Through deep waters

— Угомонитесь уже наконец, — Доу хлопнул по доскам скамьи, не пожалев драгоценные руки, — Вы ведь сами знаете, что… — …это не помогает. В субботний полдень в парке было многолюдно, но гуляющим семьям и парам не было дела до нервно расхаживающего туда-сюда незнакомца и устало наблюдающего за ним старика. В Софии началась осень, но жара не ушла. Грэйвс оделся по погоде, но уже весь взмок. Отчасти виной тому было дурное самочувствие, отчасти… — Он жив. Персиваль замер. Стоял с минуту, глядя на колдомедика испытующе и неотрывно. Отчаявшись считать хоть что-то с недвижимого лица, сел на скамейку рядом с той, которую занял британец. Затянулся в последний раз, выдохнул дым носом и бросил окурок в металлическую урну. Казалось, от дурной привычки давно удалось избавиться. Казалось. — Вы видели его? Говорили с ним? — Нет. — Тогда откуда Вы можете знать… — У меня есть доверенный источник. Не один, если это имеет значение. — И кто же это? — Доброжелатели. Вот оно. Письмо, полученное на Олимпике, и сгинувшее в никуда. Тревожная россыпь разносортных газетных букв. Ценный совет, которому Персиваль придал должное значение только в момент получения, после позволив одурачить себя обманчивому чувству уверенности в том, что всё идёт по плану. — Криденсу что-то угрожает? — Бесспорно. — Сколько у меня есть времени? — Боюсь, что время уже закончилось, друг мой, — Октавиан Доу покачал головой, будто сообщал родственнику не пережившего операцию пациента прискорбную весть. — Что это значит? — Вы сделали всё, что могли. Стабилизировали его состояние и дали кое-какие инструменты, чтобы пережить грядущее. Остальное зависит только от него. — Эти Ваши «доброжелатели» ничего не собираются делать? Так и оставят его там? — Вмешательство слишком опасно. Мы считаем, что такой ход может стоить молодому человеку жизни. Если же мы останемся в стороне, у него будет шанс справиться. — Держу пари, окажись Вы сами в таком положении, Вы бы предпочли, чтобы Вас вытащили. — За кого вы нас принимаете? Будь возможность, мы бы уже это сделали. Две недели прошло. Две недели в пустом доме в окружении пыльной тишины, прерываемой скрипучим мяуканьем потихоньку дичающей кошки. Не сорваться с места было ох как непросто, и Персиваль выдержал. Он вогнал себя в армейский распорядок. Вставал по утрам за десять минут до будильника, умывался холодной водой, брился, готовил завтрак, ходил за продуктами, наполнял кошкину миску, делал перевязки и упражнения, чтобы не растерять остатки формы, приводил в порядок дом. Он читал газеты и слушал разговоры на улицах в ожидании происшествий, вызванных обскуром, но ничего не было. София жила своей жизнью. Кроме рутинных криминальных сводок, местечковых волнений и пары новых стачек — ничего. До тех пор, пока на одной из вынужденных прогулок, стоя в очереди к лавке мясника, Грэйвс не приметил на другой стороне улицы знакомый силуэт высокого долговязого старика в мешковатом маггловском костюме. Абсолютно новом, стоило заметить. Для особых случаев. Тут-то терпение и закончилось. — Расскажите. Как обещали. В чём замысел? Какого дьявола в этом замешаны не-маги? — Уверен, все Ваши догадки не так далеки от истины, — Доу снова наводил туман, но по взгляду собеседника понял, что стоит перейти к конкретике, — Вы ведь не забыли, какого девиза придерживается наш общий друг? — Ради общего блага. — Осталось сделать одно маленькое умозаключение, и Вы будете у цели. Было легко сместить внимание на последнее слово. Уж очень оно было притягательным. Нехитрая ловушка для щенков и списанных с аврорской псарни утративших нюх ищеек. Общее, значит. Под кожей заерзал чёрный песок, царапая плоть изнутри. Понимание настигло паразита первым вместе с волной смятения, охватившей носителя. Мысль отказывалась укладываться в голове. — Он собирается… даровать им магию? Слова прозвучали настолько абсурдно, что Грэйвс невольно поёжился. Однако ни один мускул на лице Доу не дрогнул. — Прямо сейчас в его власти практически неиссякаемый источник. И, похоже, он понял, как его использовать. Не без помощи, разумеется. — Но… зачем? — Вы узко мыслите, Персиваль. Ваше внимание занято даже не судьбой всей Вашей родины, а лишь её малой части. Но он… другой. Он не собирается ограничиваться свержением строя в паре стран. Вы ведь задумывались о том, что будет с не-магами, когда всё случится? Решили, должно быть, что они покорятся и станут довольствоваться позицией неполноценных под властью, безусловно, более сильных волшебников? Или поверили той чуши, что болтают за кружкой сливочного пива, мол магглов обратят в рабов для магической элиты? О, нет-нет-нет. На самом деле он замыслил перестроить весь мир. Само мироздание, основу основ. Не законы, принятые людьми. Законы, существующие в объективной реальности. — И это… возможно? — Я не знаю. Я всего-лишь врач. Но, думается мне, если он чего-то на самом деле желает — это осуществится. Немалой кровью, немалым горем. Нашими с Вами жизнями. Их жизнями, — Доу кивнул в сторону тропинки, по которой шествовала дама с двумя маленькими дочерями и болонкой с бантиком на ошейнике. — Его жизнью. Успех этого замысла, сопоставимого с божьим, зависит от одного человека. И решимости у него довольно. — Зная всё это все вы останетесь безучастны? — Что нам остаётся? Устроить штурм и героически сложить головы? Поверьте, Персиваль, вопрос назрел не сегодня, даже не двадцатого августа. Некоторые из нас выступали за то, чтобы молодой человек перешёл под нашу защиту сразу после прибытия в Европу. Но мы сошлись на том, что наш общий друг нашёл бы способы выманить или выкрасть его. У него старшая палочка, куда больше людей и… Мерлин не ведает, что ещё. Другие предлагали иной выход. Они предлагали… — …убить его. — Они сочли, что так будет милосердно по отношению к нему и ко всем, кто может пострадать. Но я давал клятву, Грэйвс. Клятву сохранять каждую жизнь. Мне не так долго осталось, чтобы пренебречь этим, а затем доживать свой срок в сожалениях и самоедстве. И многие, большинство из нас, были согласны. Мы надеялись, что в назначенный день молодой человек по своей воле откажется участвовать в этом безумии. Мы рассчитывали, что Вашими усилиями к тому моменту у него достанет умений, чтобы воспротивиться и отстоять себя. Мы не предполагали… — …что найдутся другие рычаги воздействия. Вы могли бы поставить меня в известность, дать мне хотя бы день, чтобы… — Это бы ничего не изменило. Можете сколько угодно прокручивать в голове варианты, но спасительного среди них нет. Не траттьте силы. Сейчас наша задача — ждать и готовиться к последствиям. Они оба уставились на голубей, подбирающих с земли крошево сдобной булки. Пернатые крысы толкались и раздували грудаки, пытаясь отхватить кусок покрупнее. Персиваль подумал о том, что вдруг оказался на месте авроров-новобранцев, получивших приказ придержать поводья и не лезть в пекло. Принимая дело за нечто личное, они не могли спокойно сидеть на месте. Обычно это заканчивалось нарушениями протокола, выговором перед строем, лазаретом или кладбищем. Грэйвс знал, что персональная заинтересованность это прямой путь к прощанию с собственной головой, фигурально или буквально — как повезет. Он видел сотни развязок историй с таким зачином. Но просто сидеть и смотреть было невыносимо, почти болезненно. И, вместе с тем, таков был единственный путь. — Этого не одобрят, но я скажу, — колдомедик понизил голос. — В наших планах не было помощи Вам. Только ему. Сейчас я убеждён, что одно без другого невозможно. Ваша роль еще не сыграна. Тяжёлые времена наступают. Приходите, если потребуется. Адрес знаете. Вот так просто. Заходите в гости, Грэйвс. Посидим за полуденным чаем, скушаем кексы, помолчим обо всём, что могли бы предпринять. А Криденс… а что Криденс? Был такой перспективный проект. Жаль, не удался. Ночью, ближе к рассвету, в узком коридоре, бывает, столкнешься лицом к лицу с отражением и вздрогнешь. Заговори оно, искажённое темнотой и дурными снами, и словами облекутся самые мрачные мысли, сдерживаемые днем то дорогими галстуками, то пыльными томами кодексов, то испытующими взглядами окружающих. Нелестные открытия подхватит эхо, которому так легко пробраться в ушные раковины и застрять там навсегда. Между колдомедиком и оставшимся без подопечного опекуном не было зеркала, в небе среди пушистых облаков висело лучистое солнце, гуляки смеялись, но все эти скотские слова всё-таки ударились в перепонки, пробили насквозь и записались рубцами на мозговой ткани. — Знаете что, Доу? — Персиваль подался вперёд, прихватив британца за лацкан пиджака. Посмотрел в водянистые глаза, встретив то же нарочитое безразличие. — Идите к чёрту. Выпустив старика из захвата, маг поднялся и зашагал прочь.

***

Тем же вечером Грэйвс собрал два чемодана. Его никто не гнал из пустого дома. Гриндевальд, вероятно, и вовсе позабыл о существовании американца, увлекшись новой игрушкой и торжеством от исполняющихся замыслов. Было можно остаться, но не хотелось. В первый чемодан уместились собственные пожитки, во второй — скромное имущество Криденса. Уже сойдя с крыльца, Персиваль оглянулся и встретился взглядом со старой облезлой кошкой. Несмотря на открытую дверь, животное сидело у порога, провожая безучастным взглядом съезжающего постояльца. Не хотело или не могло выйти. Грэйвс вернулся к двери, трансфигурировал кожаный ремешок с металлической капсулой, открутил крышечку и вложил внутрь зачарованную страницу, служивую ему пропуском. — Посиди-ка вот так, — кошка усом не повела в его сторону, но и убегать не стала. Без сопротивления Грэйвс закрепил ошейник. — Годится. Кошка лизнула лапу, не ощутив перемен. Бредя по сумеречной улице в сторону магического квартала, Персиваль рассудил, что бывшая питомица ведьмы определённо не станет подыхать от голода, когда оставленные в столовой еда и вода закончатся. Выйдет, сообразит, прокормится на ближайшей свалке. А нет — отловит пару мышей или голубя на ужин. Кошки — живучие твари. Куда важнее было озаботиться своим выживанием. Идея обратиться к Гриндевальду за содействием была отметена сразу, ещё, казалось, до зарождения. На имеющиеся накопления Грэйвс снял дешевую комнату в одном из тех местечек, где не спрашивают документы и цель визита в город. Лучше не светиться, ведь иностранца заметят и запомнят даже без этого. Следующим пунктом плана был поиск работы. Побродив пару дней по улочкам магической Софии, Персиваль приметил несколько лавок, которые торговали чем-то более интересным, чем обещали витрины и вывески. В одной из них, «Подклад слепого пикси», трудился крайне болтливый продавец Петер. Закрыв двери магазинчика без пары минут шесть, он победно расплывался в улыбке и шествовал в забегаловку, где еще спустя четверть часа успевал нализаться и найти собутыльников. Однажды Петер совершенно случайно споткнулся у столика смурного и потрепанного мужика, который на проверку оказался целым американцем. Где находится Америка Петер и знать не знал, но это далекое и, безусловно, таинственное место приводило его в трепет. Перекинувшись парой слов с иноземцем и заложив пяток рюмочек за воротник, болтун счёл того своим лучшим товарищем и охотно намотал на уши всю заготовленную лапшу. После закрытия они разошлись без обещаний. Время снова замедлилось. Вязкие дни тянули стрелки часов назад. Глядя на циферблат, Грэйвс почти не замечал движения. Бывший глава Департамента магического правопорядка никогда не отличался богатой фантазией, изобретать для себя занятия делалось всё сложнее, однообразное безделье спускало с поводка ничем не занятый разум и в голову лезло всякое. В десятый раз переставив по порядку колдомедицинские склянки, мужчина цеплялся взглядом за второй, не распакованный чемодан. Думал, что неплохо было бы отдать его Доу ещё на той бесполезной встрече, но сделанного не воротишь. Ловил себя на том, что не испытывает того тягостного чувства утраты, о котором в юности неоднократно читал в книгах. Вместо этого его поджирало сожаление. Не о прошлом, о будущем. О человеке, которым уже почти успел стать Криденс Бэрбоун. О его ранах, которым не дали окончательно зажить. О свершениях, к которым он мог бы стать причастен. О том, кем бы он стал, когда всё закончилось бы. Или о том, какое место во всём этом было бы отведено тому, кто привёл обскура к величию? Грэйвс шел к чемодану, пинком задвигал его за койку. Возвращался, поднимал, убирал в шкаф. Ходил и проверял, что тот никуда не делся. На ночь возвращал за кровать. Просыпаясь от кошмаров, находил забинтованную ладонь на холодной коже впалого бока чемодана. Обещал себе, что отправится к Доу и довершит задуманное. Оставлял всё как есть. Прошла неделя, и Персиваль оказался приглашён к хозяину лавки. Новый приятель пересказал нанимателю всю историю заезжего мага, додумав половину деталей: как того ранило на войне, как он оказался не нужен семье и конторе, как влез в долги и подался в бега, чтобы гоблинская мафия башку не открутила. А работал иностранец оценщиком магических предметов в нотариальной конторе, оценивал бабкины-дедкины цацки для оформления наследства. Стало быть, опытный кадр пропадает. Солидный делец Саломей Куртов, в отличие от простака-работничка, наживку не заглотил, но Грэйвса решил проверить. Явно краденые зачарованные вещицы, выложенные на столе, не представляли какой-либо ценности. На одной из них, однако, висело сложное проклятье. Это была деревянная лошадка, которая вела себя как живая — заходилась ржанием, шевелила челюстями и пыталась лягнуть при попытке взять её в руки. Должно быть, родители заколдовали любимую игрушку своих детишек, чтобы если дом обнесут и не побрезгуют покуситься на святое — злоумышленники схлопотали пару-тройку неприятных недель в лечебнице или проблемы со скупщиком, схлопотавшим вместо них. Кровавые язвы разъели бы их плоть до костей. Без колдомедика с такой заразой было бы не справиться. А там уж и местный аврорат заинтересовался бы обстоятельствами получения проклятья. Но уже не заинтересуется. Под именем Мордекая Декета Грэйвс был принят в «Подклад слепого пикси». Его привлекали по случаю, платили скромно, но на жизнь хватало. Работа не представляла сложности, позволяла поднатаскаться в малознакомом языке и, что важнее, не давала совсем оскотиниться. Если бы не нужда постоянно следить за состоянием паразита в руке, Персиваль бы скорёхонько догнал коллегу Петера на пути по ребристой чешуе зеленого змия в град спасительного забытья. В кабаке было просто отключиться от безнадёги и бега по тупикам в поисках хоть какого-то плана. В собственной каморке в тараканьем мотеле с этим не ладилось. Один лишь вид нищей обстановки, мало отличавшейся от заброшек, навевал тоску и вводил в состояние подавленности. Поэтому Грэйвс ходил на работу даже тогда, когда не звали. Не за звонкую монету, так хоть за возможность послушать, о чем перешептывается люд. Вороватого вида маги, чаще мужчины лет тридцати-сорока, обсуждали худой навар со своего барахла, сопливую погодку на пятницу, стоптанные башмаки, облаявшую давеча собачонку, жирного чинушу с сальным лицом с первой полосы газетёнки, дрянную стряпню спутниц жизни, сбитые коленки отпрысков. Иногда они поминали не-магов, звучно харкая куда-то в сторону. Реже — перешептывались о лихих ребятах, обещающих отменные барыши за обнос того или этого особняка в глуши, где то доживали дни чьи-то состоятельные родичи, то отдыхали летом сотрудники Министерства. Иные ходили в козырях после одного лишь такого дельца. Иные не возвращались. Колдуны замирали со сложными лицами и устремляли взгляды в пространство. Запускали в карманы зябнущие кисти, смолили папироски и поминали сгинувших молчанием. Об обскуре они ничего не рассказывали.

***

А потом случилось это. — Что за.? Впереди простёрлась выжженная пустошь, накрытая магическим куполом. Монструозное пепелище, будто гигант ростом до неба затушил окурок, а потом убрёл своей дорогой. Несколько десятков волшебников по периметру непрерывно поддерживали тревожно искрящийся барьер. Несмотря на все их усилия, защита трещала по швам, как зажатый во льдах корабельный остов. «Это только отголоски. Подумать только», — под пальто рубашка, казалось, обратилась тонкой ледяной коркой. Спина напряглась, в позвонках словно пару коробков иголок рассыпали. Рука ныла, как у портового грузчика после первого дня работы. То, что было внутри, беспокоилось. Чуяло сородича. Едва продышавшись после аппарации, Персиваль запрокинул голову, пытаясь оценить всю чудовищность произошедшего. На лоб упала снежинка. Из черноты ночного неба опускались редкие белые хлопья, пропадая то ли в туманной дымке над землей, то ли уже касаясь грязи. Подняв ворот пальто, маг двинулся к границе купола. — Где Бэрбоун? Грэйвс обратился к ближайшему из присутствующих, кто не был занят, но маг только пригладил усы и пожал плечами. — Где обскур? — уточнил Персиваль, кое-как удержавшись от соблазна перейти на крик. — Там был, что ли? Упоминание колдовского паразита не смутило неизвестного. Он, похоже, и близко не стоял к тем, кого Гриндевальд посвящал в свои дела. Если он кого-то вообще посвящал, конечно. В конце концов, даже Грэйвс, мнивший себя до недавнего времени одним из приближенных к лидеру европейской магической революции, не был приглашён на эту полуночную вечеринку. — Er ist tot. Сами же видите, — незнакомец растерянно всплеснул руками, с усилием проговаривая слова сквозь сильный акцент, — es ist vorbei. Там никто бы не уцелел. Никто из нас не сунется за барьер, чтобы проверить. Герр Гриндевальд мог бы, но его здесь… — И что это было? — Какой-то der Klamauk, как говорят. И теперь его нет. So ein Scheiß! Знаю не больше Вашего, но что бы там не произошло… Ich würde da nicht hingehen, selbst wenn mir der Tod drohte. «Едва ноги унес», — осушив граненый стакан горькой сетовал всклокоченный рябой колдун. В кабаке стало необычайно тихо. Особо охочие до слухов посетители обступили мужичка, который еле доволок ноги до табурета, да так и сидел, раздувая ноздри. Бледный, как смерть, он посматривал на свои руки, плетьми висящие промеж широко расставленных коленей. Левая кисть была самой обычной, а вот по пальцам правой под кожей расползалась знакомая чернильная вязь. Персиваль как-то да поборол желание немедленно вытрясти из бедолаги подробности. Спешка не требуется. То, чему тот стал свидетелем, необратимо. На месте никого уже нет. По той или иной причине. То ли ощутив аврорскую ауру, принесённую сквозняком прямиком из нью-йоркской допросной, то ли попросту сладив с собой, свидетель стал говорить сам, чуть порозовев от горячительного. «Ярмарка была, в Добрене. Я… ну, того-этого… впрягся в дельце одно, короче, денежки добывал маменьке на именины. И вот… Там какой-то фраер околачивался, с девочкой. Сестра евоная, думаю. Хорошенькая такая, ладная, разодета что куколка. А моська перекошенная, будто гнилушку проглотила. Вот-вот заревёт. И брат её, парниша этот, за ручонку хвать и повёл в самую толпу, где выступали артисты. А она артачится, упирается, сопли глотает. Я ему крикнул — харе дитё тиранить, попустись, будь полегче. Знаю я. У меня шестеро их, последний такой вот, под стол ещё ходит. Но этот тип только зыркнул, как если б я у него последний червончик стянул, и дальше девчонку тянет. Тут-то я и взорвался, не выдержала душа, ну не могу я смотреть, ну тошно! Шурую к нему и ручонку выхватываю. Малая уже на всю площадь надрывается. Бабёнки какие-то подскочили, заохали. Кыш, говорю, курицы, разберёмся. Гляжу — а паренька-то и нет. Куда, спрашиваю, этот слинял? Вот же был — и как сквозь землю! А никто и не видал. Ну, чего делать. Надо, думаю, дитё сдавать в легавку, пусть разбираются, кто это, откуда и зачем тот тип её волок. И не брат, небось, вовсе. Тьфу. Присел подле малой, говорю — не реви, сейчас дядя бульбожник в конторе тебе карамельного деринара организует, да к мамке отведёт. А она всё рыдает да рыдает. Красная вся, заходится, сердечко того и гляди разорвётся. Вытирать без толку. Дай, думаю, шапчонку хоть поправлю, надо по-приличному сдать насколько можно, там-то никто валтузиться не станет. Взялся, значит, а там… — он застыл с округлившимися глазами на добрые три минуты, игнорируя все возмущённые «э, ну а дальше-то чё?», отобрал бутылку у одного из сочувствующих и сделал несколько крупных глотков, кашлянул, утерся рукавом и продолжил, — у неё это… головёшка голая вся, как… как яйцо… как камешек. Ни чубчика, ни косички, ни одной прядки. И это ещё… — рассказчик прочертил по лбу полосу заметно почерневшим пальцем, — разрезано, Мерлином клянусь, вот так вот прямо, по кругу, и за ушами, и сзади ещё, а потом взад заштопано. И еще отметины везде какие-то, но те хоть старые, а это… это… я спросить хотел, кто зверство сотворил, маменькой клянусь — голыми руками хребет бы перешиб мудаку. А она вдруг затихла и зенки на меня вытаращила. Стоит, молчит. И все вокруг молчат. Даже артисты пиликать и скакать перестали. Слышу, сзади шнырь хиляет, орёт чтоб расступились. Малой хоть бы хны. И тут я на глазёнки её глянул. А там всё белое. Краснота, зрачки… и эти… всё как промокашкой вымарано. Бывает же, когда кирпич на тебя с крыши летит, а ты нутром почуял и отскочил. Ну вот что-то такое у меня внутрях забилось, да так, что я ажно задохся. Схватил палочку и аппарировал куда смог. Ой, дурак, думаю. Чего струхнул? Да и надо было с дружочком проститься, с нанимателем, то бишь, барыши прибрать, ну, маменьке на именины, а я вот так вот… Воротился потом в добреньские предместья… а нет ничего. Черно всё, как опосля пожару, только головешки да кирпичи валяются. И никого. Я ноги в руки — и прочь оттудова. Как сюда приволокся не помню. Остальное тоже рад бы забыть, да… о-о-ох, что-о-об его-о-о…». Влитое в пустой желудок пойло попросилось наружу, рассказчик скрючился и исторг из себя жёлто-зелёную слизь. Никто в кабаке не шелохнулся. Оторопевшие присутствующие смотрели на мужика, как на привидение ещё живого человека. Потом некоторые отмерли, подбоченились, стали с важными минами утверждать, что всё брехня, а пришелец просто выдумал байку, чтоб ему бесплатно налили. С кухни позвали эльфа-поломойку. Хозяин хлопнул в ладоши, прикрикнув, чтобы расходились к столам или проваливали по домам. Но никто не заторопился в Добрень. Оставшийся в одиночестве мужик тёр и тёр об бока руки, будто надеясь, что чёртова дрянь как-нибудь сотрётся вся без остатка. Грэйвсу было нечем его обнадёжить. Напоследок уточнившись у Петера что это за Добрень такой, в какой стороне, да подле чего, маг распрощался с собутыльником и поспешил найти проулок для аппарации. С координатами он промахнулся, но даже в миле от места происшествия ощущались дисгармоничные реверберации. Трава клонилась против ветра. В пролеске царила необычная тишина. Листва будто была скована парализующими чарами. А потом над кронами показался контур колоссального барьера. — Нам за это не платят. Это… Das ist zu viel. Слышал, партию артефактов из Египта к главному приволокли… Точно раскопали что-то в тех сраных пирамидах на нашу голову. Scheiße! Кто-то окликнул собеседника Грэйвса, судя по тону — велел завязывать прохлаждаться. Как бы тому не хотелось избежать любого контакта с барьером, он не сумел изобрести достаточной отговорки. — А Вы что тут? Тот же человек, что привлёк к работе немца, приблизился к Персивалю. Палочка в руке выдавала в нём волшебника, хотя одет он был в не-маговское чиновничье пальто с поднятым воротом и узкополую шляпу по прошлогодней моде. — Если так продолжите, чары падут к рассвету. Придётся ставить заново, — Грэйвс знал о чём говорил, с защитными заклинаниями ему доводилось иметь дело даже чаще, чем с проклятьями. — Смените крайнего слева. И этого, в серой мантии. Поставьте кого помоложе. Но даже так… следите, чтобы никто не держал барьер дольше часа. Это критично. — Кем будете? — вместо негодования и возражений осведомился колдун. Говорил по-английски он бегло, что внушало надежду на взаимопонимание. — Грэйвс, — сухо представился Персиваль, уверенный в том, что на завтра его имя и лицо не вспомнят. — Вы знаете, с чем имеете дело? Мужчина напротив мог бы ничего не отвечать, за него всё сказала растерянность, сделавшая его широкое округлое лицо каким-то нелепо детским. — Не рассказывайте, — торопливо сказал он вместо признания. — Не хочу знать. Не хочу потом тащить это домой. И вспоминать об этом — не хочу. Затем старший среди творцов барьера взял себя в руки, встряхнулся и побрёл к магическому куполу, поманив за собой Грэйвса. Ему нужна была помощь. Он понятия не имел, что происходит. При нём была горстка таких же потерянных парней со всей Европы, выдернутых то из постели, то от барной стойки, то с семейного ужина. Брось их так, и до утра дожили бы немногие. Персиваль задержал промелькнувшую мысль о том, насколько ему на это плевать. Оставил её повисеть в голове грязной ветошью среди чистых помыслов о помощи не по своей воле втянутым в это дерьмо ребятам, так походившим на типичный аврорский отряд, столкнувшийся на рядовом задании с неведомой чертовщиной. Взялся за работу с учётом желания поскорее выкурить сигаретку, понаблюдать устало за угасающей суетой, да вернуться в свою квартирку к двум чемоданам — разобранному наполовину и нетронутому. Так, чтобы то второй чемодан не придавил его грузом осуждения, подменяя отсутствующего хозяина. Пришлось повозиться, но к утру удалось стабилизировать барьер и зацепить за зачарованные предметы-якори. Магам больше не требовалось постоянно подпитывать сеть, она стала стационарной. Раз в пару часов двое или трое обойдут периметр и обновят заклинания. К следующему дню можно будет обойтись суточным караулом. Они закурили, глядя на результаты своих стараний. Круглолицый Шварц с рассветом приободрился, перестал орать по поводу и без, как баба на пожаре. Ещё немного — и он сможет покинуть это местечко. Не без последствий, конечно. Чистой память после такого уже не будет. В ней заляжет этот неестественно притупленный запах гари и раскалённой земли посреди мелкого снегопада. Но, по крайней мере, больше никто не погиб. У пары самых неосторожных следы от поражения обскури на руках и лицах, но жить будут. Пока работает барьер, никто из местных не-магов не пострадает. Для них на месте чёрной жуткой поляны лишь участок леса, сквозь который не пройти из-за высокой травы и бурелома. Только в обход, да за пару миль крюком. В отличие от чуть расслабившегося Шварца, Грэйвс пребывал в постоянном напряжении. Первые часы он намеренно, а потом уже автоматически искал Криденса взглядом. Под куполом, среди изуродованного псевдо чернозема. В белых точках, которые наверняка были размётанными костями. В лицах разношерстных бедолаг, отправленных Гриндевальдом разбираться с проблемой. В приглушенных ночных звуках и бездонных тенях. В сытых пульсациях эха недавней катастрофы. Не нашёл. «Мёртв», — так ему сказали. Персиваль не верил. Не потому, что не видел тело или хотя бы останки. Не потому, что обрывки обскури в левой руке не подавали необычных сигналов. Признаться, вообще без какой-либо рациональной причины. Скорее по приказу, отданному самому себе. Или потому, что так было проще всего. Остались в прошлом и статус, и престиж, и честь рода, и кабинет с дубовой мебелью, и спальня в граните и мраморе. Даже собственное имя. Но само естество продолжало тянуться к комфорту в том виде, в каком его ещё можно было получить. Что мешало плюнуть на предупреждения перестраховщика Доу и хотя бы попытаться вытащить Криденса? Страх погибнуть? Нет, скорее уж — выжить и оказаться между молотом и наковальней, в опале у официальных властей и приспешников Гриндевальда, возможно — с умирающим или безумным носителем обскури на руках. Смотреть в молочно-белые глаза, не мочь докричаться. Видеть, слышать, ощущать поражение. «Оставь как есть, — холодно увещевал рассудок, — сейчас у тебя есть работа и крыша над головой. Проживёшь достаточно долго — дождёшься, пока эта революционная шобла облажается и канет в лету. Вернёшься домой. Пройдёшь трибунал. Развяжешься со всем этим. Повидаешь сестру и племянников. Встретишь не худшую старость». Не было ничего сложного в том, чтобы выудить у Доу информацию об этих его доброжелателях. Переговорить с ними. Убедить, что бегство от проблемы ничего не решит. Привести аргументы. Какие уж там шансы? Криденс совсем ещё мальчишка. Что он может противопоставить Гриндевальду, кроме мощи обскури, не до конца ему подконтрольного? Откажется сотрудничать — и его заставят. В отличие от приютской стервы Мэри Лу, сюсюкаться не будут. Нет такой службы, что явилась бы с проверкой и изъяла бы содержащегося в ненадлежащих условиях сироту. Он так там и сгинет, если ничего не предпринять. Не было ничего сложного в том, чтобы убедить других. Куда сложнее договориться с самим собой. Вернувшись в квартиру, Персиваль повалился на кровать как был, в грязных ботинках и сыром плаще, и скоро уснул.

***

— Вот уж не думал встретить Вас в таком месте, — смуглый мужчина в отороченной песцовым мехом мантии не слишком старался сделать вид, что произошла удивительная случайность. Он заявился в лавку с очевидным намереньем перекинуться с Грэйвсом парой слов. В былые времена его бы развернули с порога, но отдалённый от свиты Гриндевальда Персиваль слишком изголодался по информации. — Будет досадно, если я что-нибудь опрокину в этой тесноте. Выйдем, покурим? Грэйвс кивнул. Он уже закончил с работой и мог уйти домой, но как обычно остался. Помогал сменщику Петера, ушлому арабу Амиру, разбирать безделушки из вчерашнего поступления. Им предстояло разделать тушку мратиняка и расфасовать для продажи, с верхней половиной управились, и скрипнула дверь. Гость явился в четвертом часу, отмахнулся от навязчивых попыток продавца впарить себе какую-нибудь цацку в три цены, справился лично о Персивале, попросил пригласить. И вот они вышли на задний двор, выбрали место под козырьком, куда попадало чуть меньше косых капель майского дождя, закурили. — Я спешу, поэтому буду краток, — Темпестус Шафик решил обойтись без долгих расшаркиваний, — есть работа. Куда менее спокойная, чем эта, но я готов хорошо платить. Можете назвать сумму сами. У Вас есть опыт, который мне сейчас необходим, и освободились руки. А Вам, полагаю, не по чести горбатиться за копейки в этой дыре. Мерлин, поблизости явно что-то сдохло. Жуткая вонь. Как Вы вообще можете тут находиться? Один из самых близких к Гриндевальду колдунов просил не от его имени, от своего. Какие это у него там наметились дела, в которые не следует немедленно посвятить главаря революционного кружка? Только вот никак не выспросить. Шафик выглядел как дешевый фигляр без царя в голове, но Грэйвс таковых повидал достаточно, чтобы отличить ряженого. Из-под небрежно отпущенной курчавой чёлки смотрели по-вороньему умные глаза. Взгляд был то смешливым, то презрительным, но всегда проницательным и пристальным. Так смотрят прямиком за маски. «Опасный человек», — мысленно резюмировал беглый аврор. — Вынужден отказаться, — сказал маг уже вслух. — Владелец лавки здорово помог мне в нужде. Я ему обязан. Предпочту остаться на этой службе, пока в том есть потребность. Шафик если и был разочарован, то вида не подал. Стряхнул пепел с сигареты, затянулся, выдохнул. Заправил на ухо чёрную волнистую прядь, повозил большим пальцем по жиденьким усикам. Помолчал, давая возможность передумать. — Что ж, воля Ваша, — сигарета закончилась, а Шафик так и не дождался положительного ответа, — если измените решение, я всё равно буду рад принять Вас. Возьмите карточку. Вместо предложения собеседник сунул Грэйвсу визитку с пляшущими золочеными буквами и вензелями прямо в карман. Будь на то его воля, он бы обзавелся работником при помощи Империо. Что-то его останавливало. То ли мысли о том, что американец недавно был близок к Гриндевальду, и тот может не одобрить настолько бесцеремонное с ним обращение. То ли работа требовала чего-то посерьёзнее тупого исполнения прямых приказов. — Ну, бывайте. Был рад видеть в добром здравии. Расскажу об этом местечке знакомым, может кому нужно это… барахло, — колдун достал палочку и изготовился аппарировать. Как и он сам, палочка была нелепой и нескладной, с извилистым древком, из чудного светло-розоватого дерева, да еще с камнем в рукояти: то ли ониксом, то ли авантюрином. — Хорошего вечера, — бесцветным тоном распрощался Персиваль. Дома, перебинтовав руку и закончив изучение газет, Грэйвс ещё раз обмозговал произошедший разговор. Пришёл к выводу, что Темпестус Шафик пытался что-то выведать об обскуре. Какой еще «опыт» мог быть ему нужен, в конце концов… Может и стоило согласиться. Всё ещё близкий к Геллерту Гриндевальду, новый наниматель мог бы вывести на Криденса. «Отлично, приятель. Ты бы оказался от него в паре стен. Если б повезло, увидел бы мельком да издали. И дальше что?». Известно что. Поступил бы приказ. Повеление повторить произошедшее в Добрене. Только теперь в доме какого-нибудь несговорчивого политика из местного Министерства. Или прямо посреди заседания. Означало ли это, что Гриндевальд доверил свой самый грандиозный проект одному из подчинённых? Не похоже на него и его росомашью хватку, такой уцепится — не оттащишь. Не сходилось. Не хватало какой-то детали. И она нашлась на самом видном месте. Девочка. Плачущая девочка на ярмарочном развале. Маленькая. Нарядная. Мёртвая. Говорил ведь о ней тот забулдыга в кабаке, а у Персиваля совсем из головы вылетело. Он зациклился на том, о чём хотел слышать, что нужно было увидеть. На парне, который был с девчонкой. На том, кто мог быть Криденсом Бэрбоуном. Предположение настолько жуткое, что холодом закололо кончики пальцев даже на поражённой руке, огорошило Грэйвса. Ещё один обскур. Гриндевальд раздобыл где-то ещё одного. И одного ли? Вот так просто пустить в расход такой ценный экземпляр, не имея запасного? Невозможно. Немыслимо. Эта девочка не единственная. Безумный европеец не бросил свою затею, ёмко обозначенную «наследием». Он попытался привить подопытных обскури, как молодые деревья черенком. Начал со взрослых, но не сработало. Вот как тот бедняга, убитый темномагическим паразитом не снаружи, а изнутри, оказался в подвале у Октавиана Доу. И тогда Гриндевальд переключился на детей. Ведь именно малолетние носители могли какое-то время сосуществовать с обскури, пока то не убивало их. — Ублюдок совсем тронулся… — Грэйвс не мог усидеть на месте. Ходил из угла в угол небольшой комнатушки, как зверь по клетке. Четыре шага из правого в левый. Разворот у койки. Пять шагов в обратном направлении. Криденс Гриндевальду не подконтролен. Он давно не десятилетний мальчишка. Даже подростковую горячность, толкнувшую его к оборотню в Нью-Йорке, уже подрастерял. Такого не заставишь убивать, пообещав подарить красивую игрушку или отвезти к маме. Не запугаешь, ведь он осознаёт свою силу. Не сделаешь безвольной марионеткой. Да и на свою сторону перейти так просто не убедишь. Не после всего случившегося в декабре двадцать шестого. Зато из него вышел отличный… источник. Так это назвал старик Доу. Оказался чертовски точен. Где-то там уже встают в строй они, маленькие солдаты революционной армии. Оторванные от взрослых, брошенные, осиротевшие, подвергнутые экспериментам, потерянные и лишённые надежды. Податливые, как мягкая глина, в которую проще простого заложить динамитную шашку. Смертоноснее любых известных чар. Опаснее взбесившегося дракона. Возможно, Гриндевальд поставил Шафика надзирать за проектом. Либо тот хотел бы, чтобы так вышло, но опасался действовать сам. Заходить в загон к живым бомбам в фланелевых пижамах не то же самое, что стоять в стороне и получать за то привилегии. Уж лучше отправить наёмника, который там уже бывал и выжил. Сможет ещё. А нет — так и бес с ним. На Грэйвса накатила чудовищная усталость, словно груз всего мира вдруг рухнул на его плечи. Он сел на кровать и смотрел прямо перед собой, куда-то в немую ночную темень за окном, пока не затекла шея. Думал о том, что если бы Криденс не сдержал обскури тогда, на Олимпике, если бы оно вырвалось и отправило лайнер с беглецами на дно — это, пожалуй, был бы лучший исход для них обоих. К рассвету мужчина сел за письменный стол, взялся за перо. Нужно было срочно передать кое-что за океан, даже если этим он выдаст своё местоположение. Персиваль свёл отпечатки, наслал на записку мудрёные отложенные чары. Попав в руки преемника Серафины Пиквери, разбросанные по листку в беспорядке буквы сложатся в предупреждение: «Закройте границы. В Америку идёт смерть». Они должны знать и что-то предпринять. Сейчас, пока ещё не слишком поздно, пока маленький пассажир с улыбчивым сопровождающим не взошел на трап трансатлантического лайнера, не высадился в порту, не отправился на прогулку к Вулворт Билдинг. Подписываться своим именем было безумием. Грэйвс задержал руку, но быстро сообразил, чем окончить послание. Перо заскрипело по бумаге: «Доброжелатель».

***

Успокоилось, стихло. Никаких больше зловещих пустошей на месте весёлых балаганов, сбивающих с ног новостей и внезапных визитёров. Жизнь вошла в колею и тихонько покатилась, давая возможность перевести дух. Несколько абсолютно одинаковых месяцев прошло. Персиваль работал, ел и спал, перелистывал газеты, раз в пару дней ходил в забегаловку с Петером, снова работал. Забывал, который пошёл день недели. Однообразие слизывало листки в настенном календаре, как чрезмерно чистоплотная кошка. Передышка оказалась весьма кстати. На четыреста двадцать девятый день отсутствия Криденса Грэйвс лишился левой руки. Мог бы лишиться и жизни, как позднее отметил Октавиан Доу. «Повезло», — так он сказал. Не улыбнулся. Дело было днём в выходной, всё шло как обычно. Терпимое ощущение дискомфорта в кисти и предплечье досаждало в меру. Утренняя перевязка не показала изменений. Но за обедом сперва еда не полезла в глотку, а затем глаз зацепился за какое-то слабое шевеление, которое было легко принять за игру светотени на складках рубашки. Отвернув рукав, мужчина увидел, как толчками лезут вверх под кожей жгуты из чёрных нитей, прогрызаясь сквозь мышцы к плечу. Никогда раньше паразит не проявлял такой активности. Он добирался до контрольной отметки на несколько суток, потом и вовсе отступал. Доу был настроен оптимистично, утверждал, что успех уже почти достигнут, но на осмотре спустя четверть часа он лишь молча покачал головой. Грэйвс, впрочем, был не в состоянии возражать. Он и как добрался до дома колдомедика помнил с трудом, и как пережил путешествие через портключ ещё долго удивлялся. Повинуясь рептильному мозгу, который только и продолжал функционировать, близкое к агонии тело скрючилось и сжалось, содрогаясь в хаотичных судорогах. Глаза были открыты, но кроме мутных силуэтов и ярких вспышек ничего различить не удавалось. Ходили люди. Силуэты останавливались у тахты, изгибались, расплывались, тянули изломанные конечности, трогали за рукав, о чем-то говорили. Их речь сливалась в туземное горловое пение, в птичье воркование, в лепет умалишенных, перемежающийся с гулом, который могли бы издавать разве что гигантские подземные турбины где-то под Лондоном или те мифические твари, на которых, кренясь и шатаясь, стоял мир. Доносились слова: «нельзя», «опасно», «барьеры», «скорее» и «покойник». Как потом рассказали, ампутацией руководил Доу; участвовали трое: его ассистент Морвиль и двое незнакомцев, которые медиками не были. И их обязанности входило подстраховывать и в случае чего дать отпор «тому-что-может-вырваться». Работать пришлось не-магическим инвентарем. После Персиваль думал, что старик предвидел такое развитие событий и заранее обзавёлся всем необходимым, включая морфий. Пациента обкололи, он поворочался и затих. Отключился, на свою удачу. Пару дней не то Сомнус, не то Харон не отпускали в реальность. Это было время полной пустоты. Ни горячечных видений, ни отголосков произошедшей операции. Полный покой и истинное забвение. Когда же мужчина проснулся, ему принесли приторный холодный чай и напоминающую клейстер овсянку. Повязки уже были сменены, удалось увидеть только культю. Обёрнутая в несколько слоёв белоснежными бинтами, как запеленованный младенец, она не вызывала омерзения или ужаса. «Вот и всё, — подумалось, — всё». Глухонемой ассистент Доу приносил пилюли и зелья, перевязывал, осматривал пациента без помощи чар. По понятным причинам, вопросов он не задавал. Персиваль был за то благодарен судьбе. Не сдержался бы и послал в известном направлении человека, спасшего ему жизнь. Владелец дома не показывался с неделю. Но и он обошёлся приветствием, прощанием и парой сухих вопросов о самочувствии где-то между. В остальное время Грэйвс был предоставлен сам себе. Написал письмо владельцу «Подклада старого пикси», извинился за внезапную пропажу, сослался на обострение последствий ранений, полученных на войне. Сосредоточенно следил за обстановкой в пустоватой гостевой спальне, но не заметил ни одного искажения из тех, что преследовали его во время вынужденного соседства с магическим паразитом. Проверял, насколько подконтрольно волшебство, и оно повиновалось с обычной точностью. Было ещё кое-что, сперва потерявшееся в череде событий, но потом всё-таки всплывшее в памяти. Последней ночью перед операцией Персиваль уснул заполночь. Ему снился долгий сон, напоминавший чьё-то чужое болезненное наваждение. Бескрайнее море, затянутое мазутной плёнкой, ходило волнами. Под чёрной пеной натягивались и расслаблялись волокна, струны живого океана оплетали ноги, мешая сдвинуться с места, обещая рассечь сухожилия. Где-то вдалеке застыла фигура, почти неразличимая на огромном расстоянии. Размазанной точкой у линии горизонта она стояла на одном месте, прорезая стерильно-голубое небо. Как заноза в мироздании. Отчего-то Грэйвс был уверен в том, что это Криденс. Попытался позвать юношу, но было слишком далеко. Звуки поглощались километрами этой ненастоящей, резиновой воды, этого фальшивого, желейного воздуха. Экранированные, они повисали стихающим эхом в невидимом коконе, где был заперт маг. Очертания фигуры не менялись, но Персиваль понял, что к нему повернулись вполоборота. Через мили воды ощутил взгляд. Такой же, как во все те вечера, когда Криденс украдкой следил за ним, притворяясь, что читает книгу. «Возвращайся, — кричал Грэйвс, — я ещё здесь, я заберу тебя, мы придумаем, что можно сделать, как помешать ему, как не позволить им…». Губы размыкались и смыкались, как у рыбы, которую сняли с крючка и воткнули на потеху хвостом в песок. Чернильные волны иногда оглаживали берег, задевая иссыхающую чешую. Уверяли, что спасение есть, но возможности вырваться не давали. Бросив попытки сойти с места, Персиваль прислушался к ощущениям и осознал, что ноги его босы, но стопы не ощущают дна. Они уже срослись с тем месивом цвета отработанного машинного масла, что хищно облизывало икры. Из него росли нити, впивались в кожу, прокрадывались сквозь мышечные волокна к костям. Другим концом капилляры нефтяного океана уходили ниже, на мили, на десятки миль. Там простиралась серая земля близ Ипра, испещренная воронками от артиллерийских снарядов и хаотичными крысиными тоннелями окопов. По земле ползали неповоротливые многотонные машины, кажущиеся с расстояния не больше спичечной головки, реже — крошечные муравьишки-солдаты. Их невозможно было разглядеть, но Грэйвс помнил, какими они были, все они. Армия завтрашних мертвецов в шинелях-саванах, облепленных грязью, пропитанных порохом. Недавно ещё плотники, учителя, станочники и кочегары, а с ними и младший аврорский состав вперемешку с добровольцами из числа безусых выпускников магических школ, они стали убийцами, чтобы не стать убитыми. Мгновенная смерть пугала только в первые дни, но она выпадала немногим. Где-то в блиндаже зверем орал раненный француз, пока однополчане выливали воду из сапог, курили и жевали отсыревшие галеты, не имея на то иного места и времени. Не о таком пире на свое двадцатилетие он мечтал, но иного у него уже и не будет. Месяц назад он грезил о героическом подвиге, орденах, пенсии и местечке в полиции после демобилизации. Неделей ранее он видел покойника только на похоронах деда. Утром он собирал в подсумок жетоны тех, кто не пережил ночь. Глаза сослуживцев не выражали скорби. Им хотелось спать, есть, вернуться в теплую постель к любимым девицам, обнять детей. Им предстояло идти в атаку вскоре после рассвета, чтобы биться за жалкую милю пространства, которое не удастся надолго удержать. Туда, под гусеницы, под огонь, под газ. А этот… ему уже не нужно выживать. Час, другой, — и он отлетит к праотцам, отболит, оставит на земле все ужасы. Оставит тем, кто пока жив. Сквозь дымное плотное небо шнурами штабных радиостанций корни океана зыбкой черноты возвращались обратно. Как по каналам капельниц они вливали в Грэйвса концентрат отчаяния. Некогда точно такой он привез с фронта, наполнившись до непрекращающейся дрожи, лишившись покоя и сна, а потом старая негритянка из гаитянского гетто подарила ему избавление. Видимо, даже у её мощнейшей ритуальной магии был свой предел. А может это душа его оказалась слабой. Силуэт у горизонта дёрнулся, согнулся, как если бы получил пинок в живот. Из него проросла ломаная линия, трещиной расколовшая небосвод. Обдало жаром, пахнуло гарью и смрадной сыростью. Когда Персиваль поднял взгляд, он будто посмотрел в зеркало. Там, за похожей на больничный потолок бесконечностью, за стерильной скорлупой в ипрской грязи зияли кратеры, пока меж ними тащили грузные туши танки, а солдаты врастали в размякшие траншеи укрытий. Летели снаряды, пули, искры. Больше, быстрее, громче, мощнее. Вторая версия мировой войны чумой расползалась по континенту. Под водой задрожали нити, стали биться и хлестать, пытаясь вырваться и устремиться к той новой, неиспробованной трагедии. Им недоставало сил, но что-то подсказывало — пройдёт несколько лет и день настанет. Репетиция самоуничтожения человечества завершилась. Трещина бесшумно схлопнулась, не оставив ни шва, ни шрама. Фигура исчезла следом, будто её никогда не было. Демиург небрежно двинул рукой и стер изъян в выжигающей глаза обесцвеченной синеве. Единственный невольный зритель остался стоять, напрасно вертя головой в поисках того самого силуэта. Больше в этом пространстве не было никого. Мир беспокойной воды и безмолвного неба остался идеальным в своей пустоте. Ничем не заполненный промежуток. Отрезок беспечности перед заревом новой войны. Подобно полотну психически нездорового художника, вид восхищал и ужасал. Так мог бы выглядеть Ад. Ни резкого пробуждения, ни сбоя в сердечном ритме, ни холодного пота на висках. Персиваль просто открыл глаза и лежал, пялясь в стену. Сперва при нем были только обрывки эмоций. Уже после операции стали возвращаться детали. Восстановив воспоминание целиком, он думал о том, было ли посетившее и покинувшее его видение знамением конца? Случилось ли в тот момент непоправимое? Почуял ли паразит в его руке гибель сородича, своего источника? Могла ли быть между этими тварями подобная связь? Некому было удостоить его ответом. Доу всячески избегал разговоров о судьбе обскура, плохо изображал незнание. Его ассистент был немногословен по более прозаичным причинам. Благо, приближалось время выписки. На смену бесконечно проворачивающимся в голове мыслям пришли куда более приземленные вопросы. Персиваль отлично представлял себе, что значит остаться калекой. Как любой аврор, пусть и бывший, он всегда был готов оказаться в подобной ситуации, даже будучи прикован к креслу директора Департамента магического правопорядка пудовой цепью кабинетной должности. Участь эта казалась ему менее печальной, чем принято было считать. Если не-маги, получив ранение или травму, оказывались под угрозой гибели от банального болевого шока, волшебникам везло куда больше. Зелья избавляли от боли и позволяли полноценно спать, а не отключаться урывками от перенапряжения нервной системы. Качество дальнейшей жизни при физических дефектах ухудшалось в меньшей степени, чем после изощрённых сглазов. Иным даже отказывали в пособии, рекомендуя вернуться к работе и не изображать немощь. Однажды Доу снял повязку с культи, осмотрел швы и сказал: — Не возражаете, если я приведу это в угодный Мерлину вид? Теперь, когда мы избавились от паразита, проблем быть не должно. Пациент запил незаданный вопрос холодной водой. Дескать, делайте что хотите, док. Хуже не будет. Колдомедик взялся за палочку, сосредоточенно нахмурил брови, словно изо всех сил припоминал простейшие заклинания, и принялся разбираться с тем месивом, которое осталось от левой руки. Действия его были гипнотически плавными, как у заклинателя змей перед королевской коброй. Если обскури и не сгинуло, оно было не в состоянии напасть. Старый маг спокойно закончил свои манипуляции. — Другое дело, — просиял он. Шрамы практически пропали, остались лишь светлые неглубокие бороздки, полустертые следы принудительного расставания с обскури. Через день колдомедик явился снова. — Я могу подобрать хороший протез. У меня есть выходы на Штурмаера, это лучший мастер во всей Западной Европе, — начал Октавиан Доу, но Грэйвс прервал его, отрицательно покачав головой. Ни к чему. За время заражения маг отучил себя пользоваться левой рукой. Он всё ещё мог применять невербальные чары. При нём была его палочка, куда лучше стабилизирующая магию, чем наспех подобранная замена. Всё будет в порядке. По крайней мере, с этим.

***

Привыкший отдавать, а не получать приказы, Персиваль поначалу разозлился, но вскоре осознал, что каким-то образом Геллерт Гриндевальд спас его, буквально взяв за шиворот и зашвырнув обратно в жизнь. Сова с письмом прилетела в дом Октавиана Доу, и колдомедик передал конверт без обратного адреса своему пациенту. Послание было написано незнакомым почерком. В нем содержался адрес в Вене, куда Грэйвсу полагалось срочно прибыть на не-маговском поезде, предварительно посетив нескольких связных в Софии, чтобы получить документы и деньги. Сойдя с поезда, ему следовало отправиться в квартиру недалеко от Штефансплаца, где хозяйка сдавала комнаты, назваться ветераном войны и работником нотариальной конторы, внести задаток и плату за проживание. Двое других жильцов — люди Гриндевальда. Их приставили наблюдать за женщиной из не-магов и обеспечивать её безопасность и покой, скрывая свои магические умения. Предшественникам пришлось вернуться к делам. Замена была подобрана на скорую руку. Действительно опытные и талантливые маги не могли просто исчезнуть, оставив должности и семьи. Пришлось отправить недавних школяров. Энтузиазма и преданности у них хватало, а вот знаний и навыков — едва ли. Персивалю поручили обучить их основным аврорским контрпроклятьям и барьерной магии, показать куда смотреть и что не трогать, понаблюдать неделю-другую и ожидать дальнейших распоряжений. Еще не до конца оправившись после операции, Грэйвс приступил к исполнению. Он менял место жительства в четвёртый раз за достаточно короткий срок, но, кажется, начинал привыкать. Необходимость обживаться в незнакомом окружении и обретать новое отвлекала от постоянного ощущения утраты. В Вене у Персиваля совсем не было знакомых, он не понимал обращенную речь и был тем самым стереотипным иностранцем с брошюрой-путеводителем, что не найдёт без совета ни ратушу, ни нужник. Добрался кое-как, ориентируясь по указателям. Хозяйка, просто ткнувшая пальцем себе в грудь и назвавшаяся Зоряной, как оказалось, тоже была не местной. Она жила в Вене с конца весны вместе с тремя детьми на полном обеспечении под неусыпным тайным присмотром людей Гриндевальда. Язык знала на уровне нескольких базовых фраз, не имела никакой работы, да и жильё такого уровня получила не иначе как чудом. Грэйвс решил, что эта женщина состояла в родстве с кем-то из единомышленников вдохновителя революционного движения, кто ввиду исполнения особо важного поручения отсутствовал либо при ней, либо среди живых. Показав фальшивые документы и расплатившись за постой, Персиваль заселился в комнату размером с три его каморки в Софии. Квартира была обставлена до того богато, что подошла бы министру. Интерьер не поспевал за эпохой, тяжелая мебель и лепнина под потолком пережили добрую половину века, но прежние владельцы успели развесить по стенам модные авангардистские полотна и купить радиоприёмник. На кровати высились пуховые перина и одеяло, накрытые атласным покрывалом. Один из людей Гриндевальда, Фитцмер, был местным, второй, Новак, — англичанином. Толковые молодые маги с горящими глазами, они не очень-то были рады текущему заданию. Им хотелось в бой за свои идеалы, но приходилось убрать палочки и изображать не-магов, приглядывая за рутиной одинокой многодетной домохозяйки. Напряженная фигура в деревенском платье из грубой шерсти бродила осязаемым призраком из комнаты в комнату. Замирала у окна, стояла подолгу, положив ладони на живот, вздыхала и уходила в спальню. Садилась в гостиной и вышивала узоры на наволочках, пока их не набиралась высокая стопка, распускала нити, начинала снова. Стирала чистые вещи и готовила столько еды, что и детям, и квартирантам, и роте солдат сверху было не осилить. Среди богатого убранства ей было неловко. Она практически не пользовалась чужими вещами, лишь тем немногим, что, очевидно, привезла с собой. В этом поведении Персиваль узнавал черты потерянного воспитанника. Держалась женщина, однако, более стойко. Ни разу Грэйвс не видел Зоряну в апатии, никогда не слышал, чтобы она срывала злость на жильцах или отчитывала детей на повышенных тонах. Даже когда негодники ликовали над разбитой мячом супницей, никого не оттаскали за ухо и не отправили стоять на горохе. Приглядевшись к сорванцам, Персиваль понял, что двое старших — вполне обычные дети, но с младшим что-то было не так. Он не разговаривал, не реагировал на зов матери, не мог быть один, постоянно отираясь возле неё или поблизости от сестры и брата. Ему было около пяти лет, но он вёл себя как двухлетний. Кудрявый белобрысый мальчонка смотрел диковато, разбирая на пряди материнскую косу, пока она подшивала для дочери ночную сорочку. Он выглядывал из-за угла и срывался испуганным оленёнком, стоило повернуть к нему голову. Отправившись ночью по нужде, можно было приметить его истуканом застывшим у двери материнской спальни. Чаще других младший что-то разбивал, ломал и переворачивал вверх дном, хотя казался намного тише и примернее старших. Мать всякий раз прикрывала его в детской, когда в квартиру являлись посторонние. Казалось, опасения были напрасными. Никто не покушался на жизнь Зоряны или на её детей. За всё время пребывания Персиваль не обнаружил слежки или подозрительных предметов. Кроме детских шалостей, в квартире не бывало бед. Незадолго до отъезда Грэйвс был разбужен среди ночи перепалкой в столовой. Не требовалось ничего предпринимать, чтобы понять, кем был посетитель — лишь один человек мог пройти через барьеры, не потревожив маячки сигнальных чар. Точно так же он явился августовским вечером к директору Департамента магического правопорядка МАКУСА, чтобы сделать роковое предложение. Разобрать голоса было невозможно, но разговор шёл на повышенных тонах. Ругались долго. Персивалю показалось, что единожды он даже расслышал прозвеневшую пощечину, но так и не понял, кому досталось. Гриндевальд не казался человеком, способным ударить женщину из-за обычной истерики, но и тем, кто снёс бы такое не был. Как бывший аврор, Грэйвс привык действовать, разгребать чужое дерьмо и развязывать узлы конфликтов, пусть и не всегда поспевал до того, как одна из сторон, а то и сразу обе, превращались в остывающие тела. Нынешний он был лишен полномочий и связан по рукам и ногам. Не должно вмешиваться. Это не его дело. Маг заворочался на ставшей неудобной перине и отвернулся от стены. Хозяйка, должно быть, получила похоронку, и всего делов. Её супруг или ещё какой родственник оказался недостаточно хорош и сложил голову за европейскую магическую революцию. Прозаичный конец для ещё одного местечкового героического эпоса. Теперь Зоряне предстоит рассказать детям, что отец, дед или дядюшка не вернётся. Убили грабители, достали кредиторы, пырнул по пьяни приятель. А может, он отправился в кругосветное путешествие. Если не сожрут туземцы или тигры, лет через тридцать вернётся. Многим позже Персиваль думал, что Гриндевальд не похож на посыльного. Разве что, погибший был ему близок, как брат. Трудно было вообразить такого человека. К завтраку Зоряна не вышла. Не сговариваясь, жильцы решили пропустить трапезу. Предоставленные самим себе дети были растеряны, приставали к постояльцам, но взрослые только отмахивались и пожимали плечами, не разбирая бойкую незнакомую речь. Когда пришло время обеда, хозяйка по обыкновению отправилась на кухню, откуда вскоре принесла разогретую еду. Все собрались за столом. Старшие сорванцы похватали пироги, компенсируя пропущенный завтрак, младший соревновался с Фитцмером и Новаком в скорости поедания супа, а американец наблюдал за Зоряной. Она заплела косу, надела накрахмаленный передник и иногда улыбалась. Только потухший взгляд и краснота белков глаз выдавали истину. Персиваль так и не сумел понять, были ли пролиты слёзы облегчения, страха или неизбывной тоски по тому, кто оставил её.

***

Шло к зиме, когда дела в Вене были окончены. В вечер перед отъездом маг оставил вместе с деньгами пустой конверт со своим адресом в Софии на обеденном столе. Ещё с той ночи вынужденного невмешательства Персиваль хотел сделать это, хотя порыв и был иррациональным. Как будто после исчезновения Криденса ему полагалось чувствовать себя виноватым, и мозг старательно подстраивался под эту потребность, цепляясь за каждый мало-мальский повод. Быть может, его прежняя комната занята и придется искать другую. Или через неделю Гриндевальд опять решит воспользоваться его услугами и зашлёт на другой конец света, к тюленям да полярным медведям. Тогда Зоряна не сможет написать. Если, конечно, она вообще умеет писать, и сообразит обратиться к малознакомому иностранцу за помощью. Поразмыслив, волшебник наложил на конверт сигнальные чары, как могильщик, привязывающий нитку с колокольчиком к мизинцу мнимой покойницы. Когда конверт вынесут за порог, магия подаст знак. Там и нужно будет думать, что делать дальше. Без четверти семь, когда Зоряна и дети еще спали, Грэйвс простился со своими протеже, еще раз напомнил о том, что не следует хватать доставленную почту как удирающую шоколадную лягушку, пожал руку сперва Новаку, затем Фитцмеру, взял чемодан и побрёл к вокзалу. Добираться пришлось вновь тем же не-маговским способом, часами трясясь в купе с шумными попутчиками, которые то резались в карты, то утихомиривали хулиганистых отпрысков, то брались за плотно завёрнутую в газету вяленную рыбу, заполняя весь вагон ни с чем не сравнимым ароматом. Состав прибыл точно по расписанию. Пассажиры высыпали на перрон, как оловянные солдатики из ящика. После утомительного путешествия захотелось пройтись пешком, поэтому Грэйвс позволил людскому потоку вынести себя на проспект и побрел в сторону магического квартала. У порога уже ждали. С момента выписки из затхлого домашнего импровизированного стационара у Доу прошло не так уж много времени. Персиваль решил было, что колдомедик намерен лично убедиться в том, что редкий пациент всё ещё числится среди живых, но споткнулся в рассуждениях. Откуда британцу было знать, когда он вернётся? Стало быть, снова доброжелатели подсказали. Но к чему все эти хлопоты? — Чемоданы разберёте позже, друг мой, — Октавиан Доу сцепил пальцы за спиной и сделался похож на старого дворецкого в обнищавшем имении, который пусть уже и портит вид своей дряхлостью, и песком сорит, но поди найди ему замену получше за его-то скромное жалование. — Договоритесь о квартире, оставьте вещи и идите со мной. Грэйвс, уставший с дороги, пристально посмотрел в лицо собеседнику, силясь определить, стоит ли дело еще нескольких часов на ногах. Ничего не выдав мимикой, Доу сказал: — Вы обязаны быть там. Фраза была отчеканена по-армейски чётко и ясно, с силой, но приказа в ней не было. Так добрый волшебник под личиной неряшливого вида прохожего мог бы сунуть выигрышный лотерейный билетик в кармашек мальчишке-попрошайке, приговаривая: «Это твой единственный шанс, сынок». Кивнув, Персиваль заторопился покончить с делами и присоединиться к колдомедику.