клюнули? Основание для отсрочки? Вполне. Пока не знакомые с Криденсом соратники Гриндевальда будут гадать, что он за человек вообще, Персиваль получит ещё несколько недель. Есть ли в них прок? Вот уж вопрос посложнее… — Мы занимались твоим контролем над обскури, — сказал Грэйвс, перестав сверлить взглядом яичный желток, — и совсем позабыли о другом. Ты больше не в приюте салемцев. И всю свою жизнь ты не будешь жить здесь, со мной. Думаю, пора поработать над тем, как ты общаешься и держишься в обществе. — В обществе, сэр? — глаза Криденса стали размером с блюдца. Он смотрел на попечителя взглядом, каким таращился бы котёнок на вампуса, очутившись с тем в одной клетке. Бросил вилку. Притянул к груди кулаки. Показался жалким. — Именно, — подтверждал его худшие опасения маг. — Я никого не буду приглашать сюда, но это может сделать фрау Кёрн. Персиваль благоразумно умолчал о Гриндевальде. В газетах затишье, журналисты не трубили о казни, словно за печать имени GG вдруг ввели неподъёмные пошлины. Что угодно могло произойти. Кого угодно европейский бунтарь мог подослать с проверкой. Случись так, Криденс должен был сказать нужные слова и повести себя благоразумно, а не… Волшебник покачал головой, сокрушённо вздохнув, когда скрипнули ножки стула. Носитель обскури безуспешно попытался попятиться. — У тебя ведь уже есть друг. В дальнейшей жизни понадобятся и другие. Или те, кто не станут врагами. Побоятся ли, станут ли уважать — дело за тобой. Пожалуй, объяви волшебник воспитаннику о предстоящем через час выпускном экзамене по трансфигурации — тот не был бы так перепуган, хотя и не мог применить ни одного заклинания первого курса. — Сэр, — промямлил юнец, — я не думаю, что это правильно, сэр. — Правильно, — отрезал колдун. — Ты, как вижу, уже сыт. Сейчас мы пойдём к тебе и выберем подобающую одежду. После я расскажу тебе, как следует говорить с волшебниками. Ты выслушаешь и повторишь. Это будет дополнительное занятие. Ежедневное. — А если… у меня не получится? — Тогда ты будешь повторять, пока не преуспеешь. Комната Криденса не изменилась с того дня, когда Грэйвс восстановил её буквально по кирпичику. Та же скудная обстановка, полутьма даже в утренний час. Несмотря на все претензии Персиваля к Герде Кёрн, ведьма имела неплохой вкус в одежде. Подаренный ею костюм с серебристой оторочкой не снят с плеча подросшего сына и не преобразован магией. Это была новая вещь, сотворённая с любовью умелыми руками. Зачарованная вышивка то выныривала на поверхность лацканов, то пряталась между нитями костюмного полотна. Пока одевался, Криденс заглядывался на живые узоры. Грэйвс следил за ним, поторапливая и поправляя, когда в том была нужда. Тело Бэрбоуна осталось прежним. Нет, парень отъелся и перестал быть похож на обтянутую кожей мумию из анатомического музея, но остался таким, как все люди. Кисти рук и участок подле шеи темнее бледности остальной кожи, плечи дугой, позвонки драконьим гребнем, полосы шрамов здесь и там. Недавно он преступил грань и практически стал чудовищем, но из запределья вернулся без отметин, которыми теперь щеголял его попечитель. Досадное обстоятельство. Приютская мать точно не всегда была не права, наказывая приёмыша. Он одевался так долго, что Грэйвс от скуки отгадал, откуда взялась каждая из отметин на белой спине. Эта — от ремня, та — от пряжки, под ней — что-то потяжелее, подсвечник или деревянная книжная подставка, а скошенный рубец на плече — вряд ли дело рук Мэри Лу, скорее воспоминание об обычной части детства Криденса, где он с сиротской шайкой шатался по подворотням и не сумел пролезть в дыру в заборе без травм. — Я готов, — отчитался юноша, дёргая поочерёдно рукава. Подобная ложь давалась ему проще простого. И это был главный их козырь. — Прекрасно, — кивнул маг. — Пройдись. Выполнив запрошенное, носитель обскури застрял у кровати, ожидая дальнейших распоряжений. Походку исправлять не требовалось. Она вписывалась в нужный образ. А вот кислая мина на лице — нет. — Пора вспомнить, что ты всю жизнь мечтал присоединиться к магическому миру. Чудо свершилось. Нацепи-ка радость на свою физиономию. Лицо Криденса скривилось, как у ребёнка, проглотившего кислое зелье, подсунутое в ложке под видом сахарного сиропа. Такую «радость» мог бы продемонстрировать разве что смертник, которому в последний миг сменили способ казни, не отменив приговор. — Попробуй ещё. Я скажу, когда будет правдоподобно. Вторая попытка оказалась не лучше. На Персиваля смотрел пёс, которого не побили палками, а лишь разок хорошенько пнули ногой во впалый бок. Рассудив, что дело долгое, Грэйвс заклинанием позвал в руки газету. На первой полосе с грозными рожами бастовали некие маги. Потрясали кулаками, сжимающими палочки, безмолвно горланили. Экс-аврор прошептал заклинание, и непонятные буквы в заголовке сложились в знакомые английские слова: «Нам лгут? Магглы готовятся к войне!». Провокационно настолько, чтобы тираж размели в считанные часы. Настолько, чтобы дальше не читать. — Не отлынивай, — волшебник исподлобья взглянул на пытающегося выдавить из себя парочку капель радости мальчишку. Тот скорчил следующую гримасу — в самый раз для звезды цирка уродцев с парализованным в раннем детстве лицом. — А пока пытаешься — слушай. Я расскажу тебе о тех, кого ты встретишь. Близкие сторонники Геллерта Гриндевальда — люди публичные, имеющие чины и звания. Ребят вроде тебя они раскусывают пополам, не утруждаясь посильнее щёлкнуть зубами. Многие из них — знатоки тёмных магических искусств. Не бери их подарки. Следи за тем, чтобы они не сунули ничего тебе в карман, чтобы не прикололи булавку или иглу. Ничего не ешь и не пей из их рук. Не стой рядом с ними дольше нескольких минут. Иначе мы с тобой проведём немало вечеров, отводя от тебя проклятья и вправляя на место мозги… или же господ домовикам придётся отскребать от стен, что тоже нежелательно. Даже без этих фокусов к трону Гриндевальда подошли близко хитрецы, льстецы и лжецы. Путь их лежал по трупам. Через тебя они переступят, не поморщившись и не пустив ни слезинки по твоему горькому приютскому прошлому. Ты, в свою очередь, ничего не должен им. Не отвечай, если тебе не нравится или не понятен вопрос. Не позволяй им обращаться к себе на «ты» или по имени. Не тушуйся, не молчи, не пытайся спрятаться за портьерой или сбежать. И, что главное, ничего не рассказывай об обскури. Оно тебе поможет, я уверен. Мои попытки влезть к тебе в голову напрямую не увенчались успехом, а те, с кем тебе предстоит беседовать, и близко не так сильны в легилименции. Монолог наставника не пошёл на пользу делу, Бэрбоун заслушался, забыл кривляться, бросил потуги сойти за деревенского дурачка, у которого в черепушке только ромашки, небо и солнышко. Продолжил, надолго встретившись с магом взглядами. Персиваль шёл через себя, добывая информацию на званых ужинах в Софии, и не хотел, чтобы слова не пригодились подопечному. — Я не зря напомнил тебе про старую мечту, Криденс. Волшебники, которых ты встретишь, ожидают увидеть тебя таким. Счастливым, наивным, ничего не понимающим в том мире, где очутился. Потерянным. Бессильным. Прохожий не ждёт от слизняка под ногой, что тот оттяпает ему половину туловища. Поддерживай в них эту иллюзию — и будешь в безопасности. Последние слова носитель обскури понял наилучшим образом. Эта простая истина была знакома ему на собственной шкуре. Строить из себя ветошь Бэрбоун научился в Обществе противодействия магии Второго Салема. Оставалось лишь стать позитивно настроенной ветошью. Грэйвс взял свою методику с другого примера из прошлого воспитанника: Мэри Лу. Действуя пусть и не самыми педагогичными, но эффективными методами эта достопочтенная в определённых кругах мадам дала мальчишке желаемое воспитание. Он полагал себя необучаемым, глупым, недалёким, но в действительности поддавался воздействию. Только вот вряд ли подобное напоминание ободрило бы парнишку. В его памяти возникли бы розги и ремни, голодные вечера с листовками под фонарём, публичные унижения. Персиваль был выше этого. Вместо кнута он решил использовать пряник. — В тебе есть сила обскури. Ты можешь уничтожить любого из них. Всех, если пожелаешь. Они не знают об этом, но уже боятся тебя. И чем дольше ты оставишь в тайне свою сущность, тем слабее будет их защита. Они не сумеют подготовиться к удару. Поэтому не говори о лишнем. Будешь строить ложь вокруг правды, и никто не усомнится в твоих словах. — Мистер Грэйвс? — позвал юноша после пространного молчания. — Что? — У меня… лицо болит, — виновато шмыгнув носом, он поник, и Грэйвсу пришлось сделать перерыв на чай.

***

Стопка газет, собранных Эрихом и привезённых узникам провинции при последнем визите, стала тоньше. Ночи и дни сменялись, сливаясь в череду занятий и пауз между ними. Странные сны не приходили. По ним хотелось скучать. — Неверно, — Персиваль дочитал некролог и посмотрел на Криденса. Тот вновь застыл в глупой позе, как пойманный неопытный воришка от окрика подоспевших патрульных авроров. — Я… я сделал что-то неправильно? — промямлил юноша, уронив голову, опустив плечи. Размяк оставленным на солнце студнем. — Выпрямись, — командовал Грэйвс. — Спину — ровно. Подбородок — выше. Подберись. Держи осанку. Слыша наказы, Бэрбоун исполнял. Старался. Делал ошибки, но не сдавался до тех пор, пока запрещали. Пожалуй, это и не давало его наставнику зачаровать метёлку легонько охаживать обучающегося промеж лопаток раз в пять минут. Персиваль понимал, что мальчишку никак не переучить за неделю-другую, но его можно было принудить поступать сообразно минимальным приличиям, как собаку учат не класть морду на стол, выпрашивая еду, и не облаивать дорогих гостей. У Бэрбоуна были все задатки неплохого актёра. Осталось заставить его вызубрить партию и отрепетировать до безупречности. В отличие от Гриндевальда, Криденсу не требовалось играть кого-то другого, лишь себя самого. От него ожидали поведения безродного голодранца, угодившего из грязи в князи. Чтобы пустить пыль в глаза хватит следования этим заблуждениям. Пусть видят в нём восхищённого простофилю, который только и может глазеть по сторонам и подставлять под лапшу уши. Того, кто ошибается и заблуждается. Полуправду. По указанию Криденс отволок ноги к двери, едва не споткнувшись об край ковра. Остановился. Насупился. — Мы не знакомы. Представься, — объяснил правила игры экс-аврор. Носитель обскури замялся, поджал губы, взглядом пробежал от левого угла к правому. Посмотрел на отгородившегося газетой колдуна. — Но Вы не хотите знакомиться со мной. И говорить не хотите. Его всегда интересовали несущественные глупости. Качество неплохое, но не тогда, когда встаёт баррикадой на пути. — Никто не хочет знакомиться с тобой и вести задушевные беседы. При этом все будут. Почему? Потому что так угодно Геллерту Гриндевальду. В старые времена европейские господа снимали головы слугам, если те не удостоверились заблаговременно узнать кличку господского любимого пса. Наряженный в дорогой костюм, Криденс мог сойти за сынка провинциалов, отправленного в большой город после магической школы, но не представляющего, как там жизнь заведена. Его выдавала лишь действительно звериная злоба щенка, выращенного без матери в крохотной холодной будке, которого новые хозяева поманили костью, но съесть её не дали. Слова наставника обидели его до глубины души. Тень носителя обскури потемнела. — Меня зовут Криденс Бэрбоун, сэр. Большая честь познакомиться с Вами, — процедил он сквозь зубы, буравя мага немигающим взглядом. Пока — не белым. Значит, можно было продолжать. — Хорошо. По меркам ночлежки для беспризорников. Может, сразу упадёшь на колени и начнёшь вылизывать ботинки? — Нет, сэр. — Тогда представься так, как подобает тому, кто по прихоти практически разнёс Нью-Йорк. Выйди из комнаты. Зайди и повтори. Без свидетелей юнец дал себе волю. Шагов не послышалось, он обратился магическим облаком, повитал по коридору, свалив на пол картины и пустой цветочный горшок, вновь материализовался у порога, открыл дверь. — Меня зовут Криденс Бэрбоун, — проговорил юноша опять и смолк. Дыхание его стало глубже, крылья носа поднимались заметно. Ближе. Теплее. — Зачем ты пришёл, Криденс Бэрбоун? — Чтобы познакомиться с Вами. — И что же это тебе даст? Очутившись в очередном логическом тупике, обскур прикусил нижнюю губу. — Выйди из комнаты. Подумай. Зайди и повтори. Маг переключился на следующую колонку и нахмурился. В последний путь натянутым недобрым словом провожали главу местного аврората. С колдографии читателя буравил взглядом фольклорный персонаж: безбородый лысый дед, худющий, горбатый, с огромными мокрыми глазами и ушами-лопухами, которые точно видели и слышали каждый угол, каждого волшебника не только своего ведомства, но и всей Болгарии. Лет ему точно было глубоко за полторы сотни. Об этом человеке писали, как о «достойном блюстителе закона и порядка», умалчивая о его личных качествах, не упоминая семью. Конечно, ни у одного настоящего аврора семьи быть не могло в принципе. Ни одна женщина не потерпела бы другую, а другая всегда была рядом и звалась Службой. А личное… среди коллег Грэйвса немногим пели дефирамбы. Персиваль подумал, что господин Желязко Янков ушёл из жизни очень не вовремя. В Софии неспокойно, сторонники и противники Гриндевальда устроили открытую стычку на минувшей неделе, бастует производство волшебных палочек — мастер заявил, что не желает изготавливать оружие, коим вскоре станет вся магия. Общество кипело котлом с варевом из языков саламандры и драконьих жил. На место начальника аврората будут претендовать многие. Уж один-то или двое явно будут верить в идиллические миры, построенные больным воображением европейского бунтаря. Если кресло займёт он, клетка захлопнется. Ничья крепкая рука не придушит бунт на корню. Без присмотра и контроля котёл взорвётся. — Меня зовут Криденс Бэрбоун, — последовало за скрипом двери. Над Болгарией стягивались грозовые тучи. Что-то подсказывало Грэйвсу, что его воспитаннику предстоит быть сердцем зачинающейся бури.

***

Брошенная подушка угодила Персивалю в голову. Он только и смог, что сморгнуть, не понимая, почему не остановил предмет обихода ещё в полёте, вернув отправителю. — Попал! — возликовал Криденс, и следом полетела вторая подушка. С ней маг справиться успел. Каким-то образом парень изобразил огорчение, не переставая улыбаться. — Так не честно. Без рубашки в одних лишь пижамных штанах ему было зябко. По-турецки подобрав ноги, Бэрбоун держал в одной руке тарелку винограда. В этом зрелище не было бы ничего необычного, если бы юнец восседал на кровати или на кресле, но он находился на вершине самого крупного контейнера в амбаре. — Что ты там делаешь? — озвучил мысль Персиваль. — Жду, — носитель обскури отправил в рот виноградину. — Чего? — Утра, — пожал плечами парень. — Подождите со мной. У разумных людей и ночные бредовые видения вполне разумны. Чем ещё себя занять волшебник не знал. Остался. После прогулки по проспекту-с-открытки они виделись всего раз, и тот сон был полностью бесполезным. Долго двое торчали в спальне, бывший аврор у шахматной доски вспоминал молодость, обскур напротив ловил пальцами кисти портьеры и щекотал себе нос, сам смеялся, перегибаясь через столик так, чтобы дотянуться до губ губами. Из всего сна не запомнилось ни единого слова, только эта вялотекущая идиллия пресытившийся всем на свете, кроме друг друга, пары. И вот — воспалённый разум подбросил новую порцию бреда, на этот раз — менее уютного и умиротворяющего. Под потолком амбара копошились летучие мыши. Перелетали с балки на балку, время от времени сцеплялись между собой, ловили крупных мотыльков. Лишь только они стихли, парень на контейнерах возвестил о приближении рассвета. А ведь ещё минутой ранее казалось, что ночь продлится вечно. — Не всё в мире происходит так, как Вы задумали, — подметил обскур в ответ на вопрос о том, что в этом месте творится со временем. С деревянных ящиков тёмная сущность Криденса спустилась естественным для себя способом — ссыпалась, как песок из разбитых колб старинных часов. Опустевшая тарелка осталась на вершине пирамиды из ящиков, где хранились загадочные машины для Геллерта Гриндевальда. — Посмотрите. Криденс взял руку Персиваля, использовал её как указатель. И Грэйвс увидел то, что ему хотели показать. Как раз там, куда вечно с отсутствующим видом смотрел другой Бэрбоун, высилась башня до самого неба. Она светилась в рассветных лучах, словно обшитая по фасаду золотом. Именно отблеск от её наружных стен ослепил бывшего аврора недавно, никакое не солнце. По замыслу архитектора, подобное монументальное сооружение должно было восхищать, как новое чудо света, но мужчина ощутил беспокойство. Вопреки ожиданиям, за окном амбара были не болгарские холмы, а тот самый Нью-Йорк с преисполненной инфантилизма праздничной карточки, в котором от города прежнего одно название. И даже в этом мирке победившей революции наивных романтиков золотая башня выглядела инородной, неуместной, лишней. Все домишки вокруг, заметно более низкие в сравнении с нью-йоркской застройкой, рядом с высоткой казались игрушечными. Да и не строят такие башни в городах, это и не многоэтажка вовсе, а какой-то исковерканный замок из фантазии сопляка, начитавшегося средневековых легенд. Никаким золотым пластинам не под силу замаскировать мрачность и холодность подобных зданий. — У нас должно быть всё хорошо, — завёл старую пластинку Криденс. Дышал попечителю куда-то за ухо. — Иначе мы окажемся там. — Он поймал себя на неправильном построении фразы, наморщил нос. — Нет. Вы или я. Не мы. — Что в этом плохого? В своей прошлой жизни работой Персиваля было задавать вопросы и находить ответы. Для людей его звания точно существовал отдельный христианский Ад, где снова и снова нужно ходить старыми кругами, где ничто не ясно изначально и малейшие крохи информации необходимо наскребать самому. Это место походило на такой Ад. — Я думаю, что после мы уже не увидимся, — грусть в голосе Бэрбоуна донесла смысл лучше слов. — Поэтому у нас должно быть всё хорошо. Вспомнилась рука незнакомца-великана на плече, которая могла бы вбить Грэйвса в землю, несмотря на то, что он не был человеком тщедушным. Маг отвёл взгляд от башни, обернулся через правое плечо, пока на левом устраивал голову Криденс, ластясь, вздыхая томно. Сзади были деревянные ворота амбара. За ними — тишина. Улицы Нью-Йорка-с-открытки спали крепким сном. Не спал тот, кто следил за всеобщим счастьем. Громадной тенью на створках амбарных ворот напоминал о своём существовании, одновременно находясь и там, и у дверей квартир в комичных и нелепых приплюснутых домишках, и у магазинчиков, и даже у ворот бесконечной высоты башни из чистого золота. В его присутствии не было сомнений. — У нас ведь всё хорошо? — не унимался Бэрбоун. Юнец ждал однозначного и мгновенного ответа, но Персиваль заколебался. В тот же момент он ощутил взгляд, от которого оцепенели руки и ноги. Взгляд проник сквозь деревянные доски, сквозь мальчишку-обскура, сквозь темноту. Так входят в глазницу тонкие свёрла. Так проедают в мышцах лазы плотоядные личинки. Так настигает неотвратимое наказание. Рука Следящего поднялась, чтобы постучать, и амбар вздрогнул. Ставни захлопнулись, спрятав сказочный ненастоящий городок, а может он весь рухнул, когда зашаталась земная твердь. Свет перестал проникать внутрь амбара. В черноте утонули контейнеры, скрылись очертания тел. — Не дайте ему, — взмолился Бэрбоун, мигом растерявший всю спесь и игривость настроя. Как пятилетний малыш, в дом которого ворвались грабители, чтобы убить отца, изнасиловать мать и сестёр, украсть всё и бросить его умирать одного на улицах, задрожал, задохнулся, едва не рыдая. — Не позвольте ему! Помешайте ему! Иначе.! Иначе.! Как любой хороший аврор, Грэйвс не был склонен впадать в коллективную панику, заражаясь чужим ужасом. Это уже спасало ему жизнь, но не в этот раз. Ему не хотелось, чтобы некто снаружи проник в помещение, но не из-за того, что при нём не было палочки. Какой-то первобытный инстинкт, доставшийся магу в наследство от далёких предков, говорил ему: с этим лучше не связываться, что бы не произошло. То же предчувствие гонит в норы кроликов, завидевших вдалеке лисицу. Оно ведёт в дупла белок, когда в небе показывается сова. Сопротивление бесполезно. И это понимал не только Грэйвс, но и Криденс, в котором жило обскури, разгромившее добрую четверть Нью-Йорка. Тёмная тварь не взяла носителя под контроль, не кинулась на явившуюся извне угрозу. Даже для неё оно было чересчур чудовищно. Прежде чем кольцо-печатка с изображением символа Даров смерти ударилась в ворота, Персиваль произнёс: — У нас всё хорошо.

***

Он пришёл в себя на полу, стукнувшись затылком об ножку письменного стола. Забывшись, опёрся на повреждённую руку, прошипел проклятия себе под нос, неловко поднялся. Прополоскал рот водой из графина, сплюнув в стакан. Стащил перчатку, выставил полупустые склянки колдомедика Доу, перед процедурами пошёл умываться и бриться. Лицо в зеркале преображалось с каждым движением, будто лезвие вместе со щетиной соскребало старую кожу. В ушах стоял монотонный шум. Казалось, что кто-то есть рядом. Не двое, не трое, больше. Эти люди бубнили о чём-то своём, стараясь не повышать голос, поэтому волшебник не мог разобрать ни слова. Замерев с бритвой в здоровой руке, Персиваль взглянул на травмированную кисть. Поднял её к глазам, к уху. Прислушался. Стало громче, как если бы все невидимые заговорщики сидели под кожей и болтали, болтали, болтали… Уже ставший привычным зуд многократно усилился. Неужели полезло выше? Прогрессирует? Отравляет тело? Убивает? Внизу что-то тяжёлое — вероятно, книжный стеллаж — шарахнулось об пол. Экс-аврор мгновенно повернул голову на звук, но дальнейшего погрома не последовало. Криденс чудит, ничего нового. Мужчина решил закончить с водными процедурами, на что понадобилась бы пара минут, а затем идти разбираться, но прилип взглядом к лезвию. По неведомой причине оно очутилось у запястья, по которому тянулись корнями ядовитого растения отметины обскури. В месте соприкосновения металла с кожей проступила кровь, всего пара крошечных капель. «Так и сходят с ума», — подумал Грэйвс, убрав бритву обратно к лицу. Остаток утра бывший аврор провёл с мыслью о том, что он теперь совсем себе не хозяин, ведь не удалось точно установить, впервые ли лезвие жило своей жизнью, а минуты выпадали из памяти. Перед обработкой заражённого участка мазями Персиваль взял пустую тетрадь, поставил на полях дату и записал происшествие во всех подробностях. Знал, что это ещё пригодится. Что бы не застряло в кисти его руки, от этого нужно было избавиться. После инцидента оно заставляло мага делать странные вещи. Как порой случалось с Криденсом, Грэйвс пытался навредить себе вопреки всякому здравому смыслу. Быть куклой-марионеткой ему ничуть не хотелось. Кое-как заставив себя проглотить единственный кусок омлета, он решил ещё раз наведаться к Доу, как только воспитанник добьётся стойких успехов и можно будет дать ему передышку. Поднялись в спальню на втором этаже. По пути вернули на место опрокинутый книжный шкаф. Мальчишка трижды извинился, но по его не слишком-то виноватому виду можно было понять: это не было случайностью. Снова подглядывал? Нарочно шумел, чтобы отвлечь? Спас, выходит? Уже никак не узнать. Занятия проходили как обычно. Формальное приветствие, негодование наставника, хлопок затворяющейся двери, повторение цикла. Прогресс был минимален, но был. Исполнитель роли, случалось, забывал улыбаться или начинал раболепствовать со своим извечным «сэр». Опять становился запинающимся через слово салемским голодранцем. А бывало и наоборот: лицо его расслаблялось, мимика переставала быть гротескной, слова звучали мягче. Не тот весёлый и непосредственный дурень из сна, но уже его очертания. — Меня зовут Криденс Бэрбоун, — проговорил парень в двухсотый, должно быть, раз, стараясь выглядеть основательно. Слова, выдохнутые полными расправленными лёгкими, не звучали настолько по-детски. Попечитель выходца из приюта с проблемами с социализацией был вынужден признать, что всё не катастрофически плохо. Можно попробовать сделать шаг на ступень выше. Он протянул руку, свернув газету. — Персиваль Грэйвс, — рукопожатие оказалось достаточно крепким. — Скажи мне, Криденс Бэрбоун, что ты здесь забыл? — Сэр?.. — опешил юнец, разрушив всё положительное впечатление. — Отвечать вопросом на вопрос — дурное воспитание, молодой человек, — его собеседник был непреклонен. Обскур призадумался. Лицо его напряглось, брови сдвинулись. Экс-аврор не торопил. Ему лучше бы продумать всё сейчас, а не столкнувшись с реальным незнакомцем под присмотром Гриндевальда. — Мне нужны полезные знакомства. Уголок губ дрогнул, выдав удовлетворение. Персиваль отложил газету. Ответ был неожиданным, но крайне занятным. Криденс не сам выдумал эти слова, он снял их с языка кого-то из своего окружения. Вряд ли Герды, к ней он не желал прислушиваться, скорее — Эриха. Бесхребетный тепличный школяр не был тем, кого Грэйвс мог бы навязать в примеры ученику в обычной ситуации. Но текущая была необычной. — Вот как. И чем же я могу быть тебе полезен? — Вы можете научить меня. — Научить? Чему же? В этот раз пауза была дольше. Выбор был огромным. Как найти своё место в волшебном мире? Как стать богатым? Как превзойти всех? Как получить свободу?.. — Как убивать, — выпалил наконец Бэрбоун. О, Персиваль был готов поклясться всеми прямыми и побочными потомками Мерлина в том, что Геллерту Гриндевальду понравились бы эти слова. Его армии — уже вряд ли. Понравились ли они самому Грэйвсу? Пожалуй. — Я слышал, что ты и без меня умеешь, — вызывающе вздёрнул подбородок он. — Могу, — сказал Криденс, — но не умею. Мальчишка опять показался из-за тысяч своих масок. Вот он, настоящий Бэрбоун. Тот, от кого следовало держаться на почтенном расстоянии. Тот, кто мог запросто прикончить из мести, зависти, обычной детской обиды. Тот, кто отнюдь не безобидный мямля и законченный трус. Не слизняк, от которого не ждут нападения. Не хозяйская ручная псина. Монстры имели свойство прятаться в зловещих местах: сырых подвалах и мрачных канализационных тоннелях, лесных чащобах и глубоких пещерах, извилистых норах и заброшенных домах, чьими хозяевами когда-то пообедали. Криденс был логовом монстра. Отличным, надо сказать. Как пряничный домик ведьмы из старой сказки не-магов, на первый взгляд он не вызывал страха. Это ведь просто парнишка, каких тысячи, не самый крупный, с лицом, не перекошенном злобой и не оплывшим от алкоголя. Такого легко побить или даже убить. Казалось бы. — Я не причиню Вам вреда, — точным ударом молотка Бэрбоун забил последний гвоздь в каркас своей идеальной маскировки. Смотрите, мол, я тот, кому под силу разобрать Вас по косточкам, мистер, но в знак расположения я проявлю милость и не стану. В обмен на услугу. А теперь попробуйте придумать, отчего я так опасен для Вас. Вспомните, в чём слабы. И больше не забывайте. — Мы ведь можем быть друг другу полезны. Сэр. — Молодец, — искренне похвалил Персиваль. Такими разговорами не следовало злоупотреблять, но в нужный момент фраза-гвоздь могла и добить оппонента. Будет время, чтобы объяснить, перед кем стелиться поляной молодой травы, а кому бросать в ноги камни. Пока же отрадно, что мальчишка может и то, и другое. Попаданию в магический мир Криденс был не так-то рад, а вот одно лишь слово из уст попечителя заставило его засиять. — Рано радуешься, — осадил волшебник. Им предстояло ещё много, много, много работы, прежде чем Бэрбоун перестанет тушеваться после каждой незнакомой фразы от собеседника и начнёт выбирать линии поведения на ходу. Он улыбнулся прежде, чем успел закрыть ладонями губы. Персиваль успел заметить. И узнал эту улыбку снова. 

***

Во сне Грэйвс бродил по улочкам неестественного Нью-Йорка в одиночестве. Не-тот-Криденс не явился, чтобы составить ему компанию. Не появился и некто с кольцом-печаткой. Это позволило хотя бы немного отдохнуть и проснуться в кровати, а не где-то в дальнем углу ванной на холодном кафельном полу. Начало дня выдалось безмятежным, до одного момента. — Я люблю Вас. — Что, прости? — Персиваль не сразу отреагировал. Он читал газету, сидя напротив подопечного, который ещё недавно был тише обычного. Сводки о происшествиях и некрологи, старая добрая традиция. Они пожелали друг другу доброго утра. Криденс закинул сахар в чайную чашку, позвенел ложечкой, придвинул к себе тарелку. Ничто не предвещало внезапных признаний, но… — Я люблю Вас, мистер Грэйвс. Криденс не притронулся к завтраку. Положил ладони по обе стороны тарелки и смотрел на волшебника ясным и спокойным взглядом. Персиваль медленно отложил газету, не потрудившись свернуть. — Я ненавидел это чувство. Думал, что оно — не к Вам, а к… нему. Но оказалось, что на самом деле я ненавидел его. И любил Вас. Мальчишка так и не научился излагать свои мысли коротко и внятно, но в этих словах звучала истина. Это не было пылкое признание краснеющего и бледнеющего юнца, прячущего взгляд. Криденс раскрыл перед ним душу с такой простотой и лёгкостью, что сделалось жутко. Тем же самым голосом обскур минувшим днём рассказывал о том, что понял из прочтённой книги. Теперь он делился выводами от прочтения самого себя? Или Персиваля Грэйвса?.. Нет, они не рванулись друг к другу, сметая со своего пути стулья и столовые приборы, не слились в жарком поцелуе, как это бывает в бульварных романах. Остались на своих местах, выдерживая взгляды. Персиваль — скрывая удивление. Криденс — не ожидая никакого ответа. Молчание и игра в гляделки продолжались с минуту и прервались самой будничной фразой из возможных. — Приятного аппетита, мистер Грэйвс. Металл царапнул фарфор. Бэрбоун с осторожностью отрезал кусочек жирного от масла чёрного хлеба и отправил в рот. Персона напротив словно перестала его интересовать. — Спасибо, Криденс.

***

Персиваль решил, что завтрак не полез в горло из-за старых привычек: на службе в ранний час никогда не хватало времени на полноценный приём пищи. Удалось снова отгородиться от обскура газетой. Не стена из кирпича, конечно, но за неимением лучшего… Как только Бэрбоун закончил трапезу, разошлись. Вне столовой слова Криденса так и не шли из головы. Раньше маг предпочитал не замечать эту часть привязанности воспитанника, уделяя больше внимания общечеловеческой благодарности, уважению и благоговению, однако некоторые проявления не вписывались в такую упрощённую систему ценностей. Теперь его в это буквально ткнули носом. А ведь обскур действительно ревновал, любовался, пытался соответствовать и, самое страшное, прощал. Вспомнился кровавый след на спине и ягодицах парня, который образовался после инцидента с марой. Это и был главный страх. Это была вся боль, которую темномагический паразит смог заставить носителя причинить самому себе. Тот сорт насилия, которого страшился бы человек, испытывающий чувства к другому, но сам себя запугавший до крайности. Несмотря на всё, что пришлось пережить — Криденс удержался от соблазна прикончить наставника. И тьму внутри себя удержал. Пущенное на самотёк ожидаемо усугублялось. Дело дошло до признания, а уж Бэрбоун-то был не очень-то склонен к откровениям. Это всё усложняло и упрощало единовременно. Что Грэйвс мог ответить? Я не прочь перепихнуться с тобой, красивый влюблённый мальчик, но больше мне нечего тебе предложить? Скотство. Почему-то Грэйвс ни на секунду не усомнился в том, что после любого (даже скотского) ответа обскури не взбесится. Была во взгляде Криденса та самая обречённость, которая заставляет любящих людей творить глупости вроде самоотверженности. Одномоментно он стал неразличимо похож с тем, вторым, который приходил во снах и не сбегал от угрозы таинственного громилы, а оставался, чтобы помочь. Нужно было срочно проветриться, и Персиваль отправился к колдомедику. Был выходной, Доу открыл дверь ещё до стука. Провёл осмотр с той же тщательностью, что и впервые. Бормотал заклинания, щурился за линзами зачарованных очков, раз даже укусил передними зубами кончик палочки. Сокрушённо качал головой, обвиняя в беспечности. По его мнению, американцу следовало бы перебраться поближе, в Лондон, под постоянный присмотр и надзор. — Постельный режим, друг мой, систематический приём медикаментов и молитвы всему тому, во что Вы там верите — вот и все Ваши шансы. Октавиан Доу слил в колбу содержимое нескольких пузырьков. Желудок загудел, буквально заныл, поскольку вот-вот в него должно было влиться нечто отвратительное. Колдомедик с бесстрастием младшего канцелярского работника Конгресса рассказал, что отвар ногтей мертвеца в сочетании с пюре из лягушачьих мозгов может подействовать успокаивающе. Или не подействовать, поэтому о других ингредиентах лучше вовсе не знать. Персиваль выпил залпом, но ещё битый час корчился в кресле, сдерживая рвотные позывы. В это время колдомедик говорил. Странности в поведении пациента он объяснил тем, что инородная зараза не утратила волю, оторвавшись от материнского организма. Грэйвс не был носителем обскури, его тело и его магия отторгали паразита, а тот не желал погибать и всеми силами цеплялся за жизнь. Хотел питаться тем же, чем прежде — чужой болью, страхом, злостью, растерянностью, беспокойством. Экс-аврор обмолвился, что давно не видел снов до недавнего времени, Доу согласился с тем, что и это могло быть последствием инцидента. Одобрил идею записывать случаи замутнения сознания, проявил к тексту интерес и пытался выманить тетрадь для использования в научном труде на условиях возмездности и анонимности, но получил отказ. Перед прощанием американец получил от врача новый набор зелий. Ни одна из этих склянок не была дополнительной порцией испытанного лекарства. «Ничего не помогло», — смекнул волшебник.

***

К обеду Персиваль вернулся, всё ещё чувствуя себя больным. Нашёл Криденса, стянувшего шевелюру в узел и зачем-то нацепившего чьи-то очки, в библиотеке с книгой о драконах. Велел заглянуть через час или два, чтобы дать задание. Юноша до сих пор писал совершенно безграмотно, и маг заставлял его переписывать простые тексты раз за разом, чтобы запоминал слова. Побрёл к себе, приложив немало усилий, чтобы вписаться в дверной проём. Пытаясь заглушить неприятные ощущения в руке после осмотра у Доу и хоть чем-то перебить кислое бурление в животе, Грэйвс опрокинул в себя пару стаканов виски. Пытался прилечь, но сон не шёл. Смотрел в окно на уже почти восстановившийся сад, отбивая маршевый ритм по поверхности подоконника здоровыми пальцами. По просёлочной дороге к деревне волоклась телега. Повышение содержания алкоголя в организме позволило желудку больше не ощущать в себе полуразложившуюся помоечную кошку, но спокойнее не стало. На ум пришли утренние слова Криденса. Персиваль подумал, что его не так-то и удивило это признание. Вернее, удивил факт откровения, а не то, что за ним стояло. Ещё до письма Гриндевальда он замечал, как воспитанник смотрит на него, как радуется, встречая ответный взгляд, как замирает, чтобы нечастые прикосновения длились дольше. Европеец действительно потрудился, выстраивая отношения с Бэрбоуном. Даже перетрудился. Юношеская влюблённость в вымышленный образ, конечно, не приговор — пройдёт через короткое время, потом и не вспомнится, но это утверждение справедливо к обычным людям, не к тем, кто настолько нестабилен и опасен для себя, для окружающих. Откажешь — перенервничает, да и порешит в сердцах. Станешь потворствовать — прирастёт, а как только поймёт, что чувства не взаимны — порешит в сердцах. Выбор между смертью и смертью никогда не был реальным выбором. Парень постучал, вошёл, выслушал номера глав, которые полагалось переписать, сгрёб тома в охапку. Осторожно спросил, чувствует ли наставник себя лучше после доктора. Не успокоился, услышав неправдивый ответ, но продолжать расспросы не отважился. Перед выходом замер. Не оборачиваясь, сказал: — Я солгал. Мужчина вопросительно посмотрел на него, отвлекшись от вечернего пейзажа. — Тогда, в столовой. Солгал, как Вы учили. Вот оно что. Ложь вокруг правды? Ученик, значит, перехитрил учителя? Грэйвс невесело усмехнулся. — Ты ничего не должен мне объяснять. Я не дурак, Криденс. Обскур прижал к груди книги, вышел молча, не позволив считать изменение своего настроения. Персиваль допил третий стакан, не обнаружил скрывшуюся за холмами телегу и подумал, что до сих пор не уверен в том, что именно было враньём: утренние слова или вот эти, последние. С приютским сиротой-недоумком управляться было куда проще, пока он не возомнил себя великим умом, способным перехитрить в недавнем прошлом директора основного силового департамента США. Эта иллюзия всесильности оказалась настолько сильна, что у Криденса всё получилось. Будто бы мало было раньше забот, теперь и эта назойливая мысль не шла из головы. Благо, что делать с такими неопределённостями волшебник знал по былому опыту. В данном случае, ответ ему подсказывал ещё и виски. Всего-то нужно проверить на практике. Поставить точки. Добыть ответы. Мальчишка шёл впереди, стуча каблуками по старым лестничным ступеням. Грэйвс следовал, не в силах отвести взгляд от ломаной линии роста волос, зигзагом перечёркивающей шею. Криденс шагнул с лестницы, сворачивая к своей комнате, чтобы разминуться с Персивалем, но тот взял то же направление. Бэрбоун не сразу понял, что чужие шаги не отдаляются, а приближаются, ускоряются. Попытался обернуться у самой двери, но был в неё впечатан. Книги упали на пол. Грэйвс давно никого не целовал, тем более — в шею. Поцелуи годятся для двадцатилетних, у которых времени больше некуда девать, кровь горяча, а романтичные байки ещё не вызывают горькую усмешку. Поцелуи не удовлетворят естественные потребности. Поцелуи — занятие сплошь бесполезное. Хорошие доводы. Всегда срабатывали, так почему перестали? Криденс испугался лишь в первую секунду. Принял чужую страсть за нападение, решил, что будут бить. Он мотнул головой, рвано вздохнул, попытался вырваться, весь издёргался, но было бесполезно. Под напором чужих губ, касающихся то выступающего позвонка, то шрама за ухом, обскур забывал дышать, не то что брыкаться. Плечи окаменели, выгнулись, совсем как в первые месяцы после приюта. Юноша выставил вперёд ладони в защитном жесте, упершись в поверхность двери. Персиваль успел подумать, что Криденс ищет опору, чтобы отпихнуть его или хоть сбежать в комнату, но он лишь оттолкнулся от дверного полотна и всем телом приник к волшебнику. Это, пожалуй, стало последней каплей. Или предпоследней… — Я… люблю… Вас… — голос мальчишки был сиплым, как если бы он собирался зарыдать. Было уже не важно, знает ли обскур, о чём говорит, разобрался ли он в этих своих чувствах или (что наиболее вероятно) начитался дамской высокопарной литературы. Что бы там не стояло за выбором, он был сделан. Грэйвс с глухим рыком рванул Криденса за плечо, разворачивая к себе лицом, чтобы убедиться в том, что находится не во сне. Бэрбоун из реальности не имел ни малейшего представления о поцелуях. Юноша цеплялся негнущимися пальцами за одежду мужчины, подавался навстречу, но из его энтузиазма выходили лишь глупые столкновения носами да губами, пока подбородок мальчишки не был зафиксирован железным захватом. Но не ради того всё было затеяно. Чудом не споткнувшись о мешающиеся под ногами книжки, Персиваль сумел освободить руку и дотянуться до дверной ручки. Несколькими шагами спустя они упали на постель маленькую, узкую и неудобную, но доступную, в отличие от той, на втором этаже, до которой если только аппарировать. Прижатый чужим весом Криденс сдавлено охнул, зажмурившись пуще прежнего, но на новый поцелуй отозвался с готовностью. От любых прикосновений к оголённой коже парня корёжило, как от разрядов электричества. Настолько непривычное к чужим рукам тело раньше Грэйвсу не попадалось. Под пальцами ходили рёбра, под губами — ключицы, буграми и впадинами встречались шрамы. Вряд ли это было особо приятно, но обскур не протестовал, напротив, будто решением ему виделось стать ещё ближе, чтобы скорее привыкнуть и стать таким же, как обычные люди, хотя бы в этом. Настало подходящее время спросить себя: «Да что же я делаю?..». Убрать руки из-под мальчишеской рубашки, тактично извиниться и исчезнуть из этой душной комнаты, с собой разобравшись с ванной. Поговорить о произошедшем за ужином, заверить, что это больше не повторится. Попросить у Доу что-то забористое от бредовых снов, пить двойную дозу перед отбоем. Колдун так и сделал бы, не держи его Криденс той же мёртвой хваткой, что и саму жизнь. Из-под ресниц ошалело смотрели молочно-белые глаза. Казалось, что ещё немного, ещё одно ничтожное, неуловимое мгновение — и тонкий влюблённый мальчик просыплется чёрным песком сквозь его пальцы, а после Персиваль Грэйвс исчезнет, как пропала мара, сделавшись единым с обскуром организмом навеки. — Я смотрю, вы двое здесь времени зря не теряли. Грэйвс резко обернулся, положив руку на карман для палочки, но она не потребовалась. В дверном проёме, никем прежде не замеченный, стоял Геллерт Гриндевальд собственной персоной. По-хозяйски привалился к косяку, жестом наказав разбросанным книгам сложиться в стопку и лететь на стол. У его ног мелькнул и тут же пропал домовик, сообщивший, где искать временных хозяев; вислоухого служку волшебник, наверное, призвал из Софии, где беглые эльфы спасались от обскури под защитой Эриха Кёрна. Тёмный маг не изменился в лице, не был ни удивлён, ни рассержен. На нём дорогая, но старомодная мантия, закрытая под самую челюсть. С момента ареста он ничуть не постарел, месяцы в тюрьме Конгресса не заставили его исхудать или осунуться. Напротив, Гриндевальд был полон сил и лучился энтузиазмом, как вернувшийся с курорта. Прежде чем кто-то открыл рот, анархист произнёс: — Что ж, заканчивайте свои дела, через пятнадцать минут жду вас в столовой. Обоих. Дверь звучно захлопнулась. Повисла пауза. Грэйвс тихо засмеялся, ткнувшись носом в плечо Криденса. Тот инстинктивно пытался рывками заправить рубашку, не замечая препятствие в виде неудавшегося любовника. — Тише, тише… — Персиваль перехватил похолодевшие пальцы, отнял их от измятой рубашки, коснулся губами, стремясь отвлечь. Выцветшие пятна румянца на лице Криденса вспыхнули с новой силой. Мальчик не испугался запустить руку ему в штаны, но обомлел, увидев Гриндевальда. Ну что за недоразумение… — Тише, — для верности повторил волшебник, вытягивая из шлеек брюк ремень. Для себя отметил, что не сумел бы остановиться даже если бы незваный гость удумал задержаться на пороге и наблюдать. Это, конечно, не тот первый интимный опыт, о котором Криденс мечтал (а он мечтал, в этом Персиваль был уверен), но в сложившихся обстоятельствах стоило быть благодарным хотя бы за это. Пришлось поторопиться и не болтать. Никаких расшаркиваний, ненужных нежностей и пространных уговоров. Бэрбоун дважды напросился в адский котёл не устоявших перед грехом сладострастия, когда помянул Господа Бога, ощутив на возбуждённом члене чужую ладонь и за миг до разрядки. После у него было что-то около половины минуты на то, чтобы перевести дух. Волшебник за это время подчистил следы, вернул пристойный вид их одежде. Произошедшее между ними осталось только в памяти двоих. Вернее сказать, троих. Или четверых, если прибавить домовика. Потрясения на вечер для обскура ещё не закончились. — Мужайся, — сказал Грэйвс Криденсу у двери в гостиную, хлопнув легонько по спине и пропуская вперёд, где уже ждали.

***

— Персиваль, когда я советовал тебе отыметь мальчишку, я просто шутил, — веселился Гриндевальд. Он просматривал и швырял в камин письма, коих накопилось несколько коробок. Поддерживаемое волшебством пламя съедало бумагу на лету, выбираясь за металлическую решётку, как многоголовый зверь, высовывающий языки при виде пищи. — Мой просчёт. Не стоило забывать, насколько ты во всём серьёзен. Криденс залился краской, потупил взгляд, но нашёл в себе силы не сбежать в комнату, а занять пустующий стул. Темный волшебник его не пугал, но вызывал явное отторжение. Грэйвс занял второе кресло. Возвращение анархиста он принял, как должное. Это не могло не случиться. Было бы очень наивно верить, что американский аврорат таки казнит преступника, а не упустит незадолго до назначенного дня. Сама идея затеять суд ставила крест на благополучном для магического сообщества исходе. — Что у вас ещё новенького произошло, пока твое ведомство прохлаждалось и затягивало вынесение приговора? Зачем дом разнесли? Хорошее ведь было местечко, тихое. А теперь за милю от него несёт разрушениями. Ваше счастье, что аврора в этой глуши в последний раз видели веке так в семнадцатом. — Полигон для испытаний нам предоставлен не был, — невозмутимо напомнил Персиваль. Для него не стало сюрпризом то, что Гриндевальд с лёгкостью обнаружил, что дом уже не вполне тот, что пару лет назад. Эту задачку разгадал бы любой маг уровня опытного мракоборца. — Возьму на заметку, — европеец небрежно избавился от следующего листка, предварительно его смяв. — Мерлин всемогущий, никаких подвижек за полгода. Каждый только и печётся о своих тылах. Вот так и оставляй работу кому попало. Одна отрада: в авроры нынче набирают ещё более бестолковый сброд, и наше общее дело продолжает жить. Ясно, что сказанное относилось не только к сторонникам Гриндевальда в Болгарии и соседних странах, которые опасались разворачивать бурную деятельность без своего лидера, но и к самому Грэйвсу. Должно быть, Геллерт рассчитывал узреть невероятный цирковой номер «дрессированное смертоносное обскури» в исполнении своего новообретённого питомца, но не тут-то было. Ручное чудовище не смогло бы в тот момент напугать и болонку. Само так и просилось к наставнику за спину. Спрятаться. Навсегда. Между ними, тем не менее, сохранялась дистанция. И Персиваль не считал нужным её сокращать. Полная зависимость была губительна для любых проявлений самостоятельности. — Перси, Перси, Перси. Ты не представляешь, насколько мне хочется проститься с тобой здесь и сейчас. Как не гляну в твою сторону, так перед глазами встают чудом покинутые казематы, — заслышав о неладном, Криденс сильнее напрягся, вытянулся струной, чуть не посыпался чёрными эфемерными хлопьями, но не чтобы напасть, а чтобы защитить себя и то, что уже записал в принадлежащее себе, — однако я понимаю, что вы с мальчиком стали близки за эти месяцы. Поэтому ты останешься. Да, этот домишко не выдержит больше одного погрома, но новый мы будем искать лишь после происшествия. Посоветую вам отдохнуть и встать пораньше. Доброй ночи, друзья мои. Нас ждут великие свершения. С этими словами утомившийся копаться в письмах Гриндевальд по щелчку пальцев спалил оставшиеся коробки. Бэрбоун опять насторожился, но огонь не перекинулся на обои и паркет. Посветил и стух. Не осталось даже пепла. Тёмного мага больше не было в комнате. Судя по всему, он ушёл, использовав портключ. Следом погас и камин. — Мистер Грэйвс… — зашептал Криденс, комкая свою мятую-перемятую рубашку, норовя сползти со стула на пол. В его нервных движениях читалось желание сбежать. Из дома, из страны, из волшебного мира. Маг остановил его: — Ты не должен забывать то, чему научился. Вопреки желанию спрятать лицо и разрыдаться, носитель обскури вымученно и фальшиво улыбнулся. При взгляде сверху вниз показался тем же безродным бедолагой из приюта. Поджившие шрамы не исцелили его душу, приобретённая привычка изображать душевный подъём — не придала сил. Юношу охватило смятение, он не понимал, что произойдёт дальше. Неизвестность его страшила. Очевидно, Криденс не хотел, чтобы Геллерт Гриндевальд возвращался. Грэйвс счёл это своей победой. — Сейчас мы не будем говорить об этом. Вообще ни о чём. Пойди к себе. Успокойся, прими ванну, оставь книги, отложи на завтра то, что задано. Лицо с острыми скулами удобно легло в ладони. Парень посмотрел на наставника глазами приговорённого, обрадованного хотя бы тем, что последние дни его пройдут по чёткому распорядку, не оставляющему времени на самоедство. Персиваль сказал: — Закончи с тем, что должно. И приходи ко мне.