Through deep waters

Криденс понял, как будет выглядеть Смерть, когда явится за ним, лишь только он увидел фрау Кёрн. Всё светлое, что удавалось разглядеть в ней, поглотила чернота. Герда стала продолжением собственной тени, размазанной по земле послеполуденным солнцем. Ссутулившаяся невысокая фигурка была укутана в дорогую невесомую ткань, названия которой Бэрбоун и слыхом не слыхивал, но при этом выглядела ведьма безумной нищенкой. Её было легко представить сидящей на деревянном ящике под мостом, то рыдающей, то хохочущей, то устремившей немигающий взгляд в пустоту. Фрау Кёрн с первой встречи казалась Криденсу страшной женщиной, но теперь это было не предчувствие, а очевидное. Пальцы похолодели при мысли о том, что может вылупиться из этого обманчиво лёгкого кокона. Взрослые не могут стать носителями обскури, так говорил мистер Грэйвс. Их магия уже выдрессирована и посажена на короткую цепь. В них не зародится дикое, животное, таящее ненависть ко всему живому. Это немного успокаивало. Фрау Кёрн не способна утратить контроль. Ей не стать спятившей ведьмой со страниц старинной книги, не протянуть окровавленные руки к тысячам не-магов, осуждённых ею на смерть после потери сына. Юноша не питал добрых чувств к этой несчастной женщине, но он кое-что смыслил в боли. Ничто не поможет. Под рукой не окажется удобной промокашки, способной устранить чернильное пятно на месте безусого мальчишеского лица на прежде безупречном семейном древе. Обскури не впитает в себя страдания, что отравляют дни и приближают смерть. Горе матери не пройдёт, не утихнет. Магия не слижет его, будто кошка, шершавым языком, оставив борозды шрамов, но избавив от мучений, притупив ощущение бесполезности существования, позволив образоваться рубцу на месте открытой раны. Герде Кёрн придётся переживать произошедшее в одиночестве. С сыновьим горем то же самое. Лишившись родителей в детстве, каждый сирота оставался сиротой до своего последнего вздоха. Тонкая рука поднялась, удерживая палочку кончиками пальцев, и двинулась чуть заметно. Криденсу не доводилось бывать на концертах, но он предположил, что так управляют оркестром. Незримые музыканты повиновались колдунье. Их мелодия была слышна лишь ей. Бэрбоуну хотелось думать, что это была старая колыбельная, а не военный марш. Вслед за палочкой потянулось всё сущее, поплыло миражом, исказилось и деформировалось, как если бы над домом установили огромную линзу. После было горько. И не только от дыма, пропитавшего изнутри. В лёгкие словно высыпали мешок отработанного угля. Горло вмиг пересохло, захотелось прокашляться. Вместо этого свидетель бедствия тщетно попытался подавить спазмы, несколько раз нелепо дёрнувшись и вытянув шею. Персиваль Грэйвс впервые обратил на него внимание, нахмурил брови, но Бэрбоун отрицательно замотал головой, жмуря туманно-белые глаза. Да, помощь нужна, но не ему, не ему. Огонь объял дом, после — траву и деревья. Магическое пламя жадно поглощало даже совсем молодую зелень, как сухие осенние листья. Не остановила его даже твёрдая морщинистая кора, которая была до того старой, что стала похожа на камень. Зарево, казалось, начало перекрашивать небо. Протяжный вой потерялся под заалевшим куполом. Древнее незримое существо загудело, когда огненные всполохи коснулись ветвей яблонь. — Нет, — выдохнул обскур, вытянувшись в струнку и сжав кулаки. Ему бы рвануться вперёд, чтобы предотвратить катастрофу, задушить, уничтожить колдунью, не дать ей сотворить это и ещё тысячу злодеяний… Он хотел поступить так. Он мог, но не пошевелился. Персиваль Грэйвс молчал. Должно быть, он догадался куда раньше. Ничего не останется. Ни дома, ни сада. Лишь выжженная чёрная пустошь, совсем как то, что внутри Герды Кёрн. Больше нет того, кому предназначалось наследство. Эрих не вернётся, ему уже не нужны ни деньги, ни особняк, ни старые мудрые книги, ни удобная широкая кровать. И остальное тоже. Гигант, переживший сотни поколений, утробно ревел, но от этого плача не закладывало уши, только душу сковывало цепенящим ужасом, как если бы гибель пришла не за старцем, а за носителем обскури. Внутренности скрутило, мир рухнул куда-то вниз. — Нужно уйти, — проговорил Криденс, чуть не касаясь носом плеча мистера Грэйвса. Ему не пришлось добавлять «пожалуйста». Его отлично поняли. Волшебник и сам хотел бы оказаться где угодно, но не здесь, однако у них не было выбора. — Придётся терпеть, — ответ прозвучал холодно, и парой месяцев ранее Бэрбоун был бы обижен. Теперь делал что приказано. В таких ситуациях Персиваль Грэйвс разбирался лучше. Он чаще видел, как нечто прекрасное разрушается, оскверняется, умирает. Ему было известно, как вести себя с подавленными матерями и опасными тварями. Криденсу же было немного легче, ведь последнее слово и ответственность за сказанное оставались не за ним. И он терпел. Сконцентрировался не на том, что происходило перед ним, а на сдерживании обскури. Детский тревожный шёпот не желал присоединяться к разумному выбору носителя. Тёмная сущность хотела вырваться и не допустить исполнения замысла Герды Кёрн. Хлестнуть под колени, запутать в тряпках, закружить, переломить каждый позвонок и бросить прямо в пекло, распалённое её же рукой. Прекратить всё страшное, что произошло и ещё произойдёт. Обскури не было позволено. Всё, что удавалось паразиту — сыпаться из-под манжет мелким, почти незаметным песком, напрасно стараясь перекричать какофонию душераздирающего треска и визга. Дом сгорел удивительно быстро. Он полыхал не дольше хибарки из щепочек, которую приютские дети Второго Салема потехи ради поджигали с помощью стекляшек. Такой огромный… отныне — лишь груда чёрной хрупкости, угли, зола и прах. Целым остался подвал, да и в том потолок обвалился. Бэрбоун прикусил нижнюю губу, когда под сердцем что-то дёрнулось, будто несоразмерная птица в клетке рёбер, нелепый и грузный агонизирующий безголовый петух. Нет повода горевать. Это не был его дом, даже временный. Просто пристанище. Был ли приют Второго Салема обычным пристанищем тоже? Сколько ещё их будет? Каждый ли следующий окончит свой век в руинах? Чья смерть послужит тому причиной? Колдунья не видела, как нечто огромное гнётся к земле, пытаясь накрыть собой заалевшие кроны, как птица-мать прячет желторотых птенцов, раскинув мощные крылья над гнездом. Она не слышала этот то ли рёв, то ли плач, звериный и человечий одновременно. Было не угадать, приносило ли это ей какое-то удовлетворение или в пожарище вовсе никакого толка. Герда Кёрн могла бы остаться статуей на том самом месте, памятником утрате, символом немой беспощадной скорби. Едва окончательно стихли невыносимые вопли, Бэрбоун выдохнул с облегчением. Вместе со всеми прикрыл рот и нос ладонью, спасаясь от плотного смога, облаком мрачного зловещего тумана накрывшего низину. Жар стянул кожу и высушил всю влагу, что могла бы проступить в уголках глаз. Для бредущей последней прочь от пепелища фрау Кёрн это были просто кирпичи, доски и деревья. Лишнее напоминание о погибшем сыне. Нечто, чему не следовало существовать. Должно быть, волшебница думала, что лучше бы не существовало и мистера Грэйвса, и Криденса. Не явись американцы с другого конца света — её мальчик был бы жив. Но Бэрбоун не собирался извиняться. И не только потому что ему запретили. Вместо этого он помолился за рано ушедшего друга и оставил в доме все вещи, купленные для него Гердой Кёрн по плечу покойного сына. Люди умирают. И он, Криденс, скоро умрёт.

***

Воронка перехода из одного места в другое выплюнула носителя обскури на свет божий с неохотой. Третьего дня пустой желудок болезненно сжался, готовясь снова исторгнуть мутную нездоровую слизь. Рвотную массу удалось задержать у горла, она схлынула, но оставила на стенках пищевода едкую желчь, дерущую изнутри будто бы металлической щёткой. Сразу пришлось идти, поспешая за двумя мужчинами, которые ничего необычного не почувствовали. Вместо шагов Бэрбоун считал булыжники под своими ногами. Надеялся, что призрачные дети из всех окрестных теней станут считать вместе с ним, отвлекутся и не воспользуются его слабостью. Чуть не налетел на мистера Грэйвса, остановившись в дюйме, когда было объявлено, что они прибыли. Снаружи кособокое строение казалось жалким и бедным, как ночлежка для чёрных. Крыша поросла мхом, деревянные рамы растрескались, стёкла помутнели, а стены походили на смятый картон. К этому убежищу американцев привёл сопровождающий из числа тех, кого Геллерт Гриндевальд называл «будущим магического мира». Обскур так и не сумел определить, была его неразговорчивость следствием плохого знания языка или пренебрежением к полученной задаче. От этого мага с одутловатым лицом, не соизволившего даже представиться, парень узнал, что прибыли они в Софию. Пару лет назад он бы из штанов выпрыгнул от радости и любопытства, пытаясь поглазеть по сторонам и узнать хоть что-то о чужой столице, но интерес куда-то пропал, выветрился во время плавания через Атлантику, угас вместе с пламенем над домом семейства Кёрн. Из подворотни у крыльца выпрыгнула мелкая шавка, залилась лаем, но так и не кинулась под ноги, норовя укусить. Все трое поднялись по крыльцу, негласно порешив не наступать сразу двоим на одну ветхую ступеньку. Псина с досадой умолкла, стоило чужакам пропасть из виду, или просто внутри ненадёжных стен наружные звуки магическим образом заглушались. Дом был тесным, тёмным. Воздух в нём, однако, оказался сухим до боли при попытке дышать. Не различалось никакого запаха: ни затхлости, ни шлейфа хозяйского парфюма, ни аромата терпкого чая и свежей румяной выпечки, оставшегося от позднего завтрака. Даже преследовавшая вонь с пепелища вдруг выветрилась из пазух носа. Бэрбоун подумал, что обжёг все дыхательные пути и лёгкие, до того горела изнутри грудь, но после пожара прошло уже слишком долго. Идти было трудно, он то и дело цеплялся за руку наставника, дважды уронил свой полупустой, несоразмерный скудным пожиткам чемодан, но ни разу не сконфузился под взглядом новой хозяйки, сам себе подивившись. Владелицей оказалась дама в годах, прямая, как жердь. Маленькие и почти целиком состоящие из зрачков глаза ведьмы напоминали вороньи, жидкие седые волосы были наскоро прихвачены металлической заколкой из двух половинок с множеством зубчиков, как у крошечной хищной рыбы. Тут и там тонкие пряди выбивались из неопрятной причёски. Подол платья волочился по полу, обметая застарелую пыль. Язык не поворачивался назвать хозяйку старухой. Что-то подсказывало, что ей очень много лет, намного больше, чем было Мэри Лу, но при этом лицо её было гладким и чистым, как у дорогой куклы. Глубокие морщины, выдававшие возраст, выглядывали из-под кружева на высоком воротнике, да темнели трещинками на пальцах под свободными рукавами. Криденс подумал, что хозяйка уже повредилась умом, раз не может скрыть все свидетельства безжалостности времени с помощью своего колдовства. Провожатый отвёл мистера Грэйвса в сторону. Они говорили с десяток минут, пока Бэрбоун пялился в пол, чтобы не глазеть на странную не-старуху. Косой взгляд, однако, прилипал к ней против воли. Парень попытался отвлечься на содержимое буфета, но там оказалось пусто. Ни чашечки, ни блюдца, ни фамильной вазочки. Никаких магических диковин, вроде соображающих чай из ничего заварников или ложечек с движущимися головами зверей на рукоятках. Даже салфеток не было, одни голые полки из тёмного дерева. Криденс припомнил, что по пути в гостиную он не видел ничего дорогого. Сам себе возомнил, что волшебники — сплошь богачи, а уж те что живут в Софии — всем толстосумам толстосумы. Не хотел думать, что попадёт в очередную развалюху, вроде того дома, где прошло его скорбное детство. Теперь же был разочарован, глядя на более насыщенного цвета прямоугольники по обе стороны буфета, когда-то скрытые полотнами в резных рамах. Не-старуха прошествовала мимо, сцепив на животе кисти рук. Ведьме, казалось, было без разницы, что в доме теперь чужаки. Она уселась в кресло, подозвав худую серую кошку. С сухих губ не сорвалось ни звука, пальцы прошлись по подлокотнику механически и странно: это должен был быть плавный, манящий жест, а вышло нажатие на строгую последовательность несуществующих клавиш. Питомица, присев у ног, не воззрилась на хозяйку, она смотрела на Криденса так, как наблюдают за более крупным хищником мелкие звери. Обскур не двигался. Кошка выжидала. На её ввалившихся боках были видны пучки вылезшей шерсти. Из спины торчали острые бугорки лопаток. Животное явно питалось плохо, но не уходило на поиски сытой жизни в софийских помойках. Будучи верным последним кормящей руке, оно доживало последние годы вместе с угасающей ведьмой в доме с пустым буфетом и пыльными шторами. Кошка предупредительно зашипела, обозначая свою позицию: между ними не может быть доброго соседства. На её территорию пришёл человек, внутри которого враг. Оклик провожатого заставил домовладелицу перевести взгляд в его сторону и высокомерно задрать подбородок. О, она была бы не прочь швырнуть в волшебника что-нибудь тяжёлое, но запретила себе в последний момент. Бэрбоун узнал это движение — кисть медленно превратилась в кулак, кожа обтянула костяшки. Вместо того, чтобы задать вторженцу трёпку, хозяйка поднялась и повела гостей наверх. Плешивая кошка прижалась к стене и выгнула костлявую спину, когда носитель обскури прошёл мимо неё. После все заперлись. Криденс закрыл дверь на навесной крючок, мистер Грэйвс — заклинанием. Стены были тонкими, негромкое приказное слово прозвучало отчётливо. Хозяйка по скрипучей лестнице спустилась вниз, где было её место, окружённое стопками старых книг и застеленное источенной молью шерстяной шалью. С гостями не-старуха не говорила, между собой они не перекинулись ни словом тоже. Прибытие напоминало конвоирование арестантов. Не было кандалов и цепей, но Бэрбоун не собирался обманываться насчёт плачевности своего положения. Гостям выделили две абсолютно одинаковые маленькие комнатушки на втором этаже с удобствами в конце общего корридора. Всё оказалось не так уж плохо. Даже эта скудная обстановка была лучше той, что осталась в разрушенном нью-йоркском приюте. Пусть нет больших окон и близости к саду, зато без дыры в крыше и крысиного дерьма, оставленного в подарок племенем юрких соседей на жёлтом свалявшемся матрасе. Персиваль Грэйвс вряд ли был так же доволен новым жильём, но по его виду Криденс не сумел ничего определить. Волшебник был по обыкновению невозмутим и безупречен, но что-то в нём вызывало если не тревогу, то настороженность. Обскур надеялся поговорить с наставником за ужином, чтобы понять, как следует себя вести дальше, но когда настало время мистер Грэйвс не спустился. Бэрбоун понурился и сбавил шаг ещё на последних ступенях, не увидев знакомый силуэт. Было поздно развернуться и уйти, пришлось составить компанию не-старухе. Поданная хозяйкой на простых белых тарелках еда выглядела чертовски аппетитно, совсем как за огромными окнами-витринами ресторанчиков, где счастливые люди набивали животы шедеврами поварского искусства, а в рот ничего не просилось. Ведьма постаралась на славу, в голове не укладывалось, откуда всё это великолепие взялось в столь скудном жилище. Маленькие птички с тоненькими косточками, зажаренные до хрустящей корочки, печёный перец с чесноком, салат с рассольным сыром и ветчиной, даже небольшой ореховый торт… кто угодно из приютских оборванцев продал бы Дьяволу душу и любимую шляпку Мэри Лу, чтобы очутиться на месте обскура, а он был безучастен. Криденс поглядел на колдунью виновато, но тут же где-то у сердца уплотнилось, сжалось, следом раздулось, вытесняя воздух, что-то не способное насытиться пищей для человека. На парня нахлынула такая злость, что на столе задрожали приборы, суп расплескался, опрокинулась чашка. Тёмное влажное пятно быстро расползлось по серой от времени скатерти, потерялось под непрерывно тревожно звенящим сколотым блюдцем, которое треснуло сильнее прежнего и вовсе разбилось надвое. С потолка посыпалось, покрывая недавно идеальную еду пылью и белой крошкой, словно пудрой не из сахара, но из театральной гримёрной. — Достатъчно, — отчеканила хозяйка, и это было первое её слово в адрес гостя. Сказано оно было с такой интонацией, что разъярённый лев лёг бы к ногам не-старухи кротким котёнком. Одержимый собственным гневом уставился на ведьму широко распахнутыми глазами, затянутыми мутной поволокой. Это был взгляд испуганный, жалобный, умоляющий. Как на руку, заносящую кожаный ремень над десятилетним мальчиком. А не-старуха была покойна, ни один мускул на её противоестественно моложавом лице не дрогнул. В юбках колдуньи нашла укрытие утробно рычащая кошка. Пауза тянулась, и в какой-то момент Бэрбоун осознал, что больше не слышит частый звон битых черепков. Всё стихло. Даже дети. — Простите, — не-старуха не понимала английский, и парень поправился, — извинете ме. Хозяйка кивнула, как будто он был повинен лишь в том, что по собственной неловкости толкнул стол и разбил блюдо. Она поднесла указательный палец к губам, наказывая есть молча, и это был лучший из возможных исходов. Бэрбоун хотел бы убраться подальше из пыльной столовой, но зад словно к стулу приклеился. Оставалось изображать трапезу, пока ведьма разбиралась с содержимым своей тарелки, изредка опуская кусочки под стол, где их подхватывала кошка. Голод для неё был сильнее страха. Так ничего и не сумев в себя впихнуть, Криденс уже собирался уйти наверх ни с чем, но в последнюю минуту, стоило не-старухе отвернуться, стянул один из двух кусков чёрного хлеба и быстро сунул в карман своего приютского пиджака. Там давненько не бывало крошек. В доме семьи Кёрн думалось, что больше и не будет вовсе, но многое переменилось. Хозяйка собирала со стола, пока Бэрбоун шёл к себе. Она не попрощалась с ним, не пожелала доброй ночи. Что ж, хотя бы не стала врать ему и убеждать, что рада квартирантам. За закрытой дверью Криденс выудил из кармана хлеб, откусил от него дважды по небольшому куску, но доедать не стал. Спрятал под матрасом, в самом углу, у стены. В доме наверняка есть крысы, да только туда они доберутся не сразу. Сперва заглянут в пустой буфет или к начисто вылизанной кошкиной тарелке, ничего не найдут и отправятся на второй этаж. За это время нужно решиться. — И что ты будешь с этим делать? Наберёшь две горсточки корочек и предложишь почтенному магу разделить это богатство во время побега? Давай, повесели его, он действительно редко смеётся, — зашептали из-за шторы, и ответить было нечего. Повесив на спинку стула пиджак, Бэрбоун улёгся на своё новое спальное место, прислушался. В соседней комнате было тихо. Мистер Грэйвс, наверное, спал, и рука опустилась на простыню прежде, чем Криденс укорил себя за дурацкие мысли о том, чтобы постучать. Ребячество. Безнадёжное. Никто не ответит. Нужно успокоиться, накрыться и просто спать, надеясь, что утром всё образуется, что волшебник выйдет отдохнувший и преисполненный мыслями о будущем. Он скажет, что это — лишь следующий этап плана. Объяснит, как подобает себя вести. Позже носитель обскури растолкует это детям. Все они примирятся с произошедшим и пойдут дальше. Когда-то самой большой проблемой стал бы неудобный матрас, такой тонкий, что боками ощущались все пружины в основании скрипучей койки. Теперь же отгоняли сон и тяготили мысли о грядущем. О том, что Геллерт Гриндевальд может явиться и потребовать, чтобы обскур разобрался с кем-нибудь для него. С неугодным волшебником или не-магом. С мужчиной или женщиной, стариком или ребёнком. О том, что Криденс может и не признать самозванца под знакомым лицом теперь, когда Гриндевальд сбежал из заключения и находился поблизости. Могло статься, что мистера Грэйвса уже нет за стеной, что его забрали или даже убили, ведь он уже почти помеха для тёмного мага. Или бывший аврор ушёл по доброй воле, поскольку роль его сыграна и нечего дальше подвергать себя опасности рядом с обскуром. Последние фонари за окном погасли, а Криденс подумал, что правда его убьёт.

***

Утром в дверь постучали. Заспанный парень подхватился с кровати, с третьего раза нашарил босыми ступнями ботинки, уже у порога наскоро пригладил растрёпанные волосы и протер озябшими пальцами слипающиеся глаза. Будто бы и не спал вовсе, но это и не важно, если… — Здравствуй, мальчик мой. Как спалось? Уверен, беспокойно. К твоему счастью, это поправимо. Скрыть разочарование, видно, не получилось. — Дурной сон, да? Расскажи. Вся эта магия в тебе… она ведь не ради твоих охов и вскриков показывает всякие ужасы. Это предупреждения. И я могу помочь их растолковать. Так мы оба предотвратим парочку катастроф, твоих и моих. Идём. Завтрак ждёт. У нас много дел и мало времени. И Криденс пошёл, ему больше ничего не оставалось. Как был, в рубашке, забыв на стуле пиджак и согревая холодные кисти дыханием. Дом остыл за ночь, став похожим уже не на ночлежку, а на склеп. Воздух словно отливал морозной синевой, хотя до холодов было много месяцев. — Ну? Я помню тебя более разговорчивым. Геллерт Гриндевальд резко развернулся на каблуках, и Бэрбоун точно столкнулся бы с ним, если бы не плёлся далеко позади, еле-еле передвигая ноги. Волшебник улыбался одними губами. Он, должно быть, ждал, что обскур впадёт в ступор или станет извиняться, попятится и потешно замахает руками. В то время, которое ему запомнилось, случилось бы точно так. — Жаль разочаровывать Вас, сэр, — сказал Криденс вместо оправданий. — До того пока далеко, — пожал плечами Гриндевальд. — Так что там со сном? — Мне снился приют, — безнаказанно соврал парень в спину уже удаляющемуся собеседнику. Этой ложью он избавил себя ещё и от необходимости что-то пояснять. И тот, кому никогда не доводилось бывать в сиротских домах, способен представить, что жизнь в этих мрачных стенах годится лишь на то, чтобы являться в кошмарах до гроба. Европеец бывал в обители Второго Салема. Вряд ли хотел увидеть и запомнил многое, но воображение восполнит этот пробел. Колкие ядра под коленями. Наказ строг: постоишь до утра под пристальным взором Господа. Когда разум помутится от боли и усталости, расскажешь всё, в чём был и не был виноват. Кислая похлёбка в треснутой миске. Сколько положено съедено, живот урчит, а в кастрюле не видно дна. Иногда можно добавки, немножко, пару ложек. Это как праздник, коли не вспоминать о том, чья поделена порция, кого нет и уже не будет на ужине. Сбитый об пол лоб. Кайся. Кайся так, словно Страшный суд уже начался. Едва ты поднимешь голову — ангел опустит свой меч. От тебя зависит, останется ли на плечах твоя грешная голова. Ты ведь был хорошим мальчиком? Послушным и честным мальчиком, да, Криденс? Голуби высоко под крышей. Их сбить бы, чтобы ни у кого вокруг не осталось здоровых крыльев, но следующий день не пережить, если один из камней угодит в окно. Никогда не доставало меткости. Никогда не доставало смелости. — Матушка с того света навещала, стало быть? Знаешь, это ведь потому, что ты хотел бы ещё раз её увидеть. Нет, Криденс не хотел. И Мэри Лу не приходила к нему во снах. По крайней мере, не в последние месяцы. Тем не менее, парень предпочёл, чтобы Гриндевальд продолжал заблуждаться насчёт того, что является его самым страшным ночным кошмаром. — Наверное. Не думал об этом. Ещё одна ложь. — Поверь, скоро твоя голова будет занята совсем другими вещами. Больше никакого Второго Салема, никаких спятивших мамаш и немытых голодранцев. Всё изменится. Будет так, как ты мечтал. Пора мне сдержать обещание. Должно быть, тёмный маг хотел, чтобы обскур обрадовался и воодушевился, но Бэрбоун нахмурился, продолжая смотреть на вытертый паркет под ногами. Никакой мечты у него давно не было. Разве что найти такой угол, где можно было бы скрыться от кого угодно. От загребущих лап президентши из Нью-Йорка, от заразительного безумия Герды Кёрн, от нескончаемой алчности Геллерта Гриндевальда. Может, и от фальшивого небезразличия Персиваля Грэйвса тоже. По крайней мере, Криденс не был до конца уверен в том, что на следующий день вчерашний опекун и наставник не обернётся против него. Надеялся, что этого не случится… или что уже не случилось. Понимал, что наивен. Просто хотел верить. И желания его обычно не сбывались. Точно так получилось с хрупкой надеждой обойтись завтраком за разговором с Гриндевальдом. Внизу действительно ждал накрытый стол, но ещё там были люди. Незнакомцы. Много, беглым взглядом и не сосчитать. Их присутствие делало помещение совсем тесным. Криденс потянулся к горлу, ощутив в нём комок, мешающий ровно дышать. Комната преобразилась и выглядела торжественной, светлой. Никакой больше пыли и паутины. Праздничные занавески, свежие цветы в вазе на окне, красивая богатая скатерть, дорогие приборы, пара пейзажей на месте пропавших картин. Тёмный маг точно не принёс всё с собой. Гостиную до неузнаваемости изменила магия. Это не-старуха расстаралась к визиту тех, чьим присутствием по-настоящему дорожила? Или сам Гриндевальд позаботился об убранстве сцены для своего выступления? Криденс не знал. Он мог исподлобья смотреть и поражаться, как волшебство искажает реальность. Нашлись и воспоминания по случаю: дни открытых дверей в приюте Второго Салема, куда приглашали тех, кому есть что вытрясти из кошелька для голодающих сиротой. Ребят хорошенько мыли, одевали в чистое и выдавали новые башмаки — на день до вечера, чтобы не успели стоптать и испачкать. Та же фальшь. То же лицемерие. Прежним в гостиной остался воздух, такой же пресный, тяжёлый и лишенный запахов. — Дамы и господа! Позвольте представить вам нашего гостя! Геллерт Гриндевальд раскинул в стороны руки, словно хотел по-дружески обнять собравшихся, но в последний момент передумал, застыв от каждого минимум в трёх шагах. Наверное, он радушно и гостеприимно улыбался, как хозяин, который счастлив видеть ранних гостей. Только вот это был не его дом, а ладная декорация. Не-старухи в комнате Бэрбоун не увидел. Её не пригласили? Она не одобрила это сборище? Не проснулась в столь ранний час? Или просто отлучилась на прогулку или за покупками? Криденсу не нравилась хозяйка, но без неё было ещё неуютнее, как в детстве, когда Мэри Лу приводила его и других детей в высокие здания и оставляла переминаться с ноги на ногу в коридоре, пока сама говорила с большими людьми. Чужое место, чужие цели, чужое окружение. Среди посетителей было больше мужчин. Вопреки ожиданиям, колдуны не были почтенными старцами с окладистыми бородами и суровыми бороздами морщин. Немногие из них казались старше мистера Грэйвса или Гриндевальда. Более того, среди волшебников Бэрбоун увидел немало тех, кто был на год-два старше него самого. Эти молодые люди были хорошо, пусть и вычурно, разодеты в длинные мантии с яркими оторочками, подстрижены по моде, свежи и улыбчивы. Они глядели на американца с нескрываемым интересом, открыто, а не косо, и производили приятное впечатление. Всего в нескольких Криденс заметил безразличие или притворное расположение. Этого не хватило, чтобы по-настоящему встревожиться. Обскури льнуло к грудной клетке и неутомимо пересыпалось то в одну, то в другую сторону, вызывая ровное тепло, как будто под рубашку сунули грелку. Всё похолодело, стоило взгляду угодить в дальний угол. В компании двух женщин там стояла Герда Кёрн. Была она подобна манекену в магазине похоронных товаров, который нарядили в самый дорогой саван. Взгляд её пробирал до костей несмотря на вуаль, скрывающую глаза. Носящая траур мать показалась похожа на сухой мёртвый кокон, из которого однажды — скоро — родится что-то, но не пёстрая бабочка. Для колдуньи носитель обскури не нуждался в представлении, но она всё равно пришла. Не хотела, чтобы Криденс успокоился и начал новую жизнь в Софии, позабыв обо всём, что случилось с бедным Эрихом? Или… не хотела забыть сама? — Не томите, Геллерт! — подал голос колдун лет тридцати. Бэрбоун подумал, что его жидкие усы и невероятно густые чёрные брови смотрятся ужасно нелепо, словно их перепутали местами. Смуглый курчавый мужчина говорил по-английски и без местного акцента, хотя речь его и показалась немного странной. — Все мы ждали целую вечность! — Верно, друзья мои! Познакомьтесь с этим достойным юношей, на которого я возлагаю большие надежды. Что-то пихнуло в спину, точно колено ударилось промеж лопаток, и обскур выпятил грудь, расправил плечи. Не успел заволноваться, как глупо выглядит перед толпой буравящих его взглядами незнакомцев. — Криденс Бэрбоун, — представился парень. От него ждали чего-то ещё. Рассказа о том, кто он и откуда взялся, что пришлось пережить по пути из Америки, чем успел заслужить расположение самого Геллерта Гриндевальда, зачем явился и о каких надеждах речь. Только поведать им было нечего. — Скажу за всех, но не думаю, что ошибусь — нам бы хотелось найти применение Вашим загадочным талантам, мистер Бэрбоун, — усач явно был самым болтливым или важным из всех. Было в нём неприятное бахвальство, свойственное нью-йоркским большим шишкам, в чьи кабинеты Мэри Лу таскала подшефных ребятишек, чтобы выпросить побольше денег или выгодное место для пикета. — Обживайтесь скорее, мы заждались перемен. — Это — Темпестус Шафик, Криденс. Всем здесь добрый друг, блистательный представитель своего почтенного рода. Болеет за общее благо едва ли не больше меня, как видишь. Представленный Гриндевальдом колдун явно ожидал какой-то реакции и даже немного осунулся, когда Бэрбоун остался к его персоне равнодушен. Мистер Грэйвс не похвалил бы за такое пренебрежение, и разум подсказывал, что нужно вести себя иначе, но на тренировках и в реальности всё оказалось совершенно по-разному. Обскур растерялся, как сирота, которого впервые привели в огромную приличную семью и объявили, что теперь он живёт здесь и является гордым носителем фамилии. Говорил себе отовсюду ждать подвоха, но не мог разглядеть ничего плохого в облике собравшихся. Одна лишь Герда Кёрн порождала неясную нарастающую тревогу, но ей не дали слова. — Не буду тратить понапрасну время, представляя всех, так или иначе имена сразу не запомнятся. Думаю, Криденс найдёт пару минут в своём плотном графике, чтобы перекинуться словечком-другим с каждым из вас, но позже. Есть идея получше! К столу, присаживайтесь, совместим приятное с полезным, — распорядился Гриндевальд, подавая личный пример присутствующим. Кусок пышного омлета с зеленью и сыром сам поплыл с большого блюда на его тарелку. Бэрбоун поспешил сесть рядом с тёмным магом, так что и ему перепало в чём покопаться вилкой для отвода глаз. Как бы ни было неприятно и боязно подле Гриндевальда, от незнакомцев он вовсе не знал чего ждать. — Амброзий, расскажите об обстановке в Министерстве. Слышал, они так и не завернули инициативу Вежнича? У стола хватило места не всем. Трое колдунов предпочли замять это, сославшись на срочные дела и покинув встречу. Герда Кёрн передала через подруг, что у неё нет аппетита, но осталась в комнате. Не-старуха так и не появилась. Амброзий, высокий плечистый волшебник средних лет с почти бесцветными глазами и волосами, стал рассказывать о законе, который соратники Гриндевальда всеми силами продвигали в местном Министерстве магии в течение нескольких лет. Этот документ включал множество послаблений для повинных в публичном колдовстве в присутствии не-магов. Криденс совсем не разбирался в политике, хотя с парочкой политиканов ему довелось познакомиться ближе, чем хотелось бы. В магии смыслил и того меньше. Парень немногое понял из рассказа, но старался запомнить побольше, чтобы рассказать мистеру Грэйвсу, который точно сообразит, как распорядиться этой информацией. «Если он всё ещё здесь», — болью кольнуло в виске. Собрание продлилось не слишком долго и оборвалось внезапно за четверть часа до одиннадцати. Геллерт Гриндевальд просто встал, попрощался и вдруг пропал. Следом засобирались его гости. Некоторые исчезли молча, другие желали хорошего дня и возлагали надежды на скорую встречу. Никто не протянул обскуру руки. Последним остался Темпестус Шафик. Бэрбоун было обрадовался, что так лучше, чем провести несколько минут наедине с фрау Кёрн, но вскоре пожалел о поспешности суждений. — А знаешь, Криденс, на месте Геллерта я бы так на тебя не полагался, — усач опирался на столешницу, подавшись вперёд к собеседнику и позволяя разглядеть каждый из шести массивных перстней на пальцах. В присутствии лидера магической революции он себе подобного не позволял. — Все мы здесь знакомы годами. Мы радеем за волшебный мир в Европе, за мир, в котором живут наши семьи, который мы оставим детям. Мы готовы многое поставить на кон. А ты… Кто ты? Одарённый мальчишка, напомнивший Геллерту о юности? Чужак, желающий приобщиться к богатству и славе, когда всё закончится? Я надеюсь, что твоё появление обернётся для нас общим благом, а не трагедией, но пока у меня нет никаких оснований тебе доверять. Крыть аргументы и развеивать сомнения Шафика было нечем. Маг беспокоился отнюдь не безоснавательно. До его родителей, жены, детей и всего прочего рода американцу не было дела. До разделения властей и распределения материальных благ между представителями магической элиты — тоже. Привезённая Гриндевальдом в Европу тверь-обскури опасна для каждого от мала до велика. Спорить ни к чему, но что делать? Развести руками и расписаться в бесполезности? Повиниться и снова жалеть о несбывшемся? Признаться, что застрял, что находится в фальшиво-торжественной гостиной только оттого, что больше идти некуда? Попросить откупиться от чужака хоть одним узорчатым перстнем с большим красным камнем, устроить побег и помочь навеки скрыться? Кто-то из детей тронул спину, мягко толкнул эфемерной ладонью. Так мальчишки подначивали друг друга, если кто-то из них застывал в нерешительности перед прилавком с горячими булками, не в силах протянуть руку, заполучить желаемое и броситься бежать так быстро, чтобы поравняться с ветром. Криденс понял, что нужно сказать. — Мистер Бэрбоун, — слова дались тяжело, но после стало легче. Темпестус Шафик выпрямился, касаясь скатерти лишь кончиками пальцев. Его по-цыгански тёмные глаза часто заморгали, кудри упали на лоб. Волшебник был похож на состоятельного господина, которого прислуга выставила из его собственного дома, демонстративно хлопнув дверью перед носом. Не приглядываясь, обскур видел, как заходили под кожей желваки, как напряглось тело колдуна, будто бы окаменев. — Я, кажется, не расслышал. Повтори, будь добр. Ещё легче. — Мистер Бэрбоун. Не Криденс, как и Вы — не герр Гриндевальд, мистер Шафик. Виновник собрания не стал просить себя извинить, поднялся и ушёл наверх без прощания, оставив собеседника с тем же недоуменным выражением на лице. Не спешил, было некуда, да и окликнуть некому.

***

Ночь снова была тихой. Запропавший невесть куда наставник не пришёл навестить Криденса, пропустившего и обед, и ужин, спустившегося затем, чтобы украсть и спрятать в карманы ещё несколько ломтей чёрного хлеба. Из гостиной пропал весь дневной лоск, возвратилась бедность обстановки, словно дорогие вещи растаяли, как снег весной. Было темно и тихо. Гриндевальд не явился. Не-старуха куда-то запропастилась тоже. Одна кошка недобро поглядывала и оскалила маленькие клыки, когда Бэрбоун забылся и прошёл от неё слишком близко. — Лучшего времени не будет, — хихикали дети из тени за шторой, паутинка на пыльном бархате покачивалась в такт их словам, — если не сбежишь сейчас, потом пожалеешь. Носитель обскури не стал перечить своим демонам, да и они не настаивали. Все понимали, что всё не так просто, что у него ни документов, ни денег, ни каких-то знаний об этой стране и жизни в целом. Догадывались, что дом весь опутан чарами, которые призовут к порогу всю армию Гриндевальда, стоит узнику ступить за порог. Ровно как и осознавали, что всё это — просто отговорки. Нужно принять решение. Взять на себя ответственность за срыв всех планов Персиваля Грэйвса. Поставить крест на самом допущении того, что Геллерт Гриндевальд не враг, что не зря за ним идут люди и есть в его поступках что-то здравое, смелое, ведущее в будущее. Самому встать у руля, послав судьбу к чёрту. Дальше полагаться на себя, а не на старших. Криденс не считал себя готовым к таким переменам. К любым переменам. За стеной ни скрипа, ни шороха. Под затылком — тонкие бумажные обои и холодная стена. Костью черепа можно было бы почувствовать любое движение, но дом застыл, словно замёрз, окоченел. Проще было верить, что и обскур уже стал частью этой недвижимой глыбы, да так, что больше не двинуться. До правды — десяток шагов, максимум полтора. Постучать в дверь, не ответят — рассыпаться песком, позволить сквозняку утянуть себя в щель у самого пола и узнать всё. Так и сделал бы кто угодно из приютских ребят, кроме Криденса. Каждый из них был бойчее, шустрее, сообразительнее. Каждый был приспособлен к жизни больше него. Было ли проще преодолеть расстояние до соседней комнаты в особняке Кёрн? Определённо. Однако тогда и между магом и его подопечным было не десять-пятнадцать шагов, даже не несколько лестничных пролётов, а много больше. Бэрбоун подумал, что не может сдвинуться с места, потому что уже подошёл слишком близко. Ближе, чем было дозволено. И дальше уже некуда. Вот он — предел. Достигнут. Может и не стоило приходить, когда позвали. Тысячу и ещё один раз подумать о том, что Геллерт Гриндевальд сбежал из-под стражи и уже прибыл в Болгарию, что больше нет времени, что спокойствию настал конец, но Криденс пошёл, как деревенский дурачок за звонкой дудочкой в пучину, которая однажды вынесет к чужим берегам его бездыханное тело. Как мальчиком побежал бы за первым встречным, кто пообещал бы любить его вечно. Посчитал, что так создаст ещё одну ниточку, которая привяжет бывшего аврора к подопечному и не даст передать в менее желанные руки. Остаться при Грэйвсе было необходимо. Он, конечно, предатель и дезертир, но не утративший чувство долга, не окончательно лишившийся чести, совести и всего человеческого. Насчёт Гриндевальда сказать что-то подобное не получалось, с ним вообще было ничто не ясно, а неведомое — сродни ужасу. Потому юноша принял приглашение, не позволяя себе задуматься о других возможных причинах. И ладно бы раз явился, но нет же… вернулся. Это были странные недолгие молчаливые встречи в темноте. Криденс никогда не раздевался, оставался в рубашке, застёгнутой под горло, да чуть приспущенных брюках. Поддавался, когда направляли. Принимал требуемую позу натурщиком для опытного скульптора. Отбросив остатки романтического флёра осознавал себя глиной, ещё не получившей лицо. Не покидало ощущение, что раньше руки мужчины были мягче, а может мягче было и его сердце. Что попади Криденс в эти руки хотя бы два года назад, могли бы остаться живы и матушка, и Частити, и даже тот мерзкий политик. Мысли становились тяжелее, а тянущее чувство внизу сильнее, и в какой-то момент его было уже невозможно игнорировать. Пульсация сливалась с биением крови в сердце, оглушала и замещала всё прочее. Кто-то другой назвал бы это влюблённостью, но даже наивный глупец из религиозной общины понимал, что в происходящем нет ничего кроме расчёта и похоти. Не было ни команд, ни приказов. Даже в тот, первый, раз. Это нельзя было назвать актом любви, скорее подобием очередной тренировки, где один не до конца осознаёт, что с ним творится, а другой предпринимает максимум усилий, чтобы не спровоцировать обскури. Несмотря на осторожность, обошлось без нежностей, и Криденс был этому рад. Не выдержал бы, затянись всё надолго. В приюте мальчишки наперебой трещали, что намного приятнее, когда в паху тебя трогает чужая рука, что это какой-то неописуемый сорт блаженства и райского наслаждения… но это оказалось не так. Скованный страхом, юноша будто весь онемел до полной потери чувств. Он понимал умом, что его касаются с определёнными намерениями, не имеющими ничего общего с приличиями, но был как во сне, зависнув над плотской оболочкой безучастным призраком. Тело отозвалось лишь спустя долгие минуты разочарования в себе, низ живота потеплел, как после полного стакана виски. С облегчением выдохнув, парень позволил себе передышку. Слабость в ногах опрокинула бы его на спину, не будь позади опоры. Должно было быть совсем не так, но как? Персиваль Грэйвс действовал уверенно. Ему было не впервой оказываться в такой ситуации. Он знал, что нужна подготовка, какой она должна быть, сколько ей длиться. Когда надавить на поясницу, вынуждая нагнуться, как поставить бёдра, где оставить свободную руку. У него бывали другие раньше. Не женщины. Нужно было отвлечься от давящего, а после болезненного ощущения пониже спины, поэтому Бэрбоун стал колоть себя злыми мыслями, как иглами во время судороги. Не важно, каким никчемным и жалким он будет этой ночью. Магу вовсе не нужен кто-то вроде него для утех. Мистер Грэйвс мог бы получить любую красотку без труда. Влиятельная богачка Герда Кёрн раздвинула перед ним ножки после пары встреч, наплевав на семейные клятвы. О, нет. Криденс — даже не просто тело, которое могло приглянуться юностью, не инструмент для удовлетворения потребностей. Его оболочка не важна. Личность не имеет значения тоже. Никогда ему не стать волшебнику равным, ни за что не догнать и не пойти рядом, только следовать. Но даже своим умом, далёким от высоких наук, Бэрбоун понял, что нужно мужчине по-настоящему. Просто Персиваль Грэйвс нуждался в том, чтобы чувствовать себя хозяином положения, пусть даже жизнь летит к чёрту, а подчиняется ему ничтожный голодранец-сирота, который едва читает по слогам и ворует хлебные корочки. Не будь Криденса или стань он кем-то иным, бывший аврор уже лишился бы рассудка, не в силах знать, что Геллерт Гриндевальд обыграл его во всём и теперь наблюдает, как некогда достойный и прославленный человек мечется в крысином лабиринте без выхода. Даже без резкого толчка показалось, что внутри что-то порвалось. Парень не вскрикнул, лишь промычал неразборчивое в сгиб локтя. Звук почти потерялся в волокнах ткани, ушёл под кожу сквозь поры, пропал в разгорячённой крови. Движение повторилось, и Криденс подался вперёд, почувствовав, как капля пота скользнула по виску, по скуле, по подбородку. Медленно, по какой-то доле дюйма его наполнял жар, о самой возможности которого он в себе и не подозревал. Член окончательно обмяк, оставленный без внимания, и напряжение не находило выхода. Прижатый тяжёлым телом, придавленный что не двинуться, Криденс сперва боялся до крупной дрожи и онемения в пальцах, а после на него накатило душащее, дурманящее, эйфорическое наслаждение от несвободы. Как бы не было ему больно или стыдно, неудобно или неловко — никак не сбежать, даже не дёрнуться, толком не продохнуть, не вывернуться. Словно это единственное место во всём мире, которое ему осталось. И юноша сказал себе, что так нужно. Попытался выровнять дыхание и двигаться в такт, но ровного ритма не вышло. Изнутри рвалась раскалённая чёрная дробь, билась об кости, высекая искры. Оставалось сдаться, закусив губу до крови и оставив на простынях пошлый смазанный алый отпечаток. Так, наверное, принимали в себя первого мужчину малолетние напомаженные шлюхи. Несмотря на все старания Мэри Лу, ведьмин выродок не вырос пуританином. К своим годам он знал, откуда берутся дети и что находится у девочек под юбками. Осознавал, что если будет трогать себя и думать о недозволенном, не отсохнут ни руки, ни член, что у Господа и ангелов есть дела поважнее немедленного суда над негодными мальчишками за их делишки под одеялом. Сверстники болтали о матросах-содомитах и приносили картинки не двусмысленного содержания, чтобы похихикать и почувствовать себя взрослыми, они пририсовали бы соски и щёлку Деве Марии, не грози за то порка. О, Бэрбоун прекрасно понимал, что мир гораздо больше, чем застенки приюта Второго Салема. Только вот он там был лишним. В отличие от других ребят, не испытывал благоговейного трепета от подглядывания за уже оформившимися девушками. Не донимал их дёрганьем за косы, не приносил цветные стёклышки или цветики с клумбы в надежде заслужить если не расположение, то хоть внимание. Девушки были непонятными существами из другого мира, с которыми неуютно, прямо как в обществе Ма. Да и парни его не волновали. Он находил заурядной их внешность: тощие торчащие коленки, грязные носы, неопрятные дешёвые костюмчики с заплатками неуместного цвета. Мысли в их головах казались простецкими и дурацкими, а повадки — схожими с вороватыми помойными котами. На богатеньких сынков из сытых домов Криденс и вовсе всеми силами старался не смотреть. Чёрная зависть, уже обретшая осязаемую форму, подначивала его сломать их, разбить об асфальт, закупорить вены, остановить сердца. Уже годам к двенадцати-тринадцати обскур смирился с вечным одиночеством в роли домашней зверушки Мэри Лу. Научился справляться с дурными мыслями так, чтобы никто не слышал, не видел, не знал. Вовсе перестал думать о том, чтобы с кем-то сблизиться. И вот… Вот. Когда шлепки одного тела о другое стали чаще, дыхание окончательно сбилось, а всё внутри напряглось, Криденс почувствовал руку на своём члене. Он замотал головой и сдавленно вскрикнул что-то неразборчивое, будучи не в себе, чтобы протестовать, но Персиваль Грэйвс не передумал, не отстранился. И тогда всё кончилось. Не случилось яркого фейерверка перед глазами, мир не окрасился новыми красками, просто перестал покачиваться в такт толчкам. Спазм прекратился, мышцы немного расслабились и вместо райского наслаждения одновременно с пустотой Бэрбоун снова ощутил страх. Что будет дальше? Как изменится жизнь? Как после этого смотреть волшебнику в глаза, говорить с ним, сидеть за одним столом? Это повторится? А вдруг нет? А хотелось бы, чтобы да? Время не остановилось, хотя обессиленный и одурманенный Криденс нуждался в этом как никогда. Рука без перчатки задела волоски в паху, прежде чем снова обхватить вялую, но чувствительную плоть, и обскур с нарастающим цепенящим ужасом понял, что пытался сделать мистер Грэйвс. Мужчина хотел, чтобы парень тоже получил свою разрядку, но ничего не получалось. Кровь прилила к лицу и Бэрбоун едва не задохнулся от стыда, даже закашлялся, проклиная себя за то, что вообще пришёл, что вырос таким, что родился на свет. Выдержка изменила юноше. Он попытался оттолкнуться руками и встать, но сумел только завалиться на бок и буквально скатиться с кровати, ударившись спиной об тумбочку. Подхватившись с пола, замахал руками, и брюки сползли к коленям, спутав ноги. Криденс покачнулся, чуть не упал снова, устоял и стал натягивать одежду, одновременно пятясь к двери мелкими безопасными шажками. Он чувствовал пульсацию и тёплую вязкую влагу, стекающую по внутренней поверхности бёдер от ягодиц, ему хотелось поскорее вытереть зад, а лучше закрыться в ванной и долго мыться, пока тело полностью не забудет эти странные ощущения. Было бы, право, спокойнее, реши Ма прогнать его розгами нагишом по Бродвею в полдень. За что следовало восславить Господа, так это за то, что мистер Грэйвс не смотрел на это позорное бегство. Маг убрал все следы приключившегося непотребства шёпотом произнесённым заклинанием, оделся сам, а затем направился к столу, не призывая огонёк Люмоса. Позволил мальчишке убраться восвояси, не сгорев от стыда до порога, и тот был благодарен. После Криденс заперся у себя, сбросил грязную одежду и боязливо ощупал себя, не найдя никаких повреждений. Ни одной капли крови, лишь чужое скользкое семя на пальцах. Спрятав в ладонях пунцовое лицо, парень долго сидел в ванне, опять и опять подливая горячую воду и совсем не замечая, как вокруг кружится чёрной бурей неправильного снега вездесущее обскури, как инеевыми узорами расходятся по стенам тонкие трещины. Клялся себе, что больше вовек не пойдёт в хозяйскую спальню только затем, чтобы оказаться на пороге следующим же вечером. В соседней комнате было тихо. Бэрбоун посмотрел на дверь, был почти готов выйти, но остановили дети. — Признайся, ты хочешь туда именно для этого, так ведь? Тебе нужно, чтобы он был там для этого? — Да, — сказал Криденс негромко, чтобы его не расслышала не-старуха, взбреди в её всклокоченную седую голову мысль подслушивать за гостями, — и для этого тоже. Из тени не донеслось ни одного смешка. Обскури, говорившее с носителем голосами мёртвых детей, удовлетворило своё любопытство. Оно не собиралось злорадствовать или глумиться. На самом деле, одного факта было достаточно, чтобы Бэрбоун укорил себя сам. Вот в кого он превратился. В то самое отродье Дьявола, каким его считала Мэри Лу. Без её ремня и строгого взгляда тихий мальчишка выпустил всех чертей из омута и лишился права говорить с Богом. Испорченный, похотливый, грязный. В который раз парень сам себе доказывал, что проповедница была не так уж неправа, но из комнаты он не вышел по другой причине. Не отстраняясь от стены, которая была как последняя пуповина, связывающая его с наставником, Криденс закрыл глаза и запустил руку под бельё. В темноте было легче лёгкого представить, что на тыльной стороне запястья лежит другая, направляющая ладонь.

***

На улице завывал ветер, не свойственный середине лета. Некоторые порывы его попадались в ловушку под крышей, метались и ярились, становясь подобны пожарной сирене. Криденс украдкой поглядывал за окно, ожидая увидеть там магическую бурю, которая завихрилась по зову Геллерта Гриндевальда, чтобы заморозить и убить узника, коли тот решит сбежать. Не было ни вьюги, ни даже мороси. Смятый газетный лист носило туда-сюда по проулку. Старик с палочкой шаркал по своим делам. Дворняга выбежала из темноты и засеменила следом, чтобы его облаять. Немые сцены, одна скучнее другой. Терпение подвело, и пришлось высунуть нос из своей одиночной камеры, ничего в действительности не ожидая добиться. За спрос не бьют, а если и перепадает, то не каждому. На очередном завтраке обскур попросил о личной встрече, забыв для начала придумать, что станет говорить. Поднявшись на третий этаж, которого раньше вроде и не было, постучал в кабинет и занял свободный стул. С тех пор прошло больше десяти мучительно долгих минут. Бэрбоун смотрел на персону за столом и пытался узнать того, кто приходил к нему под личиной Персиваля Грэйвса. Ничего не получалось. Гриндевальд был абсолютно иным. Его движения казались хаотичными, абсолютно бессмысленными, как у очень молодого человека, в котором живость бьёт через край. Он не старался соблюсти внутренний регламент и не собирался превосходить чьи-то ожидания своей наружностью. Всклокоченный, в щегольской, но не по погоде тёплой одежде, с жутким бельмом на глазу и выражением скуки на лице, лидер мировой магической революции больше походил на возможного однокашника покойного Эриха, а не на ровесника Персиваля Грэйвса. Последний сквозь землю провалился бы, застань его подопечный в таком виде. Геллерт Гриндевальд же, похоже, вовсе не замечал за собой ничего непотребного. Он без энтузиазма просмотрел пару бумаг из огромной стопки, да и забросил это дело, уставившись на своего визитёра. В тот момент развеялся страх, что однажды Криденс не распознает подмену, подпустит к себе слишком близко или вовсе не поймёт, что вместо наставника уже другой. Нет. Исключено. — Я вечно заставляю тебя ждать, мальчик мой. Такая досадная трата времени. Бэрбоун понадеялся, что в его тёмных глазах злость хорошо запрятана. Он не огрызнулся, даже не прикусил губу. Этот человек украл всё его время, сделал так, что жизнь никогда не станет нормальной или хотя бы тихой. И после этого у него хватало наглости заявлять нечто подобное? — Мне… нужно было с Вами поговорить. Гриндевальд вскинул брови, во взгляде его появилась нескрываемая заинтересованность. Волшебник откинулся в кресле, вытянув ноги так, что подошвы его сапог почти касались ботинок Криденса. Юноша с трудом подавил желание отодвинуться или отбрыкнуться. — Что ж, я весь внимание. — Вы до сих пор не взялись меня учить. Не захотели посмотреть, что я теперь умею. Почему? — Думаю, ты и сам уже догадался. — Вам снова кажется, что я необучаем? — тень от стола стала глубже, чернее. Бэрбоун уставился в неё, словно та была омутом, на дне которого лежала память о произошедшем в декабре. — Мы уже выяснили, что это не совсем так, верно? Поставь я на тебе крест, тебя бы здесь не было. Вероятно, как и в живых. Будь умницей, подумай ещё раз. Хорошенько. Криденс и сам удивился, как это магический паразит не бросился на обидчика, ухватив за ступню и хорошенько шарахнув о столешницу. В груди стало горячо, но не больно. — Вы боитесь меня. — Верно! — просиял Гриндевальд, будто учитель, который добился своего после долгих лет мытарств с непутёвым учеником. — Мне не хотелось бы досадно окончить свой короткий век из-за твоей неосторожности. У меня ещё достаточно дел на этом свете, чтобы спешить на тот. Глядя на революционера было сложно представить, чтобы этот человек был напуган до оцепенения. Волшебник буквально смеялся в лицо смерти, смотрящей на него глазами юноши. Только вот Криденс, среди прочего, помнил то выражение благоговейного трепета в украденных глазах лже-Персиваля Грэйвса. Не забыл носитель обскури и о том, что Геллерт Гриндевальд вовсе ничего не смог поделать с роящейся, гремящей и воющей угрозой, что нависала над ним огромным золяным вихрем. Европеец врал часто, но не в этот раз. — Думаете, что я убью Вас из мести? — Из мести? — переспросил волшебник. — О, нет, тебе ведь не за что мне мстить, мальчик мой. Если кто и должен стать твоей целью, то это достопочтенная элита магического мира, которая разбрасывается одарёнными детьми, как приблудными котятами. «Кто не утонет — тот выплывет» — их философия, а не моя. Я не причастен к твоим бедам. Лишь к избавлению. Какой бы не была Мэри Лу жестокой женщиной, какой бы не росла Частити язвой — их смерти нельзя было считать ключиками к двери в лучшую жизнь. Даже мерзкий сенатор Шоу просто получил своё, а не умер ради того, чтобы какой-то случайный приютский выкормыш получил возможность сбежать на другой континент. — Тебе теперь кажется, что ты говоришь с аморальным типом, который готов отправить к праотцам кого угодно ради собственных целей? Не спеши с выводами. Во-первых, я не мог знать, что ты убьёшь их, а не пойдёшь со мной без лишних препирательств. Во-вторых, твои приёмная мать и названная сестра не сами по себе стали такими. Этот архаичный закон о сокрытии чар порождает безумцев. Они не спят ночами, вскакивают от ужаса при одной мысли о магии. Они превращаются в мнительных фанатиков, готовых бежать с вилами и факелами к дому всякого обличённого в колдовстве. А ведь все мы — я, ты, они и остальные — могли бы строить новый мир рука об руку. Согласись, что волшебники и магглы добьются большего, если станут помогать друг другу, а не играть в прятки, как несмышлёные дети. Хотелось возражать в ответ на любые слова Гриндевальда. Просто из упрямого ребяческого протеста. Однако монолог европейца казался образцом рассудительности и здравомыслия. — В этом Вы правы. — Конечно, ты ведь не дурак, чтобы спорить с очевидным. Говоря об общем благе, Криденс, я действительно мыслю шире моего будущего. Я помню о каждом запуганном фанатике, о каждом казнённом за применение заклинаний при магглах твоём собрате и соотечественнике, о каждом ребёнке, чья магия обратилась против него самого из-за недостатка образования и узости мышления старших. Эти устои нужно сломать, чтобы расчистить место для возведения новых. Иначе все мы обречены. Бэрбоун опять не обнаружил своего имени в списках допущенных в светлое завтра. Его благополучие мало беспокоило Геллерта Гриндевальда. Это действительно ради высшей цели? Ради общего блага? Запоздало удивившись, как легко этот мастер слова увёл нить разговора в нужную ему сторону, Бэрбоун почувствовал себя дураком. Это ведь он сам пришёл в кабинет, чтобы добиться от европейца каких-то ответов. Отважился, собрался, совершил поступок… и это снова не помогло. Как безвольная марионетка, обскур болтался на ниточках то одного, то другого кукловода. Иногда брыкался, чаще просто висел. Ничего удивительного для мальчишки, который год назад не знал, что в мире существует не только дустовое мыло, но ещё и шампунь. — Вы говорили, что моя жизнь улучшится. Что что-то переменится… и сбудется то, о чём я мечтал. Но… я Вам не верю. — Думаешь, я запру тебя в подвале и стану выводить на поводке, натравливая на неугодных? Это не входит в мои планы, можешь не беспокоиться. Сперва я должен быть уверен, что ты первым делом не кинешься на меня. Голодная, злая и битая собака кусает чаще лощёной и сытой. Что и говорить о людях… В словах волшебника вновь слышалась издёвка, но когда он замолкал не находилось причин для обиды. Однако парень всё-таки понурился, скорее по привычке, чем по нужде. И Гриндевальд поспешил его приободрить в своей манере. — О, Криденс, я знал одного человека, который позавидовал бы твоей судьбе. Если бы мог. Бэрбоун посмотрел на колдуна озадаченно. Обделённый мальчик внутри него возмутился тому, что этот бесчувственный чурбан смел помыслить о том, что перенесённые страдания были малы в сравнении с чьими-то другими. Праведник же напомнил, что испытаниям, посылаемым людям Богом, нет ни числа, ни предела, а в каждом из них — назидание и путь к искуплению. Верх взяло любопытство. — Расскажите. Криденс слишком долго не сводил взгляда с мага, но тот не обращал на это никакого внимания, разглядывая свои ногти. Впервые за всё время ему, казалось, не хотелось говорить. — Это была маленькая девочка. Когда-то — хрупкая, потом — разбитая. Тихая и неприметная, как метла из тонких ломких прутьев — бесполезная и потому спрятанная в чулане, ведь без неё сору меньше, чем с ней. Она привела меня к тебе, мальчик мой. Ей бы хотелось, чтобы в мире не страдал больше ни один обскур. Я в силах исполнить это желание, но девочка мне так и не поверила. А может — в меня. — В ней тоже это было? — скрывать заинтересованность бессмысленно. Мистер Грэйвс говорил, что хуже всего врать попусту. Ложь множится. Неправду среди сплошной череды вранья найти легче, чем среди истины. — Верно. Героиня этой страшной истории пережила многое, хотя судьба не хотела для неё боли и горя. Маленькая девочка не росла в приюте. Семья не отказалась от неё. Родители и способные братья-волшебники… Им полагалось оберегать и защищать её. Направлять растущую в ней силу. Стать щитом и опорой. Только вот девочке не повезло. Весь её род состоял из болванов и трусов. — Они думали, что она больна, — незачем спрашивать, ответ известен. — Именно. Уродливая, неизлечимая опухоль на величественном генеалогическом древе. Почтенное семейство вырубило бы дочь-неудачу, будь у них топор по размеру. Топора не было, зато удачно подвернулся чулан. Не буквальный, конечно. Скорее это был крошечный закуток безвестности и вечного заключения для её души. Там я однажды и обнаружил маленькую девочку. Плачевное, надо сказать, было зрелище. — И что Вы сделали? Гриндевальд молчал дольше, чем за вместе взятые дни, которые Криденс знал его. Всё веселье с мага словно смыло ведром ледяной воды. Он не выглядел огорчённым, скорее оторопевшим, потерянным и вдруг осознавшим, сколько прошло с тех пор времени. — Ничего. Слово это не выражало сожаления или горечи. Бэрбоун вытаращил глаза и заёрзал на стуле от досады, ему хотелось крикнуть волшебнику в лицо, что тот сам трус и болван, пустомеля, который всего и может громко кричать о свободе и революции, попивая чай в уютной гостиной в окружении друзей. Пыл его вскоре угас. Юноша не имел никакого права требовать от собеседника того, чего не мог сам. Вторя мыслям обскура, маг проговорил: — Мне было не больше, чем тебе. Я был мальчишкой, который мечтал о том, что мир изменится, стоит мне засучить рукава и грозно посмотреть на сложившийся порядок. Как ты понимаешь, в мои планы не входили какие-то девочки, пусть и трижды несчастные. Встретив её… узнав о том, что такое бывает… я был парализован ощущением собственной ничтожности. Вот он я, молод и силён, умён и полон решимости, но что я могу? Выйти на площадь и пытаться убедить других волшебников в своих мыслях? Сейчас я не беседовал бы с тобой, а коротал дни в крыле для душевнобольных лечебницы фон Гогенхайма. Я мог бы устроить побег, но, не в силах даровать исцеление, мне оставалось только переселить её в чулан попросторнее. Я мог бы сцепиться с её братьями, но и это не имело смысла. Один из них желал для девочки спокойного существования и облегчения тягот болезни, она устраивала его в виде комнатного растения, увядающего в тени, чтобы потом иссохнуть и стать лекарством для совести родственника, положившего жизнь на её «благо». Другой был попросту безразличен ко всему, кроме собственных интересов. Нездоровая, странная, испорченная, не подпадающая под стандарты сестра не входила в его планы так же, как и в мои. Мне она была никем, ему — родной кровью. И он отсёк от своего юного, здорового, перспективного мира девочку, как гноящуюся конечность. Было ясно, что случилось в результате. Той, о ком говорил Гриндевальд, давно не было в живых. Все носители обскури заканчивали одинаково. Этой даже немного повезло. Под конец жизни нашёлся кто-то небезразличный, кто-то, кому спустя столько лет всё ещё есть до неё дело. Мужчина напротив поник, поджал губы и с силой выдохнул из лёгких весь воздух, словно тот был отравлен. Сделалось неуютно, появилась крамольная мысль-буравчик на грани пересечения сочувствия с пристыженностью. На язык попросились невесть откуда взявшиеся слова поддержки. И в этот момент случилось обратное преображение. Колдун встряхнулся, сморгнул, помассировал переносицу, прочесал пятернёй волосы и снова стал тем, кем был до откровений. Без магии не обошлось, должно быть, ведь так быстро рану в душе не то что не зашить, даже не заткнуть ничем. — Понимаешь, да? Почему мне хочется, чтобы ты закончил иначе? Чтобы увидел то, что я строю для таких, как ты? Вот. А теперь иди-ка к себе и подумай о том, как ты будешь вести себя, когда придёт время выпустить твою силу на волю. Мне нужно закончить с бумагами. У двери Криденса остановили последние слова, которые Геллерт Гриндевальд был готов отдать тому вечеру. — Старший брат той девочки… Ты точно узнаешь его при встрече. Можешь не верить мне, но и ему не верь. Я даю тебе шанс на нечто большее, а он… при нём ты получишь то же самое, что получила она. Дверь затворилась, и Бэрбоун вздрогнул, чуть не подпрыгнул на месте, отпрянул к противоположной стене, потому что внутри что-то затрещало, громыхнуло, зарычало, взорвалось, изошло протяжным кашлем. Пол задрожал, отовсюду посыпался мел. Старенький домишко с тонкими стенками весь задрожал, застонал, заскрипел, как если бы что-то в его утробе сомкнулось, сдавило крыс, и они испустили последние крики за секунду до того, как их собственные переломанные рёбра прорвали насквозь лёгкие. Обскури заметалось, кисти рук рассыпались и никак не принимали свою обычную форму, парень просто судорожно тряс пустыми рукавами, шевеля губами в попытке шёпотом утихомирить астрального паразита, сдержать от того, чтобы присоединиться к катастрофе. Казалось, что здание вот-вот рухнет, но вдруг чудовищная какофония звуков стихла. Криденс наконец сумел взять себя в руки, на всякий случай ощупав тело. Оно было вполне материальным. Получилось вернуться, невесть каким чудом. Из-за двери с минуту не раздавалось ни звука, а после послышались шорохи, которые Криденс сразу узнал. Это не перебираемые бумаги шелестели. Это магия восстанавливала всё, что было разрушено в кабинете.