Through deep waters

Недоброе предчувствие окончательно овладело Криденсом, когда плешивая шавка из подворотни оскалилась и отступила, поджав подрагивающий хвост к самому впалому брюху. Сжалившись над этой скорбной божьей тварью не то из солидарности, не то от скуки, Бэрбоун швырнул в форточку одну из своих хлебных корочек. Подумал, что с него не убудет: за полторы недели украденного скопилось столько, что становилось сложно прятать. Псина не оценила подать, не подбежала, радостно подпрыгивая в предвкушении. Закрыть бы окно да отойти прочь, но ноги стали как каменные. Обскур потратил несколько минут на попытки оторвать стопы от дощатого пола, но сумел продвинуться и на дюйм. Его будто прибили невидимыми гвоздями. Всё это время собака роняла слюни, глядя на брошенный чёрствый хлеб, но оставалась от дома на почтенном расстоянии. Пару раз она просеменила параллельно стене, затем села и коротко часто заскулила. В этот момент Криденса настигло осознание. Дом был заколдован. Какие-то неведомые чары, наложенные то ли на стены, то ли Дьявол знает на что ещё, не подпускали близко неугодных. Ни людей, ни животных, ни птиц. Ни снаружи, ни изнутри. Голуби не копошились под крышей, бродяги не дремали под козырьком крыльца, коты не прогуливались вальяжно по карнизам. Только крысы, да и они наверняка были здесь до того, как сработало колдовство. Должно быть, одни внешние стены оказались под воздействием магии. По своему неуклюжему обыкновению Бэрбоун не раз натыкался на углы в коридоре и просыпался по ночам, когда спина, прильнувшая к перегородке, начинала зябнуть. Парня не парализовало, не ошпарило. Ему было дозволено касаться чего угодно в убежище, но существовала незримая граница, которую было нельзя пересекать. Это Гриндевальд превратил дом не-старухи в тюрьму? Или кто-то из его подручных, один из тех, что заявлялись на завтраки время от времени? Тот, похожий на цыгана? Или старик с бородой? Кто-то из лощёных юнцов? Отныне просто так не выйти. Наверняка и входная дверь под тем же заклятьем. Стоит коснуться ручки — тёмный маг обо всём узнает и примчится поглумиться над остолбеневшим на пороге узником. Внутренняя тьма оставалась на удивление покойна, нисколько не реагируя за чары. Криденс напрягся ещё сильнее. Значило ли это, что Гриндевальд с прихвостнями изобрели какую-то особую магию, способную сковать магического паразита, не убив его? Как далеко они продвинулись в изучении обскури?.. В следующий раз, когда юноша бросил взгляд за окно, собаки в подворотне уже не было. Ей на смену пришёл голодранец в обносках, заросший грязными патлами, хромой и весь перекошенный. Раньше этот человек уже попадался Бэрбоуну на глаза. Мешковатая одежда делала его похожим на огромную кучу сырых листьев, невесть зачем притащившуюся из ближайшего парка. Спугнувший шавку бездомный прошаркал по проулку, а после остановился, приметив хлебную корку. Недолго думая, он шагнул к дому не-старухи и поднял хлеб. Есть не стал, убрал куда-то в тряпки, где должен был быть хоть один карман. После бродяга воровато оглянулся и побрёл дальше. Он не смотрел в окно второго этажа, но Криденс сразу понял: с этим типом всё не так-то просто. Его приставил Геллерт Гриндевальд. Подкупил и велел приглядывать, чтобы запертый мальчишка не удумал выкинуть чего-нибудь. Может, это вовсе ряженый. Кто-то из шайки европейца мог напялить рваньё, надеть парик и приклеить фальшивую бороду. Или же его перекроили, перерисовали магией. Зачем ему хлебная корка? Неужто подумал, что узник попытается связаться с не-магами, спрятав в объедках записку с мольбой о помощи? Новое убежище перестало казаться сколь-нибудь безопасным. Персиваль Грэйвс не показывался. Криденс стал думать, что в доме его вовсе нет. Гриндевальд же вёл себя слишком нормально: избегал разговоров о пропавшем наставнике, как если бы того не существовало на свете. Спросить в открытую у обскура не хватало духа, не мог он и вломиться в соседнюю комнату. Только ждал и слушал ночью, когда все звуки становятся громче, замирая и задерживая дыхание. Иногда слышал какие-то шорохи, но то могли быть мыши или сквозняки. И вот — обнаружилось заклятье, сделав пределы дома стенами тюрьмы, да ещё и вокруг ошивались подозрительные личности. Вернулись мысли о побеге, а организовать его теперь не так-то просто. В окно не вылезти, в дверь не прошмыгнуть. Нужно было придумать предлог, чтобы выйти в город, но на ум ничего толкового не шло. И тут что-то схватило пленника магической ловушки за бок, вцепилось мёртвой хваткой капкана из холодного камня, сдавило до боли. Парень не сумел сдержать вскрик и отшатнулся, отгораживаясь руками, он зажмурился и завопил что-то, чего сам потом не припомнил. Наверное, просил не бить и клялся впредь быть послушным, как делал всегда, когда заставали за непотребствами. Удара не последовало. Чуть продышавшись, Бэрбоун разлепил веки и сквозь мутное марево разглядел силуэт не-старухи. Хозяйка принесла ему полотенце. Оно не было новым. Выходит, пока юноша спал, ведьма забрала его для стирки, чистки или что там практиковали волшебники. Войдя в комнату, колдунья застала квартиранта застывшим у окна в нелепой натужной позе. Подошла потормошить его и… только теперь Криденс понял, что ноги его больше не налиты свинцом. Он без каких-либо проблем отскочил на несколько шагов. Опасаясь снова завязнуть в колдовской трясине, Бэрбоун на всякий случай прошёл глубже в комнату, к своей кровати. Не-старуха наблюдала за ним птичьими глазами-бусинами, но вскоре ей надоело ждать, и она буквально швырнула ему полотенце, прошипев что-то неразборчивое то ли на болгарском, то ли на змеином языке. После этого ведьма вышла, хлопнув за собой дверью. Паралич сменился беспорядочным движением. Непонимание — уверенностью.

***

Криденс сидел с книгой, но не смотрел на страницы. Его больше не интересовали пропитанные фальшью истории, рассказанные людьми из прошлого о магическом мире. Вместо этого юноша пытался сообразить, какой повод Гриндевальд сочтет правдоподобным, чтобы выпустить его из убежища хоть на пять минут. Этого хватит, чтобы затеряться в толпе, а если будет слежка — обратиться смертоносным облаком черноты и скрыться в зданиях через любой дымоход. Еду приносили, поход на рынок в помощь не-старухе не годился. Так же с одеждой и любыми другими вещами. На грани отчаяния Бэрбоун думал, что мог бы поймать кошку и навредить ей так, чтобы потребовалась помощь доктора для животных, но маги умели исцелять, да и не стали бы отправлять пешего посыльного. Идея поранить себя тоже была безнадежной — обскури не позволит нанести серьезные травмы, а пары царапин не будет достаточно. Он всё ещё не был готов к побегу. Не знал, что делать и как собой распорядиться. Но страх превратиться в цепного зверя лидера магов-заговорщиков был сильнее тревог о неизвестности. Как-нибудь да сложится. Приютские не из шёлка скроены. Если придётся, будет спать на улице и воровать, но не убивать по указке. Что, если у новой магии нет границ? Если она может не только остановить, но и привести его в движение? Тогда он станет марионеткой не фигурально, а буквально. Станет не собой. Уж лучше умереть под мостом или быть убитым при попытке побега. Дверь распахнулась без стука, Криденс вздрогнул и отпрянул, но на пороге стоял всего лишь Геллерт Гриндевальд. Удивительно, как скоро юноша привык к присутствию европейца и его резким появлениям. — Сегодня у тебя гости! — объявил маг без особой, впрочем, торжественности. Ничего хорошего новости не сулили. Бэрбоун живо представил очередных богато одетых колдунов, из вежливости и почтения к своему предводителю навещающих сироту-американца на несколько минут раз в неделю. Отказаться было нельзя. Парень отложил книгу и встал, готовый следовать куда поведут. — Что-то у тебя сегодня особенно кислый вид. — Я в порядке, сэр. — Не сомневаюсь. Но надеюсь, что твое настроение скоро придёт в норму. Ты ведь не хочешь огорчить своих гостей? «Это не мои гости. Я никого не звал», — подумал Криденс. И если что и могло улучшить его настроение, так это возможность выпроводить восвояси всех охотников за расположением Гриндевальда и его заокеанского экзотического питомца. Однако вместо чванливых аристократов и прочих прихлебателей в гостиной оказались дети. Бэрбоун насчитал семерых мал мала меньше. Сперва он подумал, что хитрые родители подослали к нему своих отпрысков, надеясь вызвать умиление или хотя бы жалость, но ребятня не выглядела как холёные выходцы из больших особняков. Скорее они напоминали приютскую братию, разве что отмытую почище и одетую получше, но всё-таки на один манер, в форменные костюмчики. — Meine schützlingе, — Геллерт Гриндевальд приосанился и хлопнул одного из мальчиков по плечу. — Большинству из них, как и тебе, не повезло с родителями. Многим и с более дальними родственниками. Но теперь они с нами. И мы за ними присмотрим, так ведь? Ну-ка, поздоровайтесь. — Доброе утро, — вышколено отозвались дети. Обскур поморщился. Он давно перестал считать ужасными свои воспоминания о приюте, но что-то глубоко внутри нерационально болезненно сжалось. Когда-то его вместе с другими выводили на поклон к состоятельным и знаменитым гостям. Теперь он сам был на месте тех больших людей, которым прежде заглядывал в рот и которых тихо ненавидел. — Здравствуйте, — проговорил холоднее, чем следовало. На него смотрели с любопытством, без страха. — А знаешь, что самое интересное, мальчик мой? Эти дети — магглы. Не-маги, если пожелаешь. — Но… — начал было Криденс, оглядывая лица ребят словно в первый раз. В слова волшебника не верилось. — Да-да, представь себе. Практически всем им довелось увидеть раскрытие колдовства или его последствия. Я решил, что пусть они будут под моим присмотром, а не с промытыми мозгами в окружении своих суеверных сородичей. Как-никак, пройдет еще десяток-другой лет и все мы будем жить бок-о-бок. Чем раньше они привыкнут к магии, тем проще им будет в лучшем будущем. Юноша хотел было спросить, находятся ли с этими детьми Лена и Васил, выжившие из деревни неподалёку от особняка Кёрн, но не осмелился. Будь они там, Гриндевальд наверняка воспользовался бы шансом притащить и их на эту встречу. Оставалось надеяться, что их передали родне или хотя бы подыскали достойный сиротский приют. Дети были не единственными чужаками в убежище. Криденс напрягся, когда понял, что кое-кого упустил из вида. Непростительная оплошность, которая в другой раз могла бы стоить ему жизни. — Подойди, — поманил европеец, отступая на шаг в сторону. Бэрбоун пригляделся и понял, что к нему идёт не низкорослый узкоплечий парнишка лет пятнадцати, а девушка, подстриженная под мальчишку и соответствующе одетая. Крупные черты лица её было легко запомнить с первого взгляда. Она смотрела из-под пышной каштановой чёлки открыто и прямо тёмно-карими глазами. Приоткрывшиеся губы свидетельствовали о том, что незнакомке есть что сказать. — Будем знакомы, — девушка протянула руку, выставив ладонь точно перпендикулярно полу. Рукопожатие вышло крепче, чем Криденс ожидал. Только после юноша осознал, что услышал слово на родном языке, сказанное чисто и узнаваемо, без иноземных нот и смещённых ударений. — Я — Джейни Уитни. Тоже из Нью-Йорка. — Она тебя знает, — прервал волшебник попытку представиться. — Верно, — подтвердила новая знакомая твёрдо и быстро. — Мне рассказали. Так вышло, что я старшая. Герр Гриндевальд старается уделять нам время, но он занятой человек. Когда его нет, за ребятами смотрю я. Поэтому знаю побольше остальных. У девушки были мягкие руки с чистыми ногтями. Никто не заставлял её работать по дому от рассвета до заката, не разгибая спины. Она явно жила в сытости и ни в чём не нуждалась. Но зачем? Криденс не считал лидера грядущей магической революции добрым самаритянином, готовым спасать беспризорников, у которых не было и капли потенциала стать ему если не соратниками, то хотя бы оружием. Ему нужны голоса благодарных не-магов, чтобы убедить других, когда придёт день? Что ж, это будет эффективнее, чем печатать агитационные проспекты. Только этого, как будто бы, мало. — Я попросил мисс Уитни о визите, чтобы её здоровый и бодрый вид разубедил тебя в том, что я ем детишек на завтрак по средам, — пояснил Гриндевальд. — Исключительно на обед. И лишь по выходным, — звонко хохотнула девушка. — Мы живём в Нурменгарде, Криденс. Это настоящий замок, там так много места, у нас есть свои комнаты, класс и библиотека. Можно гулять во внутреннем дворе до позднего вечера. Кругом горы и очень красиво, но холодно, а ребята вечно выбегают без шапок и простужаются. Нурменгард. Обскур попытался, но так и не смог припомнить, слышал ли когда-то это название. Гриндевальд был человеком состоятельным, как и его сторонники, но чтобы у него был целый собственный замок? Он что, кто-то вроде короля? В другое время юноша мигом загорелся бы интересом, ведь о старинных крепостях он только читал в книгах, но теперь в его голове были иные мысли. Например, разрешат ли ему отправиться в город, чтобы купить подарки для детей перед путешествием в Нурменгард. И получится ли отвязаться от сопровождающих. «И ты просто бросишь их на произвол судьбы?» — возникающий реже в последние дни шёпот темноты заставил поёжиться. А почему нет? Дети не выглядят узниками, они не истощены, не запуганы, их не стегают розгами и не травят волшебными тварями. В замке им, пожалуй, куда лучше, чем в богадельне. Выпустить воспитанников оттуда в большой мир не-магов и… что? Их никто не возьмёт на попечение. Они пополнят ряды бродяжек и нищих в подворотнях Софии или других городов, только при сомнительной удаче им повстречается кто-то сродни Мэри Лу. Сейчас у них есть еда, одежда и крыша над головой. Если Гриндевальд хочет в качестве платы добрые слова для укрепления своего имени — пусть так. При всём сочувствии собратьям Криденс не мог взять их с собой. Оставалось просто не делать хуже. — Вам там нравится? — спросил Бэрбоун, и мисс Уитни не промедлила, чтобы успеть сочинить ложь. — Моя маменька умерла в родах, когда мне было четыре. Папеньку спустя год затянуло в молотилку на фабрике, там и сгинул. Я жила с тётушкой и её мужем, у них было шестеро своих детей, и мы радовались капустной похлёбке, как манне небесной. В тринадцать меня вместе со старшей двоюродной сестрой устроили работать в ресторанчик. Я мыла тарелки, она управлялась с печью. А через два месяца дом тёти сгорел. Мы ушли на работу ранним утром, а вернулись на пепелище. Какой-то беглый маг-преступник устроил в подвале тайный схрон чего-то горючего, вот и… Нам не разрешили ночевать на кухне, к тому же нам было негде мыться и стирать одежду, у нас не осталось буквально ничего. Моя сестрица нанялась на другую работу, в дом терпимости. Она говорила, что там хорошо платят. Я тоже должна была, чтобы не висеть на её шее, но не смогла. Это было так мерзко, что я бы лучше умерла на месте! Убежала и слонялась по помойкам. И вот там-то меня и нашёл мистер Баркли. Он спросил, верю ли я в чудеса. Я отрицательно покачала головой, а мистер Баркли рассмеялся, взял меня за руку и… открыв глаза, я увидела, что перенеслась далеко-далеко. Мне дали еду и одежду. Меня познакомили с другими детьми. А потом всех нас отправили в Нурменгард. Герр Гриндевальд тогда был в отъезде… «Он был в тюрьме», — мысленно поправил Криденс. — Я увидела своего благодетеля недавно, зимой. Это он велел помогать сиротам мистеру Баркли, миссис Мённер и остальным. Помогать даже тем, кто не просит. Но я… мы… так благодарны. Нам за так подарили новую жизнь, представляешь? Выходит, обещанная Гриндевальдом сироте из Второго Салема сказка оказалась былью. Не окажись под сердцем обскури, может и повезло бы оказаться вместе с Джейни и ребятами в красивом старинном замке в горах, где есть комнаты, класс, библиотека и внутренний двор для прогулок и игр. Чтобы просто жить. Но вышло иначе. — Я рад за вас, Джейни, — юноша не покривил душой. Любой из его соседей по приюту был бы счастлив, окажись на его пути такой мистер Баркли с миской наваристого супа в руках и парой карамелек в кармане. Кажется, у этих детей всё действительно в порядке. — Будем рады, если когда-нибудь ты нас навестишь. Правда? — маленькие протеже европейца, обступившие мисс Уитни, энергично закивали. У них явно не так уж часто бывали гости. — Только захвати теплую одежду, а то проваляешься с простудой весь визит. — А теперь идите пить чай. Стол уже накрыт. У меня дела в городе, так что придётся вам грустить без моей компании, — Гриндевальд широко махнул в сторону приготовленной трапезы, как заботливый родитель приглашая компанию новых друзей отведать чего-нибудь вкусненького для закрепления знакомства. — Надеюсь, бисквиты скрасят потерю. Мигом повеселевшие дети гурьбой направились на чаепитие. Джейни пошла за ними следом, ведя Криденса за руку. Что бы там ей не рассказывал тёмный маг, она не знала о существовании обскури, иначе и пальцем бы не тронула носителя. Через пару часов в дом прибыли две женщины и забрали всех гостей обратно в Нурменгард. Они вышли за порог беспрепятственно, будто и не было никакого волшебного барьера. Мисс Уитни напоследок помахала рукой, и группа направилась к проулку между домами напротив, откуда было можно аппарировать без посторонних взглядов. Бэрбоун дождался, пока все пропадут в темноте, а затем пошёл наверх. Вместо того, чтобы зайти к себе, он остановился у соседней двери. Постоял немного, послушал. Поднял руку и тихонько, но настойчиво постучал. А потом ещё. И ещё. Ответа не последовало.

***

Нужно было проверить крышу. Забраться на чердак и перекинуться в чёрный вихрь, выбравшись в небо сквозь дымоход. Барьер мог быть стеной, а не куполом, ведь появлялся же откуда-то третий этаж с кабинетом Гриндевальда и туда получалось войти. Либо нырнуть в люк и попробовать скрыться под Софией. Город старый, под ним должны быть сточные каналы и тоннели, куда-нибудь да выведут. Дождавшись ночи, носитель обскури собрался с духом и выскользнул в коридор. Он снова задержался у соседней спальни, не дождавшись никакого признака того, что внутри кто-то есть. Мистер Грэйвс пропал, это была уже не догадка, а доказанный факт. Он где-то снаружи, по своей или чужой воле. Решив его дождаться, слишком легко утратить последнюю лазейку и остаться ни с чем. Хотелось верить, что наставник вернётся, но если и так — придётся сидеть в клетке вдвоём, а не одному. Уж лучше попытаться найти его после побега. Хотя бы чтобы убедиться, что он жив. «Если он жив», — бархатно прошелестели из теней безразличные полуразмытые лица. Криденс шёл босиком. Ботинки остались в комнате. Доски пола и без того предательски поскрипывали. Лестница, ведущая на чердак, была в конце коридора, недалеко от ванной. В случае чего можно было бы объяснить свою ночную вылазку желанием умыться или прополоскать рот. Выдержали бы ещё старые ступени, а то грохот сверзившегося с чердака тела перебудит всех уличных соглядатаев… До цели оставалось несколько шагов, когда хозяйка сухая, как дохлая моль, навалилась на Бэрбоуна, и тот чуть не рухнул, хотя тело ведьмы было не тяжелее ребёнка. Костлявые пальцы впились в рубашку, сквозь ткань ногти царапнули кожу, и Криденс весь похолодел, словно сама Смерть явилась за ним в этом воплощении. — Ш-ш-ш, — зашипела та, кто из не-старухи сделалась почти покойницей. Не как змея, скорее подобно её шали, соскользнувшей с кресла в окружении книг на пол. — Лесно, лесно, момче. Вземи това. Дръж го. Прежде гладкое лицо было испещрено рытвинами морщин. Тёмные точки зрачков зияли дырами в черепе. Ведьма взяла руку оторопевшего Криденса и попыталась разжать судорожно стиснутый кулак. Сил у неё не хватило, но она попыталась снова. Руки не-старухи тряслись, как у припадочной. В конце концов колдунья выронила то, что пыталась всучить квартиранту. Что-то мелкое ударилось об доски пола и разлетелось по сторонам, будто крошечные ледяные брызги, но уже в следующий миг светлые капельки вынырнули из темноты и стали собираться вместе. Бэрбоун наблюдал, как на бледных ладонях колдуньи становится целой нитка некрупного жемчуга. Заворожённый колдовством, парень утратил бдительность, и верно дьявол направил руку не-старухи — она с неожиданной ловкостью сунула украшение в карман его брюк. — По-скоро, — просипела ведьма на ухо юноше, и мелкая частая дрожь волной прокатилась по спине, словно кожи шеи коснулся последний вздох умирающего, — трябва да се махнете. Колкото се може по-скоро… Сначала показалось, что не-старуха дала ему украшение, чтобы он его заложил у ростовщика и выручил денег на побег. Ей, должно быть, опостылели чужаки в доме, вот она и решила пожертвовать последней драгоценностью, чтобы избавиться хоть от одного соседа. Но она ведь наверняка знала, что дом под барьером, за который обскуру не выбраться, по крайней мере не незаметно. Или эта вещь проклята, как предупреждал наставник, говоря об окружении европейца. И тут до Криденса дошло. Это был ключ. Зачарованный предмет, который пропустит его наружу без боя. — Благодаря ви, — шепнул юноша вместо расспросов зачем и почему. Ему было не важно. Теперь он мог выйти в тайне от Гриндевальда. Не-старуха решила его выпроводить и тем самым подарила билет на свободу. Хозяйка закивала, загнанным зверьком озираясь по сторонам. Она указала наверх и покачала головой, советуя отказаться от плана с чердаком, а после поднесла тощий палец к своим губам, к его губам. Не болтать. Простое условие сговора. Вручив подарок, ведьма собралась убраться восвояси. Бэрбоун подумал, что не знает, где именно находится её комната. Наверное, где-то внизу. Но вместо того чтобы спуститься не-старуха шаркающей походкой направилась к двери спальни Персиваля Грэйвса. Она всё это время жила там? Где же тогда бывший аврор? Поражённый открытием, Криденс упустил момент. Дёрнулся вслед за колдуньей, но не успел хотя бы заглянуть внутрь. Сунул в карман руку и нащупал жемчуг. Тот был ещё там, но не производил никакой реакции. Рука не потеплела, не похолодела, не ощутила мелкие уколы. Это мог быть обман, банальная подстава. Приютский сирота поверит, решит выйти, да так и застрянет в дверях до самого возвращения Гриндевальда. Вот смеху-то будет. Но, в конце концов, что ему было терять?

***

На следующий день хозяйка не спустилась к завтраку. Прождав четверть часа, обскур поел в одиночестве, переглядываясь с кошкой. Сообразив, что животное голодно, он оторвал кусок бекона и бросил ей. Кошка поглядела безучастно, понюхала предложенную пищу и нехотя стала жевать. Уходя к себе, не-хозяин оставил на полу тарелку с объедками. Приготовлений к побегу много не требовалось, разве что одеться в самый неприметный костюм, набить карманы сухим хлебом и выждать до сумерек. Вечерами Гриндевальд являлся редко, не придёт днём — можно не ждать вовсе. Жемчужный ключ от тюрьмы Криденс держал при себе, опасаясь, что кто-то сможет переместиться в его спальню и устроить досмотр. Погода была хорошей, по улице туда-сюда бродили люди. Никто из них не знал, что поблизости тварь-обскури уже вскрыла свою клетку. Но Бэрбоун был не намерен отказываться от задуманного. Он справится. Он удержит паразита на коротком поводке. Мэри Лу учила его. Персиваль Грэйвс учил его. Нельзя, чтобы это пропало зря. Входная дверь не была заперта. Вчерашний узник колдовской тюрьмы сжал в кармане жемчужную вязь, повернул ручку и впустил в дом шум проспекта. Он сделал шаг — и ничто не прибило его к полу. Порог остался позади. Дверь затворилась. Подхваченный заунывным мотивом еврейской скрипочки, юноша сбежал с крыльца и побрёл за вереницей спешащих по своим делам горожан. Никакая невидимая стена не стала ему преградой. Нитка жемчуга, намотанная вокруг пальцев как чётки, наконец раскалилась и жгла так сильно, что любой другой уже отшвырнул бы её прочь, но Криденс умел терпеть боль. Стиснув зубы, он шёл вперёд. Шаг, ещё один. Дальше, дальше. Туда, где уже не догонят. Туда, где жар спадёт. Мимо мальчика с газетами, закрытого книжного магазинчика и пустой парикмахерской, мимо мясной лавки и адвокатского бюро парень шёл прочь, подавляя желание проверить за собой хвост или пуститься бежать во всю прыть. Позади никого. Преследователей нет. Никто не заметил его уход. Никто не заметит ещё долго. Скрыться на окраине. Продать жемчуг за любые местные деньги. Податься прочь из города. Прийти в крестьянский дом, прикинуться дурачком и попроситься работником. Отдать деньги за первый ночлег, чтобы заполучить расположение. Если не болтать, как Эрих, проблем не будет. Начнётся простая тихая жизнь. В меру тяжёлая, в меру сытая. Без колдунов и их распрей. Недолгая, ведь говорят, что ему мало отмерено, но добрая, достойная жизнь. В такую дыру мистер Грэйвс с ним ни за что не поехал бы. И даже не из-за нежелания марать руки в земле. Он бы не продержался там долго, вот и всё. Не смог бы жить для того, чтобы жить. Спился бы или застрелился с тоски. Но ничего лучше Криденс придумать не мог, как не пытался. Выходит, им просто суждено разойтись в разные стороны, найти свои собственные новые начала и попытаться свыкнуться с этим. «Его ведь просто убьют, а ты и не узнаешь», — шепчущие на границе теней дети по обыкновению всегда были правы. Бэрбоуна огорошило осознанием того, что как только его следы остынут, мистер Грэйвс лишится жизни. Это произойдёт точно. Безотлагательно. Гриндевальду он не нужен. Домой ему не вернуться. А одиночный побег… нет, не сумеет. Не тот он, кому подойдёт крысиная жизнь вечно бездомного, нигде не нужного. Продержится месяц, если повезёт — год. Задохнётся и высунется, там его и прихлопнут. Не будет чинных похорон, залпов в небо и гроба с флагами. Ни грустных лиц, ни некролога. От тела, наверное, вовсе ничего не останется. Кучка праха. Дорожная пыль. Криденс свернул на боковую улочку. Всё думал, сможет ли принять такой исход, такую цену своему относительно безмятежному существованию. Привязанность, державшая его подле Грэйвса, не умрёт так же легко, как сам бывший аврор. Придётся давить её собственноручно. А уничтожать память, пожалуй, страшнее, чем человека. Пройдя ещё пару шагов, беглец остановился. Землю мелко затрясло. В отражении в ближайшем оконном стекле застыл двойник с белыми глазами. В форточке на втором этаже мелькнуло лицо перепуганной женщины, которая тут же задёрнула шторку. Обскур продолжил путь. Вытряхнул чёрный песок из манжет, снова сунул в карманы руки. Впился в остывающую нитку жемчуга, как в путеводную нить. «А может так и нужно?» — Криденс прикусил язык, хотя с его губ и не сорвалось ни слова, но мысль никуда не делась, так и застряла в голове, вертясь волчком, крошечным буравчиком врезаясь в мягкое и уязвимое под черепом. Мистер Грэйвс не хороший человек. Он интриган и тщеславный властолюбец, не чурающийся использовать других в собственных интересах. Ему было не жаль вовлекать в свои жестокие игры осиротевших детей. В любой пастве такому предписали бы годами замаливать грехи: от гордыни до гнева, от зависти до похоти. Простил бы Господь? Быть может. Но Бэрбоун не обладал душой широтой во всё сущее. Находил оправдания, пытался замять, но не мог простить окончательно и довериться безоговорочно. Понимал, что так всегда и будет — поблизости, но не рядом; вместе, но порознь. Не лучше ли действительно разойтись в разные стороны? Позволить справедливости восторжествовать, а правосудию — свершиться? Освободиться и не жить в ожидании удара в спину? Так бы попечитель поступил с обскуром и сам, коли магическая тварь не оправдала бы ожиданий и провалила великую миссию. Оставил бы где-то доживать и ушёл дальше, либо добил милосердно. Тело подалось вперёд, лёгкое, словно в падении, но не чтобы разбиться. Подёрнутыми поволокой глазами Бэрбоун видел дорогу и представлял, что это путь, да опять обманулся. Опять забыл, кто он. Не битый ремнём по ладоням мямля с листовками салемцев. Чудовище. Оболочка для древней, другой, неприрученной магии, не подвластная никому, кроме него же самого. Если Гриндевальд или кто-то из его прихлебателей придумали чары, чтобы сдержать обскури — что ж, он разрушит их и уйдёт, когда пожелает и с кем пожелает. Как ему и было обещано. Не найдут, не догонят, не поймают. Будут пытаться — и Криденс убьёт преследователей, а после разыщет и умертвит всех, кто им близок, чтобы больше не озираться по сторонам испуганным всяким шорохом. «Это и есть свобода», — мелькнуло в голове, когда юноша понял, что только что сам выбрал, сам окончательно решил не уходить одному. Он схватил ртом воздуха больше, чем обычно, будто вспомнив как дышать, да так и замер, едва не заступив в огромную лужу. Разом всё стихло: и шум в голове, и дробь гравия о мостовую, и назойливое дребезжание стёкол в рамах домов, и все тревоги, все чаяния. Не уйдёт, потому что не хочет. Не хочет, потому что прощает. Прощает, потому что любит. Любит и… обижается, злится, сомневается, тревожится, сожалеет, подозревает — потому что человек. Проще простого. И тут Криденс заметил, что вода в луже тёмная, как мазутная плёнка. Была она мелкой, слишком гладкой. При этом глубину определить не представлялось возможным. То ли тени обманывали глаза, то ли не повезло наткнуться на колдовскую ловушку. Казалось, что можно утонуть, сдвинувшись на фут. Но не это заставило содрогнуться. В отражении на воде сплошной полосой от носков ботинок, чуть не касаясь, тянулся строгий и чёткий контур уходящей в высь башни. Чернота, отсечённая резкими прямыми гранями от сумеречного неба, была как ствол бесплодного дерева, проросшего из неведомых глубин, пробившего земную твердь. Что бы не таилось там, оно настигло его, нашло его и теперь торчит над домами, над всей Софией, подобно гигантской смотровой вышке, живой, желающей выглядеть в узких проулках чужака, сироту из-за моря, у которого под сердцем такое желанное для всех чудовище. Вот она — цена. Цена жизни Персиваля Грэйвса. Цена неодиночества Криденса Бэрбоуна. Обскур сглотнул и сказал: — Ладно. Твоя взяла, — он тряхнул головой и крикнул так громко, как не кричал за всю жизнь, так сердито, как много раз следовало, — хочешь меня? Забирай! Смотри не подавись! Я больше тебя не боюсь! Я, чёрт дери, вообще больше не боюсь! Раскрасневшийся парень бранился бы еще долго, обращая гнев не то к монструозному строению, не то к небесам, да только носки намокли. Посмотрев рассеяно под ноги, Криденс обнаружил, что стоит в луже. Рябь, пошедшая от его ботинок во все стороны, разрушила четкость очертаний башни четырёхугольного сечения. За домами больше ничего не было. Видение рассеялось. Хорошенько топнув ногой и здорово разбрызгав воду, будто это могло окончательно разрушить фундамент призрачной зловещей постройки, Бэрбоун повернул назад.

***

Войдя в дом, в котором ничего не переменилось, носитель обскури скинул ботинки и сразу пошёл наверх, оставляя за собой мокрые следы. Он взбежал по лестнице, прошёл мимо своей комнаты и рывком распахнул соседнюю дверь. В спальне Персиваля Грэйвса было незаперто. Как и ожидалось, наставника внутри не оказалось. Вместо него в спальне был Геллерт Гриндевальд. И не один. В кресле-качалке у окна сидела домовладелица. На ней были те же эфемерные белые тряпки, что и ночью, делавшие её похожей на привидение. Было не понять, жива она или мертва. Костлявые кисти рук покоились на подлокотниках. Маленькие глаза-бусины остекленело пялились в пространство. Жидкие седые волосы спутанными нитками свисали к плечам. По стенам спальни были развешаны десятки живых портретов, маленьких и огромных, на которых не-старуха была ещё юной и прекрасной, но и на них она не улыбалась, а лишь поглядывала с тоской. Гриндевальд с силой качнул кресло, как люльку с нелюбимым младенцем, и повернулся к вошедшему. — А вот и ты. Мы уже заждались. Заходи, присаживайся. Обскур подчинился. Понимал, что никто не будет отчитывать за попытку побега. Прошёл в комнату и опустился на единственный стул. В это время колдун проследовал к большому деревянному одежному шкафу, распахнул дверцы и достал старомодное дорогое платье. В приступе неуместного веселья он приложил вешалку к своей груди, а затем швырнул на кровать, застеленную плотным гобеленовым покрывалом. — Эта старушка кажется тебе несчастной узницей обстоятельств, верно, Криденс? — второе платье, расшитое блестящими зелёными камушками, отправилось вслед за первым. Гриндевальд вернулся к ведьме и снова качнул замедляющееся кресло. — Она не выглядит счастливой, сэр, — может, показалось, а может ушей действительно достиг едва слышный жалобный старушечий стон. — Ты как всегда дьявольски наблюдателен, мальчик мой! — маг рассмеялся, черты лица его исказились в полутьме, сделавшись похожими на жуткую восковую маску. Глаз с бельмом выглядел совсем чёрным, подобно дыре от пули. — Однако Марта Григорова прожила ту жизнь, которую заслужила. — Как и я, — Бэрбоун надеялся, что в потёмках не различить мутную поволоку, затянувшую его взгляд. За спиной паразит размазался по полу, свился вокруг ножек стула, сделался недвижим. — Ты прав. Магический мир против, он старается загнать нас в свои рамки, но за редким исключением каждый из нас получает по заслугам в конечном итоге. Взгляни на неё, — Гриндевальд пошевелил пленницу за плечо. Удивительно, как кость не сломалась. Обскур уже напрягся, ожидая, что костлявая бледная рука выпадет из рукава ночной сорочки и хрустнет, ударившись об пол. — Сейчас и не скажешь, но в жилах этой дамы чистейшая кровь. Настолько чистая, что в ней нет ни капли магии. Что бы там не верховодило нами, оно решило, что эта примесь ни к чему. Криденс не поверил своим ушам. Хозяйка — не волшебница? Ему всегда говорили, что колдуны и не-маги живут обособленно, а контакты между ними под запретом. Но всего за пару дней он видел детей не-магов на попечении волшебников, а теперь и взрослую, давшую приют магу и магической твари. — Вот ты сейчас таращишься, будто вместо меня тут возникла твоя покойная маменька, а теперь представь, какие физиономии были у родителей нашей дорогой Марты, когда они поняли, что привели в мир сквиба! Последнее слово больно хлестнуло по сердцу. — Годами бабули и дедули ломали головы в попытках выгодно переженить своих чистокровных отпрысков. Те проглотили собственные амбиции и задавили в себе детские грёзы о том, как жили бы долго и счастливо с кем-то милым. И вот — результат, — тёмный маг снова копался в шкафу, извлекая оттуда один наряд за другим, как фокусники тянут из цилиндра цветные носовые платки. — Думаешь, эти высокородные сухари сдали бедняжку в сиротский приют, после чего она, как и ты, мыкалась годами, так и не дождавшись добрых усыновителей? Нет, Криденс. Они оставили её. Как попавшую под колёса собачонку, волочащую зад и немощные лапы по пыльной дороге. Чтобы выделиться и стать благодетелями в глазах скучающих заевшихся мещан. Как ненужную вещь, которую ставят в посудный шкаф на видное место, подчеркивая важность подарка влиятельной родни в надежде не вылететь из завещания. Ещё в нью-йоркской подворотне сам же Геллерт Гриндевальд рассказывал любопытствующему пареньку с рассечёнными ладонями о порядках в магическом мире. То были совсем другие истории, похожие на добрые сказки. Жившие в них волшебники и волшебницы были благодетельны и милосердны, распоряжались своей силой ответственно и не разрушали детям жизни, подобно озверевшей в своём невежестве Мэри Лу. Как оказалось, те рассказы были далеко не полными. Закулисье не нарисовали на красочной афише. — Марту наряжали по моде и выводили в свет, ставя в один ряд с учениками магических школ, ни в одну из которых ей не суждено было отправиться. Родители смотрели на сыновей и дочерей с немым обещанием всыпать розгами, если те ляпнут что-нибудь о дефекте момиче Григоровой, но кто их слушал, этих родителей. Спрятавшись за портьерой, они перемывали Марте все косточки. Звали выродком и позором. Разумеется, не слишком заботились о том, чтобы сама она их не услышала. Марта убегала с приёмов в рыданиях, но мать и отец настаивали, чтобы она пришла и на следующий званый ужин. Годы шли, а момиче Григорова оставалась момиче Григоровой. Никто из юношей не оказывал ей знаков внимания. Ни одна семья не пожелала добавить к своему родовому древу маленькую веточку, которая никогда не зацветёт. Поглядев на картины, Бэрбоун обнаружил рамы пустыми. Как если бы портреты не хотели слушать. — Марта больше всего боялась времени. Она избавилась от всех часов и календарей. Она пускала с молотка семейные артефакты и тратила безумные деньги на всевозможные эликсиры молодости. В детстве няньки обещали ей, что всё будет иначе, что она подрастёт и магия пробудится, просто бывает, что чародейская сила запаздывает. Нужно лишь дождаться и всё изменится. Наконец начнётся полноценная жизнь. Ходили слухи, что момиче Григорова покупала кровь единорога вместо того чтобы оплачивать лечение для увядающих матери и отца. Кто-то сказал бы, что это бесчеловечно, но я мог бы поспорить. Родителям Марты оставалось недолго. Они отправились бы в мир иной с чистым сердцем, полагая, что обеспечили дочь всем необходимым и подарили ей идеальное существование. Но после их ухода ей, стареющему одинокому сквибу, было отведено доживать в своей клетке без чьей-либо протекции. В одиночестве и забытьи. Денег не осталось, счёт в банке было никак не пополнить. Момиче Григорова была никем и не умела ничего, только ждать. Должно быть, она и до сих пор ждёт. Кресло-качалка остановилось. Не-старуха продолжала глядеть в пустоту. Нижняя челюсть чуть опустилась, придав ей ещё более жалкий вид. — После всего пережитого для нашей почтенной хозяйки было великой честью любезно предоставить мне своё обесценившееся лицо, чтобы оно послужило будущему, где такие как она получат шанс быть полноценными, — Гриндевальд оставил гору из платьев в покое и подошёл к косметическому столику с большим зеркалом. Он открыл ящичек и достал несколько флаконов, продемонстрировав один из них обскуру. — Оборотное зелье. Удобная, знаешь ли, штука. Позволяет временно примерить чужую шкуру, а потом вернуться в свою. Работает лучше любой сыворотки правды, к тому же не оставляет следов. Люди видят безопасное лицо и начинают болтать всякое. Можно было не пояснять, Бэрбоун уже успел на себе проверить эффективность этого снадобья. Где-то среди десятков пузырьков в этих ящичках ещё могло оставаться зелье, позволяющее перекинуться в Персиваля Грэйвса. Но, вопреки всему, обскур зацепился не за эти слова. Что значил этот «шанс быть полноценными»? Неужели тёмный маг хотел, чтобы любой человек, даже без соответствующих талантов, мог получить доступ к магии? Это звучало как нечто невозможное, но при этом… решающее тысячи проблем. — Но пора и честь знать. Марта Григорова хорошо послужила ради общего блага. Под её крышей я не раз собирал своих партнёров. И узнал о них много нового. Не всегда, конечно, приятного, но таковы уж люди. Пожалуй, следует оплатить нашей доброй хозяйке по заслугам. Дать ей честность, которой дочь лишили родители. Чтобы она перестала ждать то, чего не произойдёт. Криденс снова взглянул на старушку. Болезненно худая, опоённая неизвестными зельями до беспамятства, невыносимо беспомощная, тень тени человека. Окажись она в мире не-магов, могла бы прожить счастливую жизнь и быть сейчас в окружении близких, а могла бы и умереть в безвестности и нищете. У неё был бы какой-то выбор. Но за неё всё решили, как и когда-то за Бэрбоуна. Порядки, царящие в магическом мире, сделали их несчастными, по словам Гриндевальда. Но решали не порядки, не обычаи, не правила. Решал каждый отдельный человек. За себя или за другого. Если им скажут, что нужно жить иначе, послушают ли они или останутся при своём, как дети за портьерой на приёме? Таковы уж люди. Самое время спросить, зачем не-старуха пересилила чары и на несколько минут очухалась, чтобы отдать жемчуг. Хотела ли она, чтобы хотя бы кто-то выпорхнул из её клетки? Но внизу хлопнула дверь. Криденс услышал, вскочил, обернулся. — Ты знаешь, кто там. Мы закончили. Беги, встречай. Я тебя больше не задерживаю, ну а мне нужно прибраться. Гриндевальд уже практически выпотрошил шкаф. Обскур остановился на выходе, чтобы кивнуть на прощание, и увидел у него в руках последнюю вешалку с невесомым светло-синим платьем с серебряной брошью в форме символа Даров смерти, совсем миниатюрным и таким знакомым. Уже на лестнице Бэрбоун вспомнил, что платье принадлежало Герде Кёрн.

***

— Это действительно Вы. Вы вернулись. Персиваль Грэйвс пришёл в чужой одежде и с чужим темно-коричневым саквояжем, как у полевого врача. Был небрит, красные прожилки на белках глаз выдавали переутомление. Будто бы он возвратился с фронта. На левом плече висел пиджак, прикрывавший покоящуюся на перевязи забинтованную руку. «Живой», — ещё не отдышавшись, восторжествовал Криденс. — Возьми-ка, — волшебник протянул воспитаннику свою ношу, и тот наконец отважился приблизиться. Перехватывая кожаную ручку саквояжа, обскур коснулся пальцев мужчины, и тот не растворился в воздухе. Не привиделось. Что-то внизу зазвенело на все лады, как потревоженная сильным ветром хрустальная люстра. — Постарайся ничего не разбить, ладно? Мне собрали кое-что в дорогу. Лучше бы, конечно, это был хороший алкоголь, но не в моём положении отказываться даже от таких подарков. Потёртый саквояж не был тяжёлым, но парень взялся за ручку двумя руками. — Вижу, что дом цел. Молодец, что ничего не разнёс в моё отсутствие, — маг уже распустил шнурки на туфлях заклинанием, разулся, прошёл в гостиную нетвёрдой походкой и сел в кресло у стопки книг на место не-хозяйки. Плешивая кошка деловито прошлась у его ног, потёрлась худощавым боком о брючину. «Ему нужно отдохнуть, — догадался Криденс, — он не может просто пойти наверх. И помощи попросить не может». — Я просто делал так, как Вы учили. — Значит, тактика рабочая. Придерживайся её и в дальнейшем. Волшебник вёл себя так, словно и не пропадал вовсе. Ещё минуту назад переполненный щенячьим счастьем Криденс вдруг разозлился. Вцепился покрепче в ручку саквояжа, до скрипа кожи под ладонями. Все его волнения обесценили. Он так ждал, вслушивался в каждый шорох за стеной, десятки раз прокручивал мысль о том, уйти или остаться… и остался. Не ради него, но как минимум из-за него. Извинений Бэрбоун не ждал, но его не удостоили хотя бы объяснением. А ведь Персиваль Грэйвс на ногах еле держится. Истощён, вымотан, усилием держит открытыми глаза, а ведёт себя снова так, будто всё в полном порядке, мир вокруг не рушится, а смерть не стоит за плечом. И этот человек, упрямый до глупости, пытался чему-то учить своего подопечного… Впервые за жизнь настолько сильно захотелось кого-то выругать. Отчитать по полной программе, достать из памяти все те меткие словечки-шпильки, которыми бросалась точнёхонько в его совесть Мэри Лу. Может даже встряхнуть за плечи. Дать понять, что пора бы знать меру безумствам и задуматься о том, что будет, если с Грэйвсом случится непоправимое. Каково ему, Криденсу, будет. Не поможет, как не поможет и тихая смиренная мольба. Всё что можно — приглядывать. Не давать себе забыть о том, что рядом не машина без страха и упрёка, а просто человек. Порой даже слишком уязвимый из-за слепящей веры в себя человек. Это сложно. Кажется, что наставник со всем прекрасно справляется сам, да только это самообман от трусости и слабости, бегство от ответственности и сущее мальчишество. Давно ведь понятно, что это дым и зеркала. Образы. И та идеальная маска, которую так легко надел Гриндевальд. И та, которая была в особняке, грубая, но с более честными чертами. И эта, из-под которой тут и там лезут раны. Маски будут всегда. Не одна — так другая. Но будет и тот, кто под ними. — Рад, что Вы здесь, — признался Бэрбоун, — мне отнести багаж наверх? — Да, пойдём. Маг поднялся, и они отправились на второй этаж. Прежде чем Грэйвс открыл дверь в свою спальню, Криденс хотел предупредить его о том, что внутри Гриндевальд и не-старуха, но не успел. Дверь отворилась — а за ней никого. — Привидение увидел? — поинтересовался бывший аврор. В ответ обскур нервно помотал головой и вернул ему саквояж. — Тогда ступай к себе. Дай мне немного передохнуть. Поговорим позже.

***

Возможно, под «позже» предполагался следующий день, но Криденс не выдержал ожидания и оправдал свою поспешность неосторожным «немного». Не нашёл чем себя занять, кроме возвращения хлебных корочек в схрон. Через час с небольшим пришел без спроса, вошёл без стука, но так и остался у порога. Дальнейшего плана не было, а значит оставалось выкладывать начистоту. — Я думал, Вы не вернётесь. Пытался уйти и сам. Но… Обстановка спальни была совсем другой. Ни широкого дубового шифоньера с платьями, ни кресла-качалки, ни картин на стенах, ни похожего на восковую фигуру тела ведьмы. Аскетично и просто. Одностворчатый шкаф, приземистый комод, стол до стулом, да кровать. Судя по всему, в такую комнату маг и заселился, а все прочие перемены уже после его убытия устроил Гриндевальд. Персиваль Грэйвс отвлёкся от записей в толстую тетрадь, отложил ручку и посмотрел на обскура устало. После ванны он переоделся в свои вещи и выглядел получше, разве что белая рубашка была наброшена на плечи: ему не удалось ее надеть, как и пиджак, висевший на спинке стула. — Но ты всё ещё здесь. Думаешь, тебе действительно стоило остаться? — Думаю, что жалел бы всю жизнь о решении уйти без Вас, сэр. — А стоило бы поразмыслить над тем, что ты не герой романа, — фраза прозвучала сухо, но бывший аврор усмехнулся в попытке смягчить тон. Он притушил огонёк Люмоса, оставив слабый свет, тяжело встал и стоял с минуту, опершись о спинку стула. Восстановив дыхание и выпрямившись, мужчина отпустил опору и подошел к воспитаннику. — Пользуйся шансами, когда выпадают. Такое может и не повториться. — Но Вы ведь тоже могли не возвращаться. — Было бы забавно, явись он сюда и не найди никого из нас. — Точно… — улыбнулся юноша. И задал вопрос, давно просившийся на язык: — Время еще не пришло? — А? — Время уехать. Вы как-то говорили, что когда-нибудь оно наступит. — Нет, Криденс. Не пришло. Или мы его пропустили. Обскура посетила странная мысль о том, что сейчас он сильнее попечителя даже физически. Тот порядком сдал. Много пил, мало ел и спал. Выглядел значительно старше, чем в начале их пути. Хворь не порождала агонию, не заставляла биться в конвульсиях или сгорать в лихорадке. Это был незаметный, осторожный враг, о котором легко позабыть до тех пор, пока не станет слишком поздно. Все лекарства и чары не могли с ним сладить. Его наставник, его проводник, его любовник в одиночку вёл тихую войну на уничтожение с тем, что поселилось в его теле. Он проигрывал битву за битвой. — Давайте сядем, — юноша кивнул в сторону кровати. Грэйвс пожал плечами, тут же поморщившись от накатившей боли в потревоженной руке. Молча сойдясь на том, что так будет правильно, они направились к притулившейся в углу постели. Была она точно такой, как в комнате Криденса — едва на одного, скрипучей, разве что со свежим бельем и новым матрасом. Сомнительное удобство по сравнению с кроватью в особняке Кёрн. Но лучше упасть на неё, чем на деревянный пол. — Я останусь с Вами сегодня. Брови экс-аврора не метнулись, но поползли вверх. Предупреждая возражения, обскур продолжил: — У Вас не получится меня прогнать. — Я что, не две недели отсутствовал, а лет десять? — мужчина ухмыльнулся. — Быстро ты осмелел. Вместо того чтобы как обычно виновато потупиться в ответ на похвалу, Криденс произнёс: — Вы могли хотя бы предупредить. — Вряд ли, — смирившись с тем, что разговор рискует затянуться, Грэйвс придвинулся к стене, слегка запрокинул голову. — В ночь, когда мы прибыли в этот дом, у меня был приступ. Доу сказал, что всё случилось во сне. Как гвоздь в висок — укол и мгновенное забытьё. Утром я не проснулся. Он нашел меня, — Криденс понял, что речь о Гриндевальде, — надо думать, решил, что с меня ещё есть что взять, ну и сдал своему колдомедику на побегушках. Мне сказали, что сова сюда не доберётся. Оставалось только глотать лекарства, чтобы выбраться поскорее. — Всё так плохо? — парень уставился на наставника, ни на секунду не отводя встревоженный взгляд. Прямого ответа ждать не приходилось, но может что-то в движении глаз или наклоне головы выдаст реальное положение дел. Но было не время выкручиваться. — Достаточно плохо, пожалуй. Никто по-прежнему не знает, что с этим делать. Никаких прогнозов нет. Эксперименты безрезультатны. Одни и те же составы то помогают, то нет. Не ясно, что будет завтра. Но пока меня вернули в строй. Бэрбоун опустил уточнение, в каком таком строю сгодился бы не то что солдат, а даже офицер, не держащийся на ногах. Вместо этого он сказал: — Покажите мне. Грэйвс не протестовал. Перед тем как снять поддерживающий перебинтованную руку бандаж он достал из кармана шерстяных брюк платок и промокнул лоб. Виток за витком распускалась больничная белизна марли, открывая увечье. Стало гораздо хуже. Оно распространилось до локтя и поднималось выше, к плечу. Кожа выглядела так, словно из неё выпарили всю воду. Ещё не кора старого дерева, но ближе и ближе к тому. — Не знаю, что ты хочешь увидеть, но… Криденс осторожно положил обе ладони на раненое предплечье, кончиками пальцев прочертил линии по краям рубцовых борозд, касаясь едва-едва. То что жило под кожей отозвалось, потянулось к нему. В месте прикосновений чернота уплотнилась, сделалась почти угольной. Но больше ничего не происходило. И как можно было надеяться, что обрывки обскури просочатся сквозь поры, вернувшись к изначальному носителю? Что нечто, копошившееся тысячелетиями под изнанкой мира и наконец обретшее власть, легко отступит? Какое ребячество. Не отнимая рук, Криденс наклонился и коснулся испещренной рубцами кожи губами, затем лбом. В каком-то сакральном благоговении он перестал дышать. Так целовали Евангелие на службах в церкви, каясь во грехах. Его минута вышла. Юноша стал подниматься, собираясь отстраниться и извиниться за свой бестолковый порыв, но на щеку легла ладонь, прохладные пальцы скользнули по скуле к уху, поддели подбородок и потянули ближе. Если считать не количество, но случай, это был второй поцелуй. В нём не было той порывистой страсти, выстраданного желания или охмеляющей жадности. Сперва случилось секундное прикосновение губ к губам, затем уже здоровая рука мужчины легла на затылок Криденса, не пуская назад. В прошлый раз от Персиваля Грэйвса дорого пахло чем-то дымным и терпким. Теперь — кислым и пряным, будто он весь пропитался содержимым склянок из саквояжа. Такие перемены за какие-то несколько недель… Помотав головой, Бэрбоун так и не смог отогнать дурные мысли. Пришлось их пересилить, отвлекая себя следующим поцелуем. Не зная, куда деть руки, обскур тронул седоватые виски, на которые так часто засматривался, затем опустил ладони по шершавым от щетины щекам на напряженные плечи. Пульс не участился, напротив, сердце билось ровно и гулко, будто исправленный механизм. Все было иначе, не как раньше. Ни стыда, ни оторопи. Криденс знал, что целуется как школьник, но это и правильно, откуда ему такого набраться. И Грэйвс вполне это понимал. И принимал. Не торопил, не останавливал властным жестом, не проявлял инициативы. Дозволял пробовать и учиться. Пара неуклюжих столкновений носами не отпугнула Бэрбоуна, он прижался к груди мужчины, чувствуя, что рука оставила его затылок и опустилась вниз по шее и спине, застыв пониже лопаток. По хребту прошёл обычный импульс, возникающий в ответ на любое непривычное прикосновение. Юноша выгнулся в пояснице, приник ещё ближе вопреки тому, что тело пыталось сбежать. Грэйвс собрался убрать ладонь, приняв реакцию на свои действия за нечто неправильное, но Криденс успел перехватить запястье. Он едва не задохнулся, чувствуя касания губ, опускающиеся сперва по шее, потом по ключице к ярёмной ямке. Годы и статус, определявшие их днём и в присутствии посторонних, растворились. Были только тишина, близость и дыхание, которое они разделяли. Это длилось пару минут, а может и несколько часов, а потом обскур услышал близко-близко: — Если мы так уснем, утром об этом пожалеем. От ощущения дыхания, тронувшего ухо, тряхнуло, как током ударило. Мигом отпрянув, Криденс почувствовал пристальный взгляд. Его догнало запоздалое смущение, от которого провалиться бы на том самом месте прямиком к Дьяволу. Господи Боже. Пресвятая Дева Мария и все апостолы. Как вообще произошло то, что произошло? Как это произошло снова? — Да… ложитесь. Я посижу там, — парень указал на стул у письменного стола и собрался пересесть, но его не отпускали. Ладонь требовательно надавила на поясницу. — Криденс. — Я не буду шуметь. — Криденс, — пересчитав три позвонка, рука на спине смяла рубашку. План со стулом не был одобрен. — Понял, — сдался обскур. — Сперва помоги перемотать руку. Не знаю, чем эта тряпка должна помогать, кроме возможного нарушения кровотока, но колдомедик настаивал. Думаю, он подсыплет мне в следующую порцию растирок жгучего перца, если заметит, что я пренебрегаю указаниями. Уж избавь меня хотя бы от этого. — Конечно, — Бэрбоун зашарил вокруг себя руками, пытаясь собрать размотавшийся бинт. Затем скрутил его в рулон и вопросительно посмотрел на наставника. Тот нехотя позволил высвободиться из полуобъятия, чтобы сходить на флаконом, и подставил левое предплечье. В отличие от поцелуев, опыт с бинтами у Криденса имелся и богатый. Вновь привлечённый к перевязкам, он не возился и не причинял лишних неудобств, стараясь выверять каждое движение. Если пару раз и задел раны при нанесении мази, то недостаточно, чтобы выбить рваный вздох или тихое проклятие. Вскоре рука была перебинтована практически до плеча, не туго, но достаточно, чтобы повязка продержалась до утра. Бандаж отправился на стул, ночью от него не было прока. Рубашка последовала за ним. Размяв шею до хруста и блаженно закатив глаза, Грэйвс согнал обскура с теплого насиженного места на одеяле, чтобы наконец погасить свет, лечь и накрыться. Край летнего одеяла остался приподнят. Парень воспользовался предложением, поместившись кое-как и, должно быть, не без помощи обскури не свалившись на пол. Под одеялом вдвоём июльской ночью будет жарко, но хотелось остаться так. Волшебник мог бы создать постель побольше, использовав в качестве дополнительного материала стол или шкаф, но не стал. Слишком обессилел или не хотел растрачиваться на то, без чего можно обойтись. Он притянул воспитанника ближе, позволив себя обнять. Пытаясь не задумываться о происходящем, чтобы не спугнуть этот блаженный сон и не проснуться в одиночестве в своей комнате, Криденс улёгся поудобнее, устроил шумящую голову у мужчины на груди и лежал тихонько, как кукла. Быть так близко настолько долго ещё не доводилось. Наверное, это лишь грезится. — Знаете, я больше не чувствую, где заканчивается оно и начинаюсь я. С тех самых пор, когда то существо, мара… так вот, я… чувствую его. Обскури внутри вас. Когда оно рядом. Чувствую как себя. Это сложно объяснить. И поэтому я подумал, что оно могло бы… вернуться назад, если бы я позвал. Но оно не хочет. Ему нравится с вами. — …и ты с ним солидарен. — Вы правы, — парень подумал, что улыбается по-дурацки, и поблагодарил свою сообщницу-темноту за то что не выдала. — То есть, ты хотел вытянуть неизученную аномальную магическую сущность, которая вцепилась в меня, как голодный зверь, через кожу, нервы и кости? Просто… взять и поманить, чтоб сама вышла? — Грэйвс усмехнулся — утомлённо, без злобы. — Завидная решимость. — Я должен был попытаться. — А я не говорю, что ты сделал что-то неправильно, — волшебник помолчал какое-то время и добавил: — Спасибо. За попытку. — Думаю, что я мог бы попробовать снова. Мог бы… приказать ему. Или попросить. — Если честно, не верю, что у тебя получится, но да, валяй, действуй. И Мерлин не ведает, как поведёт себя обскури. Может, оно просто терпеть не может колдомедиков и оттого не вылезает, когда они пытаются его выкурить. Не могу его осуждать. Криденс осознал, насколько тосковал по этому голосу, пусть даже и очень усталому. Не мог наслушаться. Не хотел, чтобы ночь закончилась и их снова разделили обязательства, чужие мотивы и смертельные риски. — Пока Вас не было… Он рассказал мне про другого обскура, — отгоняя дремоту, проговорил парень. — Неужели нашёл ещё одного? — тут же объявился никогда-не-бывший аврор, не оставляющий свой пост и на миг, разве что изредка прикрывающий глаза, чтобы не свихнуться на вечной страже. — Нашёл, но не сейчас. Давно. Сказал, что он был тогда примерно в моём возрасте. Носителем была какая-то девочка. И этот обскур погиб. В смысле… тоже погиб. Как все обскуры. — Мы найдём способ, — вздохнул Грэйвс, — я ведь уже обещал тебе и не забирал слово. Используем знания, которые смогут получить колдомедики, изучая мою руку, и все его записи. Что-нибудь сработает. Ты прожил практически вдвое дольше, чем другие. И обскури перестало брать от тебя сверх меры, как-то… прижилось. Может статься, что самое страшное уже позади. — Знаю. На самом деле, я больше боюсь не за себя. — Это ты зря. Моё тело — моё поле боя. — Да, но обскури не Ваше. Оно не росло с Вами. И не осознаёт ценность Вашей жизни для себя. Ему нужно будет питаться… и оно… уже забирает. Если бы не я… — Брось убиваться по тому, что уже случилось. Сейчас я в норме. А о том что будет завтра мы подумаем завтра. — Угу… — без особого оптимизма вздохнул Криденс. В норме он, как же. Чёрта с два. — Мне нужно кое-что ещё, сэр. Разрешение… быть здесь. — Ты и так здесь. Сам себе допуск выдал, стало быть. — Не сейчас, а… всегда. — Это ещё зачем? — если бы хотел, Персиваль Грэйвс уже сто раз выставил бы зазнавшегося мальчишку за порог. Похоже, ему действительно просто было интересно. — Если Ваш приступ повторится, я должен быть рядом. Вы объясните мне, как связаться с тем колдомедиком, который Вас лечит, с Доу. Расскажете, какие назначения и указания он дал. Я сделаю что должно и приведу помощь. — Говоришь как стажёр в аврорате на первом построении, — негромко рассмеялся маг. — Я серьёзно, — в другой раз Криденс обиделся бы, но самовольно отменённый побег и затянувшаяся близость прибавили ему столько храбрости, что для остального не осталось места. — Думаете, он поможет Вам в следующий раз? Или будет стоять и смотреть, как Вы умираете? Или решит, что из Вас выйдет интересный подопытный? Я… не всегда хорошо говорю и многого не знаю, не умею колдовать и вечно что-то порчу, но… Я правда сделаю всё, что смогу. Юноша изготовился спорить, но услышал лишь: — Хорошо. — Правда? — он не поверил ушам. Дети из теней могли бы обмануть его, но они молчали с тех пор, как бывший аврор вернулся. — Вольно, рядовой Бэрбоун. Конечно, надеюсь, что твоя помощь никогда не пригодится, но… — Сделаю всё, что смогу, — во всю твёрдость голоса повторил обскур. — Что ж, тогда завтра у нас будет работа. С обстановкой я разберусь. Свои вещи перенесёшь сам. Ещё много о чём стоило рассказать. О барьере и ключе. О соратниках Гриндевальда. О Нурменгарде и сиротах. О не-старухе, склянках с чужими лицами и платье Герды Кёрн. Но зачарованное возникшим согласием сердце просило другого. Совсем недавно Криденс зло потешался над своим приятелем Эрихом, когда тот раскрывал свой нелепый план побега с возлюбленной. Теперь сам пришёл к тому же. Вот уж верно — не зарекайся… Выпалить бы всё как есть. Сейчас, когда слушают и слышат. Берите, мол, чемодан и меня вместе с долгими вечерами вдвоём под лампочкой в сельской хибарке. Обещаю придумать Вам дело и не позволять лишний раз прикладываться к бутылке. Буду охранять и Вас, и себя, никого не подпущу на милю. Попытаюсь во всём слушаться, ну, только если не забудете быть человеком. Вылечим раны, а может и души вылечим. Коли нет, хотя бы новых увечий не нахватаем. Наскучит — поедем домой, к Мастерсу. Будете с ним управляться, а там где-нибудь и я пригожусь. Куда хотите поедем, в любую сторону. Проживём. Переживём. — Мистер Грэйвс? — тихо позвал парень. Ещё тише: — Персиваль? Он не отозвался. Он спал. «Ладно, — сказал себе Бэрбоун, чувствуя, как смыкаются веки, — ладно. В следующий раз. В следующий — точно».

***

Проснувшись первым, Криденс долго слушал биение сердца и смотрел на спящего Грэйвса. Не как ученик — на наставника. Не как младший — на старшего. Как тот, кто держал чью-то боль в своих руках и не отшатнулся. Теперь они стали одинаковыми хотя бы в этом. Сон мужчины был глубоким, но беспокойным. Он часто вздрагивал, бороздка между бровями не разглаживалась полностью, лишь немного смягчалась. Удавалось ли ему вообще выспаться, пока он был у колдомедика? А раньше, у фрау Кёрн? Наконец выпала передышка. Подольше бы… Бэрбоуну удалось выбраться из постели, не разбудив волшебника. Пригодились умения становиться тихим и незаметным, выработанные в приюте. Сходил в уборную, умылся, посмотрел на себя в зеркало и понял, что Господь не поразил его молнией, даже не наслал струпья и язвы. Если что и напоминало о произошедшем ночью, то это были красные пятна на шее, да всклокоченные волосы. Спрятать первое помог застёгнутый на все пуговицы ворот рубашки. Со вторым сладила расчёска. Вернувшись, Криденс нашёл завтрак на письменном столе и понял, что ему больше не придётся спускаться и делить стол с не-старухой. Скорее всего, никому и никогда уже не придётся. Гриндевальду нет интереса в том, чтобы держать при себе это практически отказавшее тело, в котором теплятся только воспоминания о жизни. Он уже получил всё, что ему было нужно. О трапезе видимо позаботились домовики, никого из которых повстречать не довелось. На белой плоской тарелке был разрезанный на четыре доли мясной пирог. Подле него стояли две чашки из разных посудных наборов. У одной из них не было ручки. Эту Криденс взял себе. Чай остыл, зато был очень крепким и сразу бодрил. Следовало бы подождать, пока Персиваль Грэйвс проснётся, но живот жалобно заныл, вынуждая прикончить хоть одну четвертину пирога. «Совсем как у живого человека», — отметил юноша. Чтобы не пялиться на спящего, Бэрбоун стал изучать расставленные на столе вдоль стены флаконы, выставленные из уже второго в комнате медицинского саквояжа. На каждом из них были этикетки с датой и указанием состава. Где-то ингредиенты показались совершенно безобидными, похожими на настойку для лечения лёгкой простуды или пасту от синяков. В других же была такая дрянь, которую в здравом уме пить или даже на себя намазывать никому не пришло бы в голову. Глаз саламандры? Лягушачья кожа? Гнилой мох? Экие изверги эти колдомедики… Но был в этом ряду один особенный пузырёк. К нему почему-то была примотана газетная вырезка. Криденс поставил чашку и потянулся, чтобы забрать листок, но тот сорвался со своего места, вспорхнул бумажной бабочкой и расстелился на столе. Успев прочитать текст послания, парень схватил его и поднес к глазам ближе, чтобы удостовериться, что зрение и разум не обманулись. Напечатанные буквы прижались друг к дружке, как брошенные матерью слепые котята. Они всё уплотнялись, пока не утратили контуры и не слились в единую кляксу, но и та делалась меньше и меньше. В конце концов на обрезке газетной бумаги не осталось ни капли типографских чернил. Криденс был бы рад думать, что ему привиделось, но слова отпечатались в памяти штампами холодных металлических литер жёстко отбивающей ритм его приговора пишущей машинки: «20 августа. Позволь ему. Иначе он убьёт их всех». Их. Детей. Джейни Уитни и остальных воспитанников Нурменгарда. Мальчиков и девочек в одинаковых форменных костюмчиках. Так вот зачем они Гриндевальду. Не в роли хора сироток для взрослых ушей, а как заложники. Листок выпал из дрогнувших рук, плавно опустившись на пол. Запоздавшее последнее слово было готово утонуть в тени, так и не родившись, но глаза Криденса давно успели привыкнуть смотреть сквозь непроглядный мрак: «Доброжелатель».